***

На танцы Евдокия не пошла.   Она успела привыкнуть к этой компании, они нравились ей: и девчонки, и парни... Она не хотела видеть, как они прячут глаза и заверяют её, что всё будет хорошо. Что сенешаль, конечно, заступится. Что лорд-капитан, конечно, проявит снисхождение из уважения к сенешалю. Короче – до смерти не убьют. Так только, шкуру попортят в очередной раз и с флагмана выкинут насовсем. Невелика потеря.   Они были бы очень милы и вежливы. Но Евдокия хотела запомнить их симпатичными ребятами, с которыми ей было легко и весело. Ей не нужны были ни их жалость, ни их деликатность. Они были для развлечения. Развлечение кончилось.   Поэтому вместо танцев она сидела в камбузе со старшим боцманом, дожидавшимся, когда Мама Кок закончит разговор со старостой пустотников. Они там затеяли гнать новое пойло для братвы – на сухарях и плесени. Торговались, что можно выпросить у начальства, а на что придётся скинуться.    – Два рычага! – боцман старался ворчать так, чтобы эхо не гуляло по камбузу.   Вид у него был убитый, а речь сильно замедленная.   – Ладно, не два. Три. Целых (пауза) три (пауза) рычага: это много (пауза) для одной дворянской (пауза) кучерявой башки. Его потому ведь и определили в щитовую. Что там дежурному офицеру делать ни(пауза)чего не надо. Только во время боя. Щиты поднял – щиты опустил. Центральный рычаг. Всё!   Звякнула испуганно миска. Боцман вздохнул и отхлебнул рекаф из здоровенной кружки.   – Сахарку добавить? – спросила Евдокия.   Ещё три комка рыжего янусского сахара булькнули в боцманскую кружку к тем пяти, что там уже были. Приберегать запас теперь не понадобится.   – Редко когда, – продолжал боцман, – надо щиты на один борт. Всю мощность. Второй борт открытый остаётся. Тогда – правый или левый рычаг. Всё. Три (пауза) рычага. Что там можно попутать? Где там можно проявить инициативу?   – Вот он и соскучился, – заметила Евдокия.   – Да убрали бы его вообще отсюда (пауза) совсем.   – Вообще совсем – отставка с флагмана, – объяснила Евдокия очевидное. – Позор и унижение, если не предложить очень важную должность. Кому он сдался на важной должности. Лишний человек. Вот и замели его под ковёр.   – Вот под ковром и хрустнуло (пауза) громко.   – Только не его кости.   Евдокия рекаф не пила. И вообще в руки ничего не брала. Лучше не надо.   – Может, леди эту попросить заступиться? – предложил боцман.   – Вот она всё бросила, юбки подобрала и понеслась вприпрыжку. Плебей отпиздил красавчика-аристократа. Как думаешь, что с её точки зрения надо сделать?   Ей хотелось сходить к леди Кассии. Посмотреть ещё раз на яблоко. Но не хотелось выслушивать наставления. Тем более не хотелось о чём-то просить,  ставя белобрысую леди перед выбором между покровительством бедным и сословной солидарностью. А ещё Кассия добрая девчонка и будет искренне переживать. Толку с этого всё равно никакого, как бы хуже не сделала. Пусть пишет свои картины и смотрит в свой варп спокойно. Там нет ни дворян, ни плебса, одна только мерзость и жуть.   – А второй пакет для кого? – спросил боцман про не забранные булочки.   – Для Инквизиции.   – Ишь ты. Тоже человек – мучное любит. Так может, ты того... попросишь его? Может у него там, в щитовой, прослушка стояла...   – Ты что, больной? – раздражённо сказала Евдокия. – Если его записи понадобятся, их у него попросят, не волнуйся. Только они не нужны никому. Ты представь этот хай всепланетный: лорд-капитан травит даргонусское дворянство псами инквизиции! Мы все под колпаком! Да там все благородные жопы возгорятся в тот же момент так, что никакой инфернус не погасит.   – Да горели бы они уже синим пламенем...   – Ну да, ну да. Особенно сейчас, когда мы лезем в заварушку на Евфрате. Вот самое прямо время.   – Откуда про Евфрат знаешь?   – Я по твоему слепая, глухая или тупая?   – Хоррррошая... – услышали они.   На пороге камбуза стоял капитанский попугай.   – Кыш отсюда, – сказала ему Евдокия.   Попугай переступил с ноги на ногу, помотал башкой.   – Корней хороший... – сообщил он.   – Корней, – сказала Евдокия, – сковородку в рыло выпрашивает. Тут кухня и чисто. Вали отсюда, пернатый.   Тупая птица то ли хмыкнула, то ли курлыкнула, но не ушла.   – Ты осторожнее, – заметил боцман, – он всё же самого лорда-капитана дружок.   – Вот и славно...   Сковорода грохнула в пол в том месте, где секунду назад стоял попугай, эхо пошло по коридору, мешаясь с хлопаньем крыльев. Увернулся. И сковороду уволок. Видимо, как вещественное доказательство. Ябедничать полетел, не иначе.   – Ну ты, мать, даёшь, – уважительно сказал боцман. – Хорошо, он боевой, будь комнатный, не жить бы ему. Полегчало?   – Нихера.   Боцман побрякал ложечкой в рекафе, вздохнул:   – Он, лорд-капитан, может, разберётся...   – Да не будет он разбираться! Ему сейчас надо показать всей этой шобле, что он их любит, ценит, уважает и никому в обиду не даст. Офицерьё здешнее тоже должно спать спокойно. И видеть сны про Евфрат, а не про то, как им морды чистят. Один капрал за такое дело – невеликая цена.   – Так это всё же дедов капрал.   – Тем более!   – Ты куда? – спросил боцман, видя, что она направилась к выходу.   – Плясать пойду, – ответила Евдокия. – Сам видишь: беда у меня. Ухажёра замели, надо нового искать.   Боцман только вздохнул ей вслед и остался ждать Маму Кока. «Через неделю, – подумала про него Евдокия, – ты будешь уже говорить, что всей правды никто не знает, мог ведь и перепутать, и вообще: раз наказали, значит – было за что. Спорим? Через неделю».   Толкаться на танцполе ей вовсе не хотелось, она пошла к келье Ульфара. Там уже всё закончилось, но её по привычке пустят. Ангелу нет дела до их склок и до их танцев. Можно будет повторить шаги. Это всегда помогает, когда на душе скверно.   По пути её в первый раз спросили: «Что отдашь, чтобы знать, что будет?» Она ответила, как учила прабабка: «Ничего не отдам». И добавила: «Я глупая. Знание мне ни к чему».