***

Чижик тащил за хвост дохлую крысу. Крупную, из трюмных.   Чем выше ярус, тем мельче крысы. Самые мелкие, говорят, живут под крышей собора. Они там размером с ноготь.   Это Боб рассказывал. Ничего такого смешного он ей больше не расскажет.   – Даже не думай, – строго сказала Евдокия, не здороваясь. –  Даже не думай совать это лорд-капитану под кровать.   – А в лохань? – уточнил Чижик. Это он так назвал, видимо, ванну в покоях. Хотя у лорда-капитана там, наверное, бассейн. Надо же ему где-то плескаться со всякими шлюхами, вроде леди Джай.   Понимать Чижика обычно было сложно, говорил он невнятно и на своём местном наречии. Но он понимал человеческую речь хорошо. Когда считал нужным.   – Нельзя в лохань, – строго сказала Евдокия. - В утилизатор это можно выбросить. Нужно. И очень хорошо вымыть руки. С мылом вымыть.   Чижик скорчил рожу. Это всегда было что-то невероятное: при его роже, ещё и что-то корчить. У него были очень сообразительные глазёнки. И большие, когда не заплывшие фингалами, хотя скошенные и со сросшимся внутренним уголком века.   – Скажи своим, – сказала Евдокия, глядя в эти бесстыжие глазёнки, – чтобы прекратили шалить с вентиляцией. Ладно, они поджаривают Албо и морозят лорд-капитана. Но у нас-то на камбузе духота – это за что?   Глазёнки стали озадаченными.   – Мы тут все в одной лодке, – объяснила Евдокия. – Твои старшие должны понимать. Пусть заканчивают свой саботаж, пока до них с дубинками не добрались. Так и передай.   Чижик кивнул: передам. Глаза у него стали грустнющие и Евдокия погладила его по бурому ёжику на голове:   – Забегай ко мне на камбуз. Только мойся, понял? Чтоб грязь не таскал...   Вот это было лишнее конечно. Судя по тому, как вспыхнули глазёнки Чижика. Не хватало ей ещё сопляка-ухажёра. Причём – безухого. Драть есть за что, а нечего. Очень неудобный для воспитания ребёнок. Но надо будет заняться. Ему тоже плохо сейчас, он друга теряет.   Не потеря ей была тяжела. А то, про что она объясняла Сестре и боцману. Никто не узнает уже, что там было на самом деле. Потому что это не важно. Какая, в-сущности, разница, кто там кому что сказал... Важно, что скажут теперь.   *** Ангел Императора господин Ульфар дулся с Малявкой в картишки и как всегда проигрывал. Боб объяснял: специально поддаётся. Ему несложно. Ангелы соображают и считают куда быстрее людей. Не может быть такого, чтобы мелкая соплячка, которую Ангел когда-то подобрал на Футфоле и оставил при себе, могла его обыграть. Это она и сама понимала, но Боб ещё очень смешно рассказывал, как Малявка подкупала Ангела сухарём, чтобы тот её не ел.   Ничего он ей больше не объяснит. И не расскажет никаких забавных историй.   Малявка гордо шлёпнула свою маленькую карту на здоровенную, по ангельской руке, карту соперника и цапнула выигранный леденец. Господин Ульфар пошёл возиться со своим доспехом, а Малявка увидела Евдокию, посеменила к ней, протянула лакомство:   – На!   – Поздороваться, – сказала Евдокия. – Здравствуй, Галадриэль.   – Драсть, Докия.   Малявка сделала неуклюжий книксен. Евдокия показала как надо и поправила косолапые ступни. Со второго раза у Малявки почти получилось.   – Там тётя красавица! – сообщила Малявка, тыча пальцем туда, где стоял у окна белый рояль. – Мотрит. Евдокия глянула и разозлилась. Прислонившись задницей к инструменту, стояла леди Джай и пялилась на звёзды. