Часть 3

Кадетский корпус Сумеречных Лисов отправлялся на летние лагеря. Точно в срок. Как будто бы никакой войны нет и они, без пяти минут (ну, то есть без года и двух месяцев, но это мелочи) офицеры, не понадобятся ни в столице – ходили вызывающие доверие слухи о том, что на совещании высшего командования король объявил, что она находится на угрожаемом положении, в газетах о таком, конечно же, не писали, – ни на фронте. Такие разговоры велись в казарме накануне вечером, и вчера, и позавчера... Как бы ни рвались некоторые из Лисят в бой, как бы ни возмущались «мирным» распорядком, свое мнение они выражали трагическим полушепотом. Самое мягкое наказание за обсуждение распоряжений начальника корпуса – карцер, оставление в городе и, как следствие, не имеющие четких границ обязанности по подготовке помещений к новому учебному году. Попасть в фактическое рабство не хотелось никому. А учитывая, что над начальником было только двое – командир Сумеречных Лисов и сам король, он же главнокомандующий, – наказание простиралось от карцера до бесконечности. Вообще, кодекс Сумеречных, точнее, его неофициальная, передающаяся изустно из поколения в поколение, часть, объявлял риск делом чести каждого Лиса, тем паче – Лисенка, которому только предстоит завоевать авторитет. Однако тот же кодекс проводил четкую грань: рисковать – достойное и одобряемое поведение, совать голову в собачий ошейник – глупость, достойная осмеяния. Поздним вечером был очередной воздушный налет. В самое коварное, по мнению Везунчика Эрика, время – через полчаса после отбоя. Под утро он спал вполглаза, чтобы к подъему быть готовым действовать быстро и решительно, с ясной головой, а вот после отбоя проваливался в сон почти мгновенно. По инструкции, которую им повторяли по пять раз на дню, сразу же после сигнала воздушной тревоги старшим кадетам – первому отряду – надлежало бежать к младшим – каждый десяток отвечал за свой курс, один из трех, и сопровождать их в бомбоубежище. «Малолетки любят геройствовать – и по дурости, и на спор, – раз за разом повторял, намертво вбивая эту простую мысль в головы подопечных, командир их курса, за глаза не без причины именуемый Щелкунчиком. – Мое счастье, что когда вы были младшаками, никакой заварушки не приключилось, некоторые из вас, если не все, от любого черта слинять могут. – И добавлял не без гордости: – Это сейчас вы почти что настоящие Лисы, а были банда бандой». Когда Эрик и девять его товарищей, замыкая шеренги перваков, спустились в бомбоубежище, лучше места подальше от входа – что предсказуемо – были уже заняты двумя другими отрядами их курса и столь же неприкаянными («потому что уже умные») четверокурсниками. И десяток Инга, шефствовавший над вторым курсом, опередил. Ребятам Инга досталось место поплоше, но все равно не на залитом электрическим светом пятачке в середине, а у стены. Инг великодушно потеснился, приглашая Эрика к себе. – Как думаешь, теперь нас оставят? – традиционным шепотом осведомился он. – Что толку думать? – Эрик раздраженно дернул плечом. – От наших думок и желаний ничего не зависит. – И все же? Привычка Инга во всем доходить до сути и вовлекать в этот процесс того, кто подвернется (Эрик подворачивался чаще других) бесила. А сейчас – особенно. Ясно же, что они хотят остаться – Эрик готов был поручиться за весь курс. Но ясно и другое: если осталась хоть малейшая возможность поберечь для завтрашнего дня старательно выращенную элиту, этой возможностью воспользуются. Более того, капитан так и сказал: «Не надейтесь, ваш час еще не пробил». Так чего Инг ума покупает? Не расслышать, что говорит перед строем Щелкунчик, просто невозможно, не воспринять – крайне проблематично. – Отвянь! – огрызнулся Эрик и сделал вид, что, за