***

Бенджамен Мария Аммос Зауэрбек пудрил уши. Он всегда это делал перед встречами с тётушкой Иокастой, которых старался избегать. Шутки про тётушкину дубинку Мастера Дисциплины и способы её применения преследовали его всё время службы на флагмане. Три четверти из них сочинил он сам. Нежнейшая высокосортная крем-пудра легко накладывалась и так же легко потом снималась. Дафна знал толк в косметике. Когда они расселялись по трое, не было сомнений, кто будет третьим в их с Хоупом комнате. Только они могли философски относиться к длинным белокурым волосам, неизбежно порой оказывающимся на одежде. А значит, могли неограниченно пользоваться консультациями умницы Дафны по части гардероба, ухода и женской психологии. Его специфические методы съёма не годились больше никому, но девицы выбалтывали «другу-гею» достаточно любопытные вещи. Сейчас умница Дафна болтался где-то с  очередной пассией, которой как раз собирался открыть страшную тайну подлинной своей сексуальной ориентации. О близком визите тётушки догадаться было не сложно, а встречаться с ней Дафна хотел не больше, чем любой в экипаже. Встреча с Мастером Дисциплины – дурная примета. Ногти Бенджамен Мария Аммос Зауэрбек уже привёл в порядок. Оставалось соорудить на скорую руку небрежно растрёпанную причёску. Тётушку романтические вихры на голове племянничка раздражали, а пенка для волос у Дафны была отличная. Буквально четверть часа и всё улеглось как надо. Он как раз застёгивал верхнюю пуговицу сюртука, когда услышал: – Прихорашиваешься? Тётушка была как всегда внезапна и как всегда предсказуема. Дубинка, как всегда, была при ней. Шесть футов мускулистой бронзовокожей красоты, упакованные в армейскую броню, украшенные табельным оружием и элегантным аугментом нижней челюсти, заняли собой не меньше трети комнаты. Тётушка была, как всегда, недовольна. Оставалось только сложить руки в элегантную аквилу, как учила нянюшка. Раз: локти от корпуса, ладони раскрываются на собеседника. Два-три: ладони укладываются одна на другую напротив сердца, пальцы максимально раскрыты. Четыре: изящный наклон головы. – Император защищает, тётя. Её это всегда бесило. Сама она складывала аквилу по армейски, ладони лодочкой, локти прижаты, рубленые движения. – Император защищает. Почему-то вспомнилась плебейская манера Хоупа: руки ладонями к себе, коротким движением вниз навстречу друг другу, пока не сцепятся, будто прикрывая пах, и потом разворот большими пальцами вверх где-то у солнечного сплетения. Бенджамен сел и жестом пригласил тётю располагаться. Не желая присаживаться на аккуратно по-солдатски застеленную кровать или сбрасывать модный журнальчик с кровати Дафны, тётушка подтянула хлипкую табуреточку, уселась и с места взяла грокса за ноздрю: – Правый или левый? – Разумеется, левый, тётушка. Нет необходимости меня проверять. – Ты точно слышал? Бенджамен невежливо проигнорировал бессмысленный по содержанию вопрос и поинтересовался. – А что говорит капрал? – Упирается, что приказ был – щиты на правый борт, и что он передал его точно. – Вы, вероятно, не были достаточно убедительны? У тётушки округлились глаза. – Мне казалось, ты поладил с этим... – С этим плебеем? Тётушка, не вы ли меня неоднократно предупреждали? Не вы ли мне все уши, простите, прожужжали, как опасен избалованный и распоясавшийся простолюдин? Теперь-то что вас шокирует? – Меня трудно шокировать, – степенно сказала тётушка, – но безразличие и цинизм вашего поколения иногда всё же поражают. – Так что там с показаниями? – Ты можешь мне не верить, дорогой племянник, но наша задача была не выбить нужные показания, а установить правду. – И что же у нас в данный момент правда? – иронически поинтересовался Бенджамен. – Я вот думаю... Может быть, он сказал «левый», но теперь твердит «правый» потому, что покрывает сенешаля... Вот теперь округлились глаза у Бенджамена. Причём, без всякого притворства с его стороны. Он не стал искать дипломатических оборотов