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас видеть эту дамочку. Леди из этой дамочки была – как из Евдокии страж Кустодес. Шумная, болтливая, гладкая наглая тёлка зрелых лет. Девочки ненавидели её примерно за всё и завидовали примерно всему. Евдокия ненавидела только за то, как смотрит Хоуп и завидовала только умению танцевать. Когда эта «леди» начинала двигаться, Евдокии сначала казалось, что она сама зря потратила время на уроки, а потом хотелось повторять до бесконечности, пока не получится, как у этой... Хейдари, вспомнила Евдокия. Её зовут Хейдари. Но обычно её не зовут, она приходит сама. Вот ведь шалава шалавой, а всё отдать за то, как она держит ритм. Хейдари как раз начала. Отошла от рояля, встала спиной к зеркалам. Майка, лосины, юбка – чистая условность, чтоб было, чем потрясти. Туфли с тупым мыском на невысоком каблуке. Вороные патлы собраны в небрежный узел. Пальцы механической руки защёлкали, отмеряя медленные такты. На двенадцатом счёте стукнул каблук. Туфли у неё были с подковками. Малявка восторженно охнула и потащила Евдокию поближе: «мотреть тётю». Тётя, между тем, делала что-то, чего Евдокия раньше не видела. Без музыки. Только стук каблуков, хлопки и щелчки пальцами. Это сложно было назвать красивым. Но это было интересно. Малявка, конечно, тут же кинулась повторять, кривляясь и притопывая. Евдокия не удержалась, поправила: вот так. Вот так стоят руки и кисти – как цветы, они открываются и засыпают, сворачиваются и разворачиваются, видишь? Посмотри на тётины ручки... Не переноси вес, стукнула ножкой, убрала... Теперь шаг, спинку держи. Хлопай со мной. Вот так... Малявка слушалась. Ритм она всегда ловила хорошо и уже начала повторять простенькую связочку на четыре шага. Это было забавно: чёрная злая женщина и пухленькая довольная Малявка, уверенная, что она тут лучше всех танцует.   Господин Ульфар, заметила она, глянул: чему там учит его бесценную Малявочку сомнительная особа. Вмешиваться не стал, то ли не усмотрев ереси, то ли положившись на Евдокию.   Хейдари не притворялась, что не видит их. Она правда не видела. Руки плели кружево, ноги ступали по полу будто по краю пропасти. Движение рождалось где-то внутри, вырывалось рваным пульсом, собиралось в чёткий контур. Из под каблуков рванулась бешеная дробь. Вскинулись и упали руки. Хейдари замерла.   Лицо у неё было усталое, недовольное и разочарованное. Не получается, поняла Евдокия. Не выходит, как она хочет. Протез не успевает. Его хватает для боя, но не хватает для танца.   Хейдари заметила их с Малявкой, улыбнулась обычной своей притворно-жизнерадостной улыбочкой. Кивнула Евдокии, защебетала с мелкой: ой, а кто у нас так красиво танцует... Она уже почти восстановила дыхание, только капельки пота остались в вырезе майки и над верхней губой,  уселась прямо на пол у рояля, похлопала Малявке, похвалила и отправила показывать дядюшке Ульфару.     – Здесь никто не танцует хондо, – сказала она устало.   – Куртку набросьте, – сказала Евдокия. – Вы разогрелись, а тут сквозит.   Хейдари махнула рукой, но потянулась всё же к куртке, валявшейся тут же на полу. Достала наушник-ракушку, протянула Евдокии на ладони:   – Вот послушай. Просто послушай, как она поёт.   – Что там?   – Саэта.   В наушнике брякали струны и хрипло кричала женщина. Крик, жаркий, сухой и пыльный, как грунтовая дорога, мало напоминал пение, но что-то внутри разжалось и тепло пошло по спине. Евдокия непроизвольно отстучала носком ритм, щёлкнула пальцами. В крике была тоска, окончательная и безысходная.   Хейдари поднялась одним движением, ленивым, но сразу напоминающим, что обычно у неё на поясе кобура с двумя пистолетами.   Евдокии показалось, что её опять спросили, но она не услышала вопроса. Хрипло кричала женщина, брякали струны.   – Если он поведёт себя глупо, его отправят в штурмовой отряд, – Хейдари стояла, снова прислонившись к роялю и глядя в окно, говорила медленно и спокойно, без обычного своего жеманства, об очевидных вещах. -  Если разумно – выпорют и найдут место на другом корабле, где он будет полезен и незаметен. Кузьма... лорд-капитан не склонен разбрасываться людьми. Если он сорвётся и наговорит ерунды, Кузьма... Лорд-капитан вынесет ему смертный приговор. Тогда я встану на колени и буду умолять пощадить бедного голубоглазого юношу, Кузьма согласится. Этот исход был бы самым интересным: много шума и сплетен. Про юного голубоглазого капрала уже никто и не вспомнит.  