неимением иных важных занятий, намеревается вздремнуть. – Слушай, а ты раньше... ну, до начала всего этого, знал, что тут есть бомбоубежище?.. Да еще такое... Оно, наверное, под всем зданием... Неужели это так важно? Инг говорил еще что-то, но Эрик его не слышал. На самом деле не слышал. Он думал о том, что впервые за девять лет – четыре в корпусе Сумеречных Лисов, а до того пять – в интернате при военном министерстве, – думает о летних лагерях не как о награде за месяцы и месяцы стараний, а как об оскорбительном наказании: не доросли, мол, до настоящего дела. Выход на лагеря был для Везунчика Эрика мечтой, исполнения которой приходилось ждать целый год... наверное, такой, как для обычных подростков – День рождения. Про День рождения – это предположение. Ведь основываться приходилось только на отрывке из какой-то полузабытой детской книги, кажется, довольно идиотской, иначе не выветрилась бы из памяти. А он... он-то и даты, когда появился на свет, не знал. И причины, по которой его на свет произвели. Причину быть он нашел для себя сам, классе во втором интерната. И не сомневался, что у него все получится, как задумано, – иначе он просто перестанет быть. Но он верил в свою удачу. Не случайно же, сколько он себя помнил, его называли Везунчиком. В первый раз ему повезло, когда случайный прохожий в утренних мартовских сумерках увидел, что в куче мусора что-то шевелится. «Сперва подумал – перебрал кто, встать не может. Подошел поближе – а там дитё, от холода синее уже, плакать не может». Так потом передавала Эрику слова того человека добрая полублаженная нянечка. И весомо поясняла: «Молись за его здоровье! Ему ж ничего не стоило просто мимо пройти, а он труд взял тебя до приюта донести, хоть тебя, признаться, и в руки-то противно было брать. А кабы полицейский по дороге попался, а ты возьми и помри? Душу бы из человека вынули. А он милосердие к тебе, безродному, никому не нужному, проявил, жизнь тебе спас. Молись!» Забавно, но сейчас Эрик, вспоминая разглагольствования единственной постоянной своей приютской собеседницы (именно с ее легкой руки он получил прозвище Везунчик), чувствовал не тоску, как было поначалу, и не гнев, ставший его неизменным спутником в интернатские времена, а благодарность. День за днем няня, возможно, сама того не осознавая, честно, без приукрашивания, внушала ему: «Ты никому не нужен», – в то время как и воспитатели, и заведующий, и гости-благотворители только и делали, что рассуждали о «детях города» – сиротами и брошенными их называли только за наглухо закрытыми дверями, когда их поведение, да и само существование, чем-то раздражало взрослых, о «неустанной заботе», о «различных возможностях», ну и в финале – о том, что, когда вырастут, они должны будут «отдать долг обществу». Эрик помнил – вроде бы ему тогда лет пять было, – как попал на очередной «праздник», именно так почему-то назывались встречи с чиновниками и благотворителями, едва успев смыть с лица кровь, его поколотил старший мальчишка, чтобы отнять пару сухарей; как слушал про «долг перед обществом, а в голове мутилось от голода и побоев, – и думал: а долг за те два сухаря перейдет к обидчику? а воспитатели, вылавливающие из кастрюль все мясо в свои тарелки, тоже будут отдавать долг? Он любил думать. А вот учиться не любил: толстая крикливая тетка, которую приставили к ним-восьмилеткам, показывала им буквы и цифры и приказывала повторять. Если кто-то замялся или отвлекся, била по голове длинной узкой линейкой, приговаривая: – Ты дебил? Радуйся, что ты дебил! Будешь жить в казенном психиатрическом заведении, крыша над головой и тарелка каши. А так пойдете воровать, нормальным людям житья от вас не будет». Эрик и сам не знал, почему решился на вопрос, иногда в него как