и спросил: – Тётушка, вас покусал Албо-Росио? Зачем вы всё усложняете? – Возраст сенешаля, сильное напряжение от того, что ему пришлось занять капитанский трон... – тётушка Иокаста поглаживала дубинку жестом почти непристойным, -  это могло привести к критической ошибке... Лёгкий румянец негодования был бы сейчас вполне уместен. Но Бенджамен предпочёл сделать глубокий вдох и обмахнуться как веером модным журнальчиком. Грудастая девица на обложке изогнулась ещё похабнее, чем то было изначально. Тётушка неодобрительно сморщилась. – Тётя... Вы очень много времени провели на флагмане. Вы очень давно не были в свете. Поверьте, драгоценная моя, интриги – это не ваше. Я понимаю... ваше беспокойство о здоровье сенешаля. Я его даже где-то разделяю. Но поверьте мне, обожаемая тётя. Сейчас совершенно неподходящий момент. – Я хочу лишь блага для династии. – Нет, тётушка, – пропел Бенджамен своим самым сладким голосочком, – вы в роли сенешаля не будете благом для династии. Просто потому, что лорд-капитан так не считает. Я молю вас, тётя! Я просто заклинаю вас! Будьте осторожнее! Если лорд-капитан услышит хотя бы намёк... если он поймёт, что намёк сделан вами... лорд-капитан оторвёт вам... нам... всё, что только можно и нельзя. Остальное же – выкинет за борт. Я не хочу за борт, тётя. Хотите, я встану на колени и буду умолять вас оставить всякую мысль о том, что сенешаль мог ошибиться? – Я тебя проверяла, придурок, – устало вздохнула Иокаста. – Только такие циники, как вы, молодёжь, могут поверить, что я буду копать под своего учителя. Под человека, которому так многим обязана. По тону голоса и по тому, что она отложила дубинку завозилась, устраивая седалище поудобнее на шаткой табуреточке, можно было предположить, что сказала она правду. Это было хорошо. Ещё одну интригу пустяковое дельце со щитовой могло не выдержать и сорваться в неуправляемый штопор. – Плохо уже то, что лорд-капитан вообще влез в это дело, - проворчала тётушка, - Можно было оставить его на усмотрение моё и сенешаля. – Обратный порядок, тётя. Тётушка только сверкнула глазами. Невероятно эффектно она умела это делать. Бенджамен мечтал научиться так же, но подозревал, что всё дело в ярком контрасте белка и смуглой кожи. – Лучше посплетничаем, тётушка, – предложил он примирительно. – Ходят слухи, что Хоупа допрашивал инквизитор... – Враньё, – фыркнула тётя. – Разбирательство будет публичным, запись пойдёт потом на Даргонус. Этот хмырь с розеттой сразу сказал, что последствия его методов на публику не показывают. – Но он ведь, кажется, ещё и немного телепат? – Он сказал, что в мозгу плебса отличить правду от лжи невозможно, – в голосе тётушки слышалось уважение к чужой компетентности, – люди такого сорта живут как бы в полусне и сами верят в свои выдумки. – Надо же, – восхитился Бен. – Даже не думал об этом под таким углом. Всё же вы – профессионалы. – Но про дверь в щитовую этот профессионал всё же спросил. Был всего на одном допросе мимоходом, но ведь успел... пришлось занести в протокол. – Можно убрать. – Он-то знает. – Да, это досадно. Тётушка... – Бенджамен старался говорить как можно тише и вкрадчивее, как с норовистой лошадью. – Я хотел бы знать... Меня, к сожалению, вызовут на разбирательство. Вопрос с открытой дверью может всплыть. Тётушка... Ради всего святого, скажите мне, вас ведь не покусал Албо-Росио? В прямом смысле этого слова? Тётушка дёрнула ворот, прикрывая едва видимый укус, и одновременно рванулась вверх и вперёд, отбрасывая несчастную табуреточку. Бен отличался скоростью реакции. Он увернулся от оплеухи, нежно поддержал тётю под локоть и шепнул в горящее смуглое ухо: – Это означает «нет»? –  Ублюдок! – Отнюдь. Я законное дитя своих родителей. – Как ты смеешь! – Простите меня, тётушка. Но этот... член в позументах способен вскружить голову почти любой женщине. Я должен быть уверен, что нет даже намёка на какую-то вашу связь с этим... напомаженным жеребцом. Только тогда