Будут говорить про меня, что я шлюха, про него – что он подкаблучник. Он приведёт себе грудастую тётку. Мы с ним поссоримся, потом помиримся...   Евдокии понравилось, как она говорит. Не что – это было понятно и без неё, кроме последней истории со скандалом – а как говорит. Как о чём-то, что нравится кому угодно, но делать придётся ей, хотя ей это совершенно не нравится. Умею не значит – люблю. Как о чём-то, что вообще не стоило бы делать, но так уж паршиво устроен этот паршивый мир.   – Вы с ним не спите, – зачем-то сказала Евдокия.   В наушнике кричала женщина. Хейдари хохотнула:   – С которым из двух?   – С капитаном.   Хйдари уже откровенно расхохоталась, как-то очень искренне и весело, как не смеялась обычно:   – Ох, милая! И если бы ты знала, КАК он мне когда-то отказал... Это был самый смешной и милый отказ в моей жизни... Нет. Не говори никому, всё равно никто не поверит. Надеюсь, ты веришь, что с твоим другом я тоже не...   – А вы верите, – спросила Евдокия, возвращая наушник, - что мой... друг перепутал приказ?   – Нет, – сказала Хейдари серьёзно, - Не знаю, шерин, говорил ли он тебе, но он служил в гвардии. После этого право-лево не путают. Я не верю, я знаю по опыту.   – Евдокия!!! – услышали они возмущённый выкрик Янриса Денрока от дверей.   Он топал к ним по лестнице, кажется, даже не поприветствовав Ульфара, пыхтя от возмущения и крутизны ступенек.   – Евдокия! Вы пропустили урок! Это недопустимо!   Между реверансом и книксеном Евдокия выбрала всё же книксен.   – Добрый вечер, господин высокий фактотум. Мы договорились, что я присутствую на уроках, чтобы у капрала Хоупа была партнёрша подходящего происхождения. Его нет, мне не следует посещать занятия.   Янрис брезгливо сморщился и поджал губы. Хейдари ухмыльнулась и за его спиной протезом показала Евдокии: молодец!   – Вы... Вы... Как вы можете... Вы не имеете права манкировать занятиями... Вы...   Янрис Денрок был возмущён и расстроен, он искал нужные слова. Посмотрел в сторону Ульфара и Малявки, нашёл.   – С кем я, по вашему, буду показывать им новые фигуры? Вы нужны мне как ассистентка! Если угодно, я готов оплачивать ваши услуги.   – Сколько? – спросила Евдокия, не задумываясь.   – Вот! – почуяв родную стихию, Янрис заулыбался. – Это уже деловой разговор. А сколько вы хотите?   Леди Джай за его спиной семафорила на языке глухонемых: «не продешеви». Откуда-то она догадалась, что Евдокия эти жесты понимает.   Можно было не стараться. Она не хотела больше появляться на танцах и просто назвала ту сумму, которую, как она знала, получал за уроки самый крутой танцмейстер в столице. Чтобы Денрок обозвал её уже неблагодарной нахалкой и отстал.   – Отлично! – просиял Янрис. – Договорились!   – Вы шутите, – сказала Евдокия. – Какой из меня учитель.   – О, шерин, – включила привычный сладкий голосочек леди Джай, – разве не ты только что добилась от маленькой косолапой толстушки вполне приличной сапаты?   – А, ну да, – Евдокия невольно улыбнулась, вспомнив, как потешно топает Малявка, – сама не умею, зато других научу.   – Хочешь, – спросила Хейдари, – я обучу тебя хондо... – оценила выражение лиц, криво усмехнулась и добавила, – только этому, клянусь.   – Звучит заманчиво, леди Джай, – поклонилась Евдокия. – но мне кажется, это немного не мой стиль. Это как если бы... Как если бы господин Денрок вдруг начал танцевать карапет...   Она не успела извиниться за неудачное сравнение. Янрис возмущённо фыркнул:   – Вы полагаете, я не умею?!!   