будто бы чертенок вселялся, и обуздывать его Везунчик тогда еще не умел: – Тетя, а кем лучше быть – дебилом или нормальным? Вот если бы вы были нормальной, вам не пришлось бы работать ради крыши над головой и тарелки каши». Обычно, когда взрослым что-то не нравилось, они, не особенно утруждаясь, ограничивались подзатыльником или пинком. Если очень не нравилось – давали несколько затрещин и приказывали не попадаться им на глаза. К этому Эрик привык и реагировал так же, как другие приютские, – никак. Но учительница была очень зла на что-то. На что-то, вероятнее всего, не имеющее никакого отношения к Эрику, – это он понял много позже. Она ухватила его поперек живота, бросила к себе на колено, сдернула с обалдевшего от неожиданности пацана ветхие штанишки и пустила в ход линейку. Линейка сломалась на втором или третьем ударе. – Эй ты, – крикнула ведьма куда-то в класс, – притащи мне из спорткомнаты скакалку. Живо! Эрику и в голову прийти не могло, что любимые девчонками «прыгалки» можно использовать по такому назначению. На первом ударе он взвизгнул, на втором, подчиняясь какому-то впервые открывшемуся инстинкту, впился зубами в теткину руку. – Мразь! – взвыла тетка, навалилась на него так, что он испугался задохнуться и принялась полосовать. Промаявшись от боли целую ночь, Эрик решил, что не хочет быть ни дебилом, ни нормальным. И решил попробовать, как это – быть вором. Под утро он улизнул из приюта и отправился шататься по ближайшему рынку. Как надо воровать, он понятия не имел. Зато насчет того, что воровать, никаких сомнений не было – разумеется, жратву. Первая попытка была неудачной – выхватить яблоко из корзины по-деревенски повязанной платком женщины не удалось: он живо сцапала его за руку. И с беспощадной сообразительностью определила: – Приютский, небось? Покачала головой скорее сочувственно, нежели осуждающе. – Что ж вас в приюте этом вашем не учат, что воровать нехорошо? Подошел бы, попросил по-человечески, что я, яблочком бы сиротку не угостила. А так – неправильно это. Иди отсюда, и чтоб я тебя больше не видела. Приказ не попадаться на глаза был очень понятным, а действие, как сказал бы нынешний Эрик, – отработанным до автоматизма. Он опомниться не успел, как оказался на другом конце рынка. Пахло свежей выпечкой – обычно от вкусных запахов дуреешь, но в голове у Эрика прояснилось: он понял, что сделал не так. Надо не хватать из-под носа, тем более когда не убежишь (у-у-у, ведьма проклятая!), а подождать, пока продавец отвлечется. Ждать пришлось долго. Но вот к лоточнику, который торговал булочками с разными начинками, подошла тетка с тремя девчонками мал мала меньше. Мелкие, конечно, сразу же затеяли спор – с чем вкуснее, а мать начала интересоваться ценой. Самый подходящий момент! – решил Эрик. Если и сейчас не получится, значит, вора из него не выйдет. Он подошел с независимым видом человека, которому тоже интересно посмотреть-послушать, убедился, что продавец занят теткой – и, выметнув руку, схватил пирожок. Бежать было больно, очень больно, наверное, как никогда. Но страх подгонял, а еще сильнее – чувство победы, какого он тоже прежде не испытывал. Когда нервное напряжение прошло, Эрик понял: прокормиться воровством он вряд ли сможет, не настолько он ловок. А вот время от времени выходить и лакомиться чем-то вкусным, не слишком рискуя, сумеет вполне. И пока его товарищи покорно твердили буквы и цифры, складывали слова, считали, сколько будет 2 + 2, Везунчик совершенствовал совсем иные навыки. У него хватило ума не ходить слишком часто одними и теми же маршрутами и возвращаться точно к обеду. Учительнице, как он понял, совершенно безразлично, сколько голов попадет под ее линейку (интересно, новую прикупила?). О происшествии на