Эпилог

– Ты это... – сказал он. – Тебе же полтора года всего тут осталось. Вернёшься на Даргонус. Починишь спину. Корсет, кстати, силовой – это тема. Вот... пекарню откроешь, да? Ты, если что, помнишь ведь, к кому можно обратиться? Ну... Не мне тебя учить. Есть такой вариант ещё – к родне Бена наняться. Ты, наверное, не захочешь... Но имей в виду, если что. Он предлагал. Говорил – для экономки лидерских качеств с запасом. Вот... Я к чему....  Ты же там найдёшь себе кого-то, да? Ты красивая, ты всем нравишься. Обязательно посватается кто-то. Может быть, богатый даже. Вот... –А, – сказала она, – ну, да... Полтора года всего осталось. Я вернусь на Даргонус. И ты станешь свободен. Тебя, наверное, сделают боцманом. Словарный запас позволяет. Там новый корабль как раз скоро со стапелей сойдёт. Сенешаль тебя очень ценит. А у сенешаля много всяких пра-пра-правнучек. Он тебе какую-нибудь подберёт. Войдёшь в хорошую семью... Всё у тебя устроится. Молчание. – Я знаю слово, – сказал он. – Два слога. – Оно неприличное. – Абсурд, троечница... «Вот нечего уши греть», – отругал себя Бенджамен Зауэрбек. «У этих двоих очень странные способы обсуждать совместное будущее», – констатировал он, стирая запись. «Хоть за них-то ты можешь не беспокоиться?..» – спросил он себя. Подумал и признался себе: «Не могу». *** Евдокия любила стоять у входа в келью Ульфара до начала занятия. Чтобы видеть, как они собираются. Парни обычно подходили первыми, неспешно, небрежно, не в ногу, и всё равно – острым боевым клином. Бен впереди, Хоуп чуть сзади и справа. Девочки следовали за Арджентой чинной группкой, в центре которой всегда шла Брунгильда. Птички ли певчие, рыбки ли хищные. Их стайка постоянно перестраивалась на ходу, уплотняясь и рассыпаясь. В тот день она пришла позже. Она хотела совсем не ходить, но всё же пошла. Зачем она показала ему то платье и туфли? Зачем она вообще взяла их с собой, при ограниченном-то объеме багажа. Не хотела оставлять. Шмоточница. Могу – не значит, умею. Умею – не значит, хочу. Хочу – не значит, люблю... Вот выдумал тоже – танго... Уже расставили стулья по периметру танцпола. Окна закрыли ставнями, как при варп-прыжке. Под потолком болтался сервочереп. Был он без вымпела, но зато в белой шляпе старинного фасона «теодора». Девчонки ещё не пришли, но эта дамочка, конечно, уже была здесь. И Хоуп стоял у рояля конечно же с ней. Кто бы мог усомниться. –...за помощь со скринингами нижних палуб, – услышала она подходя. – Чего вы хотите, шерин? –Я хочу невозможного, леди Джай. Изгиб и наклон всей леди, поощрительно-заинтригованный: что же это? Евдокия слегка притормозила. И? Что же это? –Отпуск. По выслуге не полагается. Хейдари встала ровно, не касаясь рояля, бросила короткое: – Куда? – Домой. Проведать своих. Недавно проложили маршрут. Три перехода от Футфола. – После Евфрата. – После Евфрата, – подтвердил он очевидное, - Я всё равно не оставлю сенешаля. А там – поглядим. Не отпустят - сбегу. Я умею. – О, шериииин, – снова начались изгибы и лёгкие покачивания, – если ты сбежишь, мы пустим по твоему следу Ван Каллокса... –...верхом на Маражае, – дополнила Евдокия, подходя. Подслушивать нехорошо, да. Они рассмеялись и обернулись одновременно. Он встал перед ней, сделал радостные синие глаза. Хейдари отступила на пару шагов, чтобы видеть их обоих рядом. Выдала поощрительно-восхищённое междометие. Раскланялись. – Вы бесподобны, шерин. Я знаю. – Мне до вас далеко, леди Джай. Хайдари приблизилась, встала между ними, касаясь кончиками пальцев их обоих, будто приглашая в маленький заговор. – У меня есть план,– сказала она, улыбаясь им, – Пройдёт не так много времени, и я начну толстеть. У меня отрастут усы. И постепенно я превращусь в жирную некрасивую тётку. Буду носить шёлковые платья с оборками, бусы в двенадцать ниток, перстни на каждом пальце и по пять браслетов на руках. Буду