я смогу спокойно сказать правду, если уж до этого дойдёт. От тётушки пахло металлом, оружейной смазкой и духами "Цветы юности". Бенджамен подумал, что надо зайти к Брунгильде. Вспомнить бы только, на каком этапе ухаживаний они находятся. Кажется, ему надо рассказать ей свой сон и попросить его истолковать. – Член в позументах... – тётя слегка успокоилась. – А ведь он когда-то тебе, помнится, нравился. – Я был юн и наивен. Вы мне, тётушка, тогда тоже нравились. В определённом смысле. Она даже не рассердилась. Хохотнула, вернула на место табуреточку, снова уселась. Железная воля, другой бы давно предпочёл кровать. – Он мне ещё говорит, что я усложняю. Глупыш. Маленький лопоухий сплетник. Нет. Албо-Росио ждал не меня. Но всё равно будет скверно, если это вообще всплывёт. – Всё равно этого будет мало, чтобы его признали не пострадавшей, а виновной в чём-то стороной. – Ты знаешь, что он тут городил? Что сенешаль нарочно подослал к нему капрала с неверным приказом! Что капрал нарочно перепутал приказ, чтобы выставить его виноватым! Я вот думаю... Ведь последнее, что вы слышали в щитовой было то, что сенешаль на мостике, а лорд-капитан где-то в отсеках правого борта... – Не нужно, тётя, – сказал Бен, как можно мягче. – Предполагать, что Албо-Росио таким причудливым образом пытался устранить Вольного Торговца, могут только уж совсем большие фантазёры. Не нужно так усложнять. Но вы правы в одном. Скорее всего, всё дело было именно в этой незапертой двери. Он испугался возможного наказания и раздул скандал вокруг якобы неверного приказа. Капрал был обречён на наказание в тот момент, когда вошёл в щитовую. – А ведь когда-то он тебе нравился... – задумчиво повторила Иокаста. – Я взрослею, тётя. – Я про Хоупа. – Ах, это... Давайте рассуждать, тётя, - он поставил на стол пудреницу, – вот это – Албо-Росио. Вот это, – он поставил бюстик Примарха, – сенешаль Версерян. Вот это, – между пудреницей и бюстиком встала болтерная гильза, – капрал Хоуп. Сенешаль Версерян не мог допустить ошибку. Это константа. Албо-Росио мог всё, что угодно. Но ни небрежность в несении службы, ни даже недоказуемое обвинение в предполагаемом покушении не могут повредить ему так, чтобы он стал виновной стороной в глазах знати Даргонуса. Вы это знаете, я это знаю, лорд-капитан это знает. Из трёх остаётся один. Он взял болтерную гильзу и протянул её тётушке. – Вот он. Он совершил ошибку. Албо-Росио будет пытаться увидеть в ней преступный умысел. Он нацелен на максимальный шум и максимальное внимание к своей персоне. Он набирает очки. Но это слишком сложно и слишком глупо. Для преступного умысла нужен преступный ум. Какой ум может быть у плебея. Это была ошибка. Всё просто, тётя. Тётушка вертела в пальцах болтерную гильзу. – С этим плебсом, – проворчала она, – вечно какие-то неприятности. Думаешь, он сообразит изменить показания во время разбирательства? – Не знаю, тётя. В целом, он неглуп. Для человека его происхождения. – Правый или левый? Они посмотрели друг другу в глаза специальным долгим взглядом, которым умеют смотреть все представители благородных семей. Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, что оба мы знаем. Никому из семьи Зауэрбеков сейчас не стоит идти против течения. Бенджамену нет никакого смысла идти против Албо-Росио, которого обожают все его даргонусские приятели. Связи, договорённости, влияние, хрупкое единство аристократии перед угрозой тирании Вольного Торговца. Нужно сделать простую понятную и правильную вещь для общего спокойствия. Все мы здесь взрослые люди. – Левый, тётя. Император защищает. – И всё же, – обернулась Иокаста от дверей. – Я поражаюсь равнодушию и цинизму вашего поколения. – Если вас это утешит, тётя, я плохо спал этой ночью. – Император защищает. Бенджамен Аммос Мария Зауэрбек проводил тётушку и пошёл к соседям, относить Брому его табуреточку для опытов и забирать нормальные прочные стулья.  Он был твёрдо намерен поступить правильно.