уроке он сейчас вспоминал если не с улыбкой, то с ухмылкой: по мере того, как он утверждался в мысли, что становится настоящим вором, его самоуважение росло. Конечно, никаким настоящим он не был и рано или поздно его везение должно было закончиться. Однако раньше случилось другое, куда менее страшное, но куда более унизительное. Воспитательница ни с того ни с сего решила посмотреть, как учатся «ее детки» – ну а учительница так же вдруг вспомнила, что давно не видела «этого, бледного с дерзкими глазами». В обеих так же неожиданно проснулся охотничий азарт – и Эрик был изловлен в момент возвращения. Его обыскали и нашли несколько конфет. Вердикт главного судьи – заведующего – был однозначен: с полицией не связываться, доброе имя приюта дороже справедливости, преступника выпороть и изолировать от добропорядочных «детей города», приспособив для него кладовку, присутствие на уроках строго контролировать. На этот раз наказание приводил в исполнение сторож, и Эрик получил еще один жизненный урок: исполнительный и равнодушный мужчина куда опаснее истеричной тетки. За полгода существования под замком в мальчишке что-то надломилось. Он по-прежнему не спешил выполнять распоряжения, но и не дерзил сверх принятой у приютских нормы. И перестал мечтать о мире за стенами приюта. Там он тоже был никем. Единственной крепостью, в которой он мог выжить, было равнодушие. В кладовке не было окон, а свет включался снаружи. Когда взрослым было угодно. У Эрика начало портиться зрение. Из-за сырости он кашлял, да так, что нянечка попросила воспитательницу вступиться за мальчонку перед директором. – Ты за ним следить будешь? – отмахнулась та. – Он пообещает, что не будет сбегать. Правда ведь, Везунчик? Эрик тоже отмахнулся. Не копируя воспитательницу, нет. Просто ему было все равно. Суету, которой было окружено посещение приюта начальником курса военного интерната, Эрик по понятным причинам пропустил. А вот начальник курса его личное дело – нет. Дело было типовое: имя, дата рождения (приблизительная), родители (прочерк), наличие хронических заболеваний (прочерк), никак не характеризующая характеристика, дотошно переписанная с образца, как и двадцать других. По каждой из характеристик молодой рыжеволосый лейтенант, окидывая веселым взглядом консилиум, состоявший из заведующего, воспитательницы и учительницы, задавал вопросы. И заметно было, что ответы – тоже как под копирку – ставят его в тупик. – Выходит, у вас учатся одни ангелочки. Даже обидно, что в прошлые годы прием по квоте до вас не доходил, набирали мальчиков из церковных сиротских домов. Так вот, ни в одном из них я не находил таких чудесных детишек, – лейтенант саркастически усмехнулся, – надо было прямиком к вам. Ну а этот… – он покосился на папку, лежащую в стороне. – Как раз таки никоим образом не ангелочек, – покаянно прогудел заведующий. – Не проявляет способностей к обучению, за год не научился даже читать, дерзок, агрессивен, склонен к побегам и… и к воровству, – неожиданно для себя выдал он. – Он вам точно не подходит. Лейтенант заинтересованно приподнял бровь. – Дерзкий? Это интересно. Пожалуй, с ним первым и пообщаюсь. Для общения Эрика доставили в кабинет заведующего. Ничего не объясняя. Эрик несколько раз споткнулся –воспалились и болели веки, слезились глаза. Чуть не запнулся о порог. – Это у них называется – отсутствуют хронические заболевания? Что-то мне не верится, что ты перед встречей со мной глаза жгучим перцем натер, – вместо приветствия выдал странный гость и приказал (именно приказал): – Садись. Эрик устроился на краешке кресла, поерзал, как будто бы оно жгло. – И отвечай. Кормят тут как? Эрик пожал плечами. Он действительно не понял сути вопроса. – Ты боишься? – Нет, – без колебаний ответил