сидеть в кресле, раздавать указания, гладить домашнего зверя. Я ещё не решила, кого заведу, но точно не гринкса. Буду считать барыши и ругать подчинённых. Меня будут звать, например... Бетси. Бетси Шоу. Как вы думаете? Этот скотина, Хоуп, смотрел на неё так, как никогда не посмотрит на Евдокию. С печалью он на неё смотрел. С печалью о том, что было когда-то. Не между ними, а с ними. –Хороший план, – сказал он. – Он значит, что вы будете живы. Она ему улыбнулась, и Доки подумала, что если сейчас она потреплет его по щеке, он откусит ей руку и протезов у неё станет два. А она добавит ей по башке. Но Хейдари такой глупости не сделала. Пришли, припорхнули и приплыли девочки. Расселись. Евдокия дёрнулась уходить, но Хоуп оказался у неё на пути и сделал Очень Печальные Синие Глаза. А за спиной уже звучал голос Хейдари: – Арджента, шерин, ты чудесно выглядишь! Лорд-капитан просил нас показать молодым людям, что такое танго. – Но я не владею в совершенстве, – говорила Сестра Битвы, решительно выходя на середину танцпола. – Ты сама - совершенство, и этого довольно, шерин. Ты ведь помнишь, моя дорогая? Ошибки не имеют значения, ты просто продолжаешь двигаться... Две безбожно красивые женщины посмотрели с вызовом друг на друга. Женщина белая и женщина чёрная встали друг к другу близко. Так близко, как только можно, и так, как уже нельзя. И ещё чуточку ближе. Женщина-молитва и женщина-проклятие сделали первый скользящий шаг. И только тогда очнувшийся концертмейстер торопливо ударил по клавишам. – Ох... - сказал кто-то из девчонок. – Отпад, – тоном знатока подтвердила Евдокия. Она с удовлетворением наблюдала, как разгораются щёки у девушек и стекленеют глаза у парней. Хоуп закусил губу, и зрачки у него расширились. «Так вам и надо, – мстительно подумала Евдокия, – Так нам всем и надо». Кто мы вообще такие, чтобы такое видеть. Что мы знаем об откровенности. Что мы понимаем в жизни. Да пусть сдохнет немедленно тот, кто вообще попытается думать. Когда две женщины замерли и сделали шаг друг от друга, послышался огромный, во всю келью размером, вздох. Это вздохнул Ангел Императора. Обычно равнодушный к суете у рояля, он всё это время стоял, следя за странной парой. Малявка пряталась за его ногой, тихая, чтоб не выгнали. Ангел задал вопрос, вертевшийся в голове у всех зрителей: – Это... Это вообще - легально? Ответил ему не кто иной, как сам лорд-капитан. – Этот танец пытались запретить, господин Ульфар. Результат был немного предсказуем.  Костюм цвета сливочного мороженого, белоснежный шейный платок, на ногах что-то, приводящее на память слово «штиблеты». Хоуп говорил, но она не помнила, какая из ног – протез. А определить это было невозможно, так легко капитан спускался по лестнице. – Император защищает, Сестра. Я привёл единственного мужчину на борту, достойного танго с тобой. Сенешаль Абеляр Версерян проводил леди Кассию к удобному креслу возле рояля и развернулся к успевшей уже сесть Сестре Ардженте. Взгляд в глаза через весь танцпол. Её кивок. Он направился к ней. Плечи развёрнуты, подбородок приподнят, шаг пружинист. Глазной аугмент коварно поблёскивал алым. Старый греховодник шёл научить девицу плохому. Он поклонился и подал руку, она встала, вытягиваясь струной. – Варп сегодня спокоен, как никогда, – мягко заметил он. – Да и гравитация оптимальна, – старательно ответила она. – Маэстро, будьте любезны... Музыка зазвучала, неизбежная, как приговор. Только теперь Евдокия поняла, что слышала она всё это время, когда мальчики говорили: «Дед». Это было благоговение. Именно с этим чувством они смотрели, как их Дед, бережно и уверенно, ведёт Сестру Битвы. Она впервые видела, как Сестра ошибается. И это не имело значения, потому что с таким партнёром можно хоть вообще не уметь, он направит и проведёт. Через всю танцевальную залу. Против часовой стрелки. Прощая твои ошибки, он