***

Когда человек сидит на гауптвахте в одиночной камере, ему полагается думать. О том, как он здесь очутился. Прокручивать в голове события, искать ошибку. Представлять, что было бы, если бы он поступил иначе. Ни о чём таком капрал Хоуп не думал. Он книжку читал. Ту самую, от которой морщился инквизитор. И не верил ни единому слову. Он с трудом  научился когда-то читать книжки про мёртвых людей. Зачем тебе все эти герои-победители, если их уже нет и ничего они сделать не могут? Ему объясняли про «вечно живых» и про «извлекать уроки», но доходило слабо. В конце концов, он всё же научился читать эти длинные саги о храбрых и мудрых покойниках. От этого несложно было перейти к совсем уж чудаковатым книжкам – про выдуманных людей, которых вообще на свете никогда не было и быть не могло.  Эта книжка была как раз из таких. Совершенно глупая книжка. Но местами было занятно и всю дорогу – смешно, хоть вроде и страшные творились дела. Там, в этой глупой книжке, входил между двух крейсеров одинокий фрегат, успевал дать залп с двух бортов и проскочить. Там капитан Кондрат пинком открывал дверь в покои губернатора, где проводили еретический ритуал, и со словами «помяните мою матушку, безбожники», лупил из болтера. Его за это потом судили и отправляли на каторгу, а он с друзьями сбегал и уходил в пираты. Там наказывали предателей и оправдывали невинных... Боб не верил ни единому слову, потому что очевидная выдумка. А потом попугай Гораций с криком «прощай, родная, грустить не надо» влетел под нацеленный в капитана выстрел, и падало, кружась, в стальной колодец одинокое алое перо. И Боб чуть не заплакал слезами, так было птичку жалко. На этом самом месте в камеру вошёл сенешаль, увидел лицо заключённого, начал его успокаивать и разъяснять положение дел. Боб согласно покивал, намотал на ус, задал пару вопросов, а когда Дед уже уходил не удержался и спросил: – Вы мне не верите, да? Он знал, что сейчас видит обернувшийся от дверей Дед. Футфольское отребье, плохо выбритое, с кривой ухмылкой и затравленным взглядом. Забившееся в угол, неловко выставив плечо. У него почему-то болело под рёбрами там, куда его никто не бил. Он успел проклясть свой язык, потому что впервые в жизни увидел, как у взрослого сильного человека дрожат губы от обиды. – Идиот, – услышал Боб. – Тупица. Бестолочь. Да как ты мог... Впервые он видел, как Дед не находит слов. – Я думал... - виновато сказал Боб. – Думать, Хоуп - это не то, что ты умеешь. Ты прекрасно умеешь действовать по обстановке. Думать тебе ещё предстоит научиться. И читать для этого надо не романчики, – Дед презрительно тряхнул подобранной со стола книжкой, – а учебники. Как ты мог вообразить, что я поверю этому хлыщу, а не тебе! Дед был обижен, рассержен, он шипел как остывающие дюзы и был страшен как варп-прорыв, но Бобу хотелось смеяться. Он ждал, получит он романчиком по башке или сенешаль пожалеет книжку. Сенешаль пожалел. – Простите меня пожалуйста, – сказал Боб. – Мне ведь только это важно. Чтобы вы мне верили. Остальные пусть думают, что хотят.  Когда сенешаль ушёл, он опять не стал ничего вспоминать. Не стал гадать, как так вышло, что снова подвернулся ему на пути красавчик Албо-Росио. Чего тот красавчик хотел и можно ли было разойтись миром. Как говорил Бен: «история не терпит сослагательного наклонения». То есть: что было, то было. И молиться Императору он не стал. Не Его это сфера ответственности. А подходящего к случаю святого он припомнить не мог, да и не хотел. Он просто продолжил читать книжку. Оказалось, что Гораций выжил. Капитан уговорил медикуса сделать птице протез левого крыла и вставить искусственный глаз. Боб обрадовался за Горация, как за живого и настоящего. И был от души признателен неизвестному вруну-сочинителю за то, что тот не стал губить симпатичного придуманного попугая. А думать ему было не о чем, не о ком и незачем. Да особо и нечем. Пустота была в голове. Ему даже сны никакие не снились. А если он бормотал во сне «правый борт», так что вы хотите от человека после всех этих бесконечных допросов.