Эрик. – Если с голоду никто не дохнет – это как считается? Лейтенант коротко рассмеялся. – Молодец. Конкретный ответ – только на конкретный вопрос. Сформулирую иначе: после приема пищи… ну, завтрака, обеда, ужина голод остается? – Угу. – А добавки просить пробовал кто-нибудь? – Мы получаем ровно столько, сколько нам положено. – Это кто так говорит? – Все. – Кто «все»? – Взрослые. – Ясно-о, – протянул лейтенант – и вдруг резко сменил тему: – А кем ты хочешь быть, когда вырастешь? – А я пока не знаю, дебилом или вором, – без промедления выдал Эрик. Лейтенант выбрал крайне неудачное время для того, чтобы перелистнуть страницу блокнота, в котором делал краткие схематические пометки. Порезать палец о бумажную кромку – та еще производственная травма, не сказать – боевое ранение. Зато раздумал требовать пояснений, вместо этого спросил: – А кем не хочешь? – Нормальным человеком. – Поясни, – все-таки пришлось предпринимать тактическое отступление. – А чего тут пояснять-то? Дебилов на улицу не выгоняют и жрать дают без денег. Но держат под замком. А воры – свободные. Ну, пока не попадутся. И жрут то, что сумели добыть. С этого не зажируешь… – Ну а нормальные? – Лейтенант, не скрывая любопытства, подался вперед. – А нормальным приходится работать. – Ну да, в том числе охранять и дебилов, и воров, – без тени улыбки подтвердил он. – Ну и кто же тебе рассказал о таком вот… социальном устройстве? – Чего? – Эрик потер глаза рукавом, пытаясь стереть щиплющую боль. – Не сам же ты додумался до дебилов, воров и нормальных? – Не, это в школе. – Читать тебя не научили, а вот этому, значит… – пробормотал лейтенант. – Ну а ваша учительница – она кто? – Говорит – нормальная. – Говорит! – лейтенант расхохотался в голос, но оборвал себя, нахмурился. – Эрик, ты ведь хочешь быть сильным? Чтобы никто не смел тебя обидеть? Мальчишка пожал плечами. Выглядел он растерянным, но при этом – вот удивительно – не сбитым с толку. – Понятно. Вывод: обсуждения закрыты. Сегодня ты уезжаешь в военный интернат. Поучишься пять лет, тогда вернемся к вопросу… о дебилах, ворах и нормальных. Конечно, лейтенант понимал, что Эрик не кинется целовать пол кабинета с причитаниями: «Дяденька, не забирайте меня». Но и то, как он скукожился, как пошел, по-старчески переставляя ноги, неприятно поразило. Повинуясь наитию, лейтенант выскользнул из кабинета. Огляделся: второй этаж будто вымер. А с лестничной площадки открывается великолепный обзор – видно все, что происходит внизу. Тетка в серой хламиде… ах, да, воспитательница, затолкнула мальчишку в какое-то помещение и заперла дверь на замок. Они действительно считают его каким-то монстром? Любопытство не к лицу Сумеречным Лисам. Все, кто это утверждает, – лицемеры. Лисы любопытны. Молодые Лисы любопытны вдвойне. Лейтенант спустился на первый этаж – и нос к носу столкнулся с серой. Ну что ж, расчет был верен. – А что у вас там? – он без обиняков ткнул в ту самую дверь. – К-кладовка, – посерев еще больше, выдавила она. – Вы уверены? – И, не дожидаясь ответа и не снисходя до просьб, попросту вышиб хлипкую дверь, на миг ослеп от темноты, но сразу же скомандовал: – Выходи. Выходи, Эрик. Ты человек, а не метла и, к счастью, не тряпка. Все то время, что начальник курса беседовал с приютскими, расспрашивая одного за другим, Эрик тихонько сидел там, где велел ему лейтенант, – за кадкой с разлапистым фикусом. И, кажется, даже не шевелился. Только один мальчишка спросил: – А что тут этот делает? – Кто этот? – живо уточнил лейтенант. – Ну, побегушечник. – Готовится ехать со мной. – Ну и хорошо, – внезапно заявил мальчишка. – Они его тут совсем замордуют. Из приюта лейтенант уезжал с ними двумя. Только в интернате Эрик узнал имя своего товарища по приюту – Инг.