удержит линию танца, этот седой мужчина с печальным и мудрым взглядом. Лучший мужчина в галактике. От сенешаля и Сестры невозможно было отвести глаз. – Леди Джай, не напомните старому хромому шалопаю, чему его учили в лучших борделях сектора? Маэстро, чуть больше страсти... К танцу присоединилась вторая пара. И сразу стало слышно, что у белого рояля западает клавиша «ля». Кажется, третьей октавы. На капитана и леди Джай невозможно было смотреть. Нельзя человеку думать тысячу грязных мыслей, улыбаться от счастья, плакать горючими слезами и повторять про себя каждый шаг. А хотелось всё это сразу при одном взгляде на мужчину в костюме цвета сливочного мороженого и женщину с железной рукой. На то, как небрежно ведёт он её, как небрежно она ведётся.  Всё врут, думала Евдокия. Про двоих как одно целое. Вот она - танцует не с ним. И он танцует – не с ней. Они не одно, они два. Ине очень-то целые оба. Немолодые, невесёлые, не слишком красивые люди. Просто два «почему бы и нет» против огромного «нет». Они заменяют друг другу кого-то на время танца. Кого-то незаменимого... И вот им вообще наплевать. У них просто есть этот ритм и немного свободного места посреди безграничного и безразличного ничего. А времени нет совершенно, потому что его не бывает. Они попадают в такт, выпадают в затакт и хочется в голос орать, потому что нельзя же так... Они однажды умрут. Раз... Два... Три... Четыре... Да что же они творят?... Я умру прямо сейчас, если не сама не попробую... Вот эти четыре шага... Хотя бы четыре шага... И потом ещё поворот... Хоуп стоял у неё за левым плечом близко-близко и тоже смотрел на вторую пару. Одобрительно хмыкнул: – Неплохо для одноногого. Она обернулась, поймала взгляд, обозначила согласие. – Ты, можно подумать, умеешь... – Не так, но маленько могу. – В борделях учился? – Не. В бардаках. Так что? – Да иди ты... – сказала она, уже стоя против него на танцполе. Она ещё успела заметить, как через зал по кратчайшей траектории движется Шкет. Куда он движется, она догадывалась и была права. Он был твёрдо намерен поймать взгляд леди-навигатора и пригласить её. А на другом краю танцпола Бен Зауэрбек, белый, как волосы Сестры, говорил своей Брунгильде: – Общий принцип я знаю. Думаю, у нас получится. – Безусловно, – сказала белокурая богиня, незаметно поправляя сползающую бретельку. Евдокия посмотрела, как лежит рука Хейдари на сливочно-белой ткани и положила свою так же на плечо Бобу Хоупу. И совершенно не важно, что рядом с этими двумя парами они будут выглядеть убого. Она встала к нему как надо – так близко, как уже нельзя и ещё немного ближе. Почувствовала, что он держит её как надо – удобно и очень надёжно. Главное было – поверить, что он знает куда идти. Остальное она сделает сама. *** На станции Футфол, в трубе канализации сидел на корточках Рогалик. Он долго тыкал ножом и подцепил, наконец, плавающий в сточных водах человеческий глаз. Пригляделся, подсвечивая люменом, различил синюю радужку, пробормотал: «Дапохер»... Посреди янусской пасторали Абда, отмахиваясь от гнуса, отчитывала Ли Сина за сломанную мотыгу, хотя он был вовсе не виноват, это Марька на неё прыгнул. В самом тёмном углу капитанский ксенос, друкхари Маражай, изнывал от тоски по дому, глядя, как топчутся возле белого рояля жалкие недолговечные мон-кай в своём неуклюжем танце. На третьей прогулочной палубе какой-то мичман объяснял Чижику, разницу между мельта-торпедой и плазменной. «Скидыщщ!!!» – понимающе кивал Чижик. Где-то неизбежная инерция проносила спутники мимо планет. Где-то властная термодинамика вращала паровые турбины. Где-то холодная логика делала безошибочные выводы из неверных посылок. Где-то беспощадная гравитация последним усилием удерживала воздух у поверхности и толкала небесные тела друг к другу. Падало яблоко с ветки. Где-то шли к далёкой планете Евфрат медленные пустотные корабли.