Толстяк подхватил Хейдари за талию и потащил на круг, считая вслух. Сверху послышался пронзительный восторженный визг Малявки и довольное уханье Ульфара. Это было и правда смешно: Янрис, во всех своих кружевах и со всем своим пузом, Хейдари, чёрная и растрёпанная. Он чуть утрировал движения, выполняя их с подчёркнутым старанием и с очень серьёзной миной. Она делала ему влюблённые глазки.   – Ну? – спросил Янрис, остановившись и картинно чмокнув Хейдари в щёчку,  – Как вы находите моё исполнение?   – Годится, – как можно солиднее кивнула Евдокия, давясь смешком.   Они двинулись к выходу, оживлённо обсуждая разницу между танцами народными и салонными, когда услышали:   – Прочь отсюда, пёс. Ты не умеешь танцевать. Тебе нечего здесь делать!   В дверях стоял совершенно неуместный здесь инквизитор. Евдокии стало холодно и неуютно. Игнорируя возмущение хозяина, дознаватель кивнул всем троим и обратился к Евдокии:   – Как вы себя чувствуете?   Вид у него, был такой, будто он восстанавливает дыхание и срочно возвращает на место своё обычное выражение лица. Будто он бежал сюда и будто о чём-то беспокоился. С поправкой на его обычный вид.   – А как ты думаешь она должна себя чувствовать, шерин?! – ответила за неё Хейдари, – Ах, да! У кого я это спрашиваю?..   Они как раз подошли к выходу, помахали Ульфару и Малявке, и дознаватель посторонился, пропуская их.   – Корней просил передать вам свои извинения, – сказал он Евдокии, с обычным своим лицом и обычным тоном. – Сковороду я уже вернул на камбуз.   Хейдари подняла брови, но спрашивать ничего не стала, сказала только язвительно:   – До чего докатился слуга Золотого Трона. Бегает на посылках у капитанского попугая.   – Корней – едва ли не самое разумное существо на борту, леди, – отмахнулся от неё инквизитор.   Они распрощались и разошлись так, будто не происходило ничего странного. Янрис напомнил напоследок, что ждёт её на занятии и строго потребовал не забыть. Хейдари сказала воспитательным тётушкиным тоном:   – Непременно ходи на танцы, шерин. Что бы ни случилось. Даже если весь мир будет гореть и выворачиваться мехом внутрь. Такая девочка, как ты, шерин, должна ходить на танцы.   По пути домой Евдокия вспоминала слова Янриса, что движения имеют своё значение и думала, что могут значить все эти дроби, всплески рук и мелкие движения кистью. О чём кричала хриплая женщина, и что значит слово «саэта». Ничего интересного в голову не пришло и она перестала думать.   В комнату к ним набилось, как это часто бывало, полно народа.   Ей рассказали последнюю то ли новость, то ли сплетню: что то ли сенешаль едва не зашиб Сестру Ардженту, то ли та его едва не застрелила. Но точно, что оба живы. «Значит, не хотели убивать, – сказала Евдокия. – Иначе живых бы не было».   Девчата просили её погадать. Она сказала: нельзя мне, сами гадайте. И завалилась спать, не разгоняя компанию. Было спокойнее от того, что они балагурят вполголоса.   Они раскидывали карты, звякали чашками, бренчали ложечками. Спорили о значениях карт. Переспрашивали её, что значит пятёрка лепестков или девятка клинков. Она ворчала: ничего не значит, весь расклад читать надо, а не отдельную карту. Потом они перестали её тормошить и она начала задрёмывать.   Они бросили карты и стали лить воск. Хихикали над блюдцем, изощряясь, кто увидит самое неприличное. Рассказывали шопотом похабные анекдоты. Астарта, похабных не знавшая, в сотый раз рассказывала один из бесчисленных анекдотов про тупицу Бобби: «Если у тебя было три яблока и некто взял у тебя одно»...   Евдокия засыпала. В полусне её в третий раз спросили: «Что отдашь, чтобы знать, что будет?» В третий раз она ответила: «Ничего не отдам». И добавила: «Я жадная. Ничего я вам не отдам». Чей-то знакомый голос, ей показалось, что инквизитора, подтвердил: «Правильно». И другой, его голос, добавил: «Без сопливых скользко». Она заплакала и заснула.   Ей снилось яблоко. Оно ничего не значило. Просто снилось.