Часть 4

…– Эй, хорош дрыхнуть! – Инг немилосердно ткнул его кулаком в бок. – Отбой воздушной тревоги. – Угу, пойдем дрыхнуть в более комфортные условия, – Эрик притворился полусонным. За что немедленно получил локтем в бок еще раз: провести Инга никогда не получалось. – Ладно, что бы завтра ни случилось, выспаться не помешает. – Жаль, впрок – уже не получится. Половину ночи вчистую сожрали, сволочи... – И, понизив голос, снова спросил: – Как думаешь, что у нас с противовоздушной обороной? – То есть? – искренне не понял Эрик. – Ну, как с ней дела обстоят? – Думаю, неплохо. – Плохо думаешь, – шепот стал еще тише и злее. – Дэнд, когда в город выходил, разнюхал: одно крыло королевского дворца – в прах. В первый же налет! – Слухи, небось, – Эрик зевнул и прибавил шагу, торопясь добраться до койки. – Не думаю, что слухи. – А ты думай. Думай, о чем треплешься. Мне вот проскулить все лето в казарме ну никак не в радость, – и первым перешагнул порог. Инг уснул мгновенно – Эрик безошибочно определил по дыханию. А он не смог. С трудом припомнил: когда-то с ним такое приключалось. Давно, в совсем-совсем другой жизни. Кажется, в первые дни в интернате, когда еще не знал, чего ждать от людей и ближайшего будущего. Лейтенант Аластар шаг за шагом сокращал расстояние – так подходят к дикому зверю, который может укусить, а того хуже – убежать. Казалось бы, из непонятного звереныша может вырасти кто угодно, только не Лис. Но лейтенант почему-то крепко верил в него – вопреки всему. Почему? – этот вопрос Эрик так и не решился задать, хотя навещал Аластара всякий раз, когда выходил в город, и свободно болтал с ним – как с лучшим другом или даже со старшим братом – обо всем на свете. Но ни разу не спросил «почему?» или «со мной было очень трудно?», хотя вопросы крутились на языке. И ни разу не сказал слов благодарности – просто не смог найти. Да и к чему? Аластар и так все знает. Равно как он, Эрик, знает, что трудно было очень. В медпункте начальнику курса пришлось по-настоящему повоевать. Об этом Эрик случайно узнал только перед самым выпуском, когда уже был зачислен в корпус. Зрение, легкие, суставы… С таким комплектом проблем не в военный интернат, а на улицу, милостыню просить. Лейтенант его отстоял. И, хочется верить, не пожалел об этом даже тогда, когда Везунчик отчаянно чудил. То, что легко давалось Ингу, обращалось в настоящую пытку для Эрика. Не один и не два вечера лейтенант бился с упрямым мальчишкой, чтобы научить его элементарному счету. С чтением все обстояло еще хуже. И наверняка не было ни одного преподавателя, что из вольнонаемных, что из военных, который не побывал бы в кабинете начальника курса с жалобами на «этого приютского». И одна эта формулировка уже недвусмысленно указывала на то, что дела ну никак не ладятся. Делить воспитанников интерната на «офицерских» и «приютских» было не принято. На первом же построении первокурсникам-девятилеткам четко объясняли: здесь никто не будет смотреть на то, откуда ты – из семьи погибшего офицера (таких на каждом курсе было не меньше восьмидесяти процентов) или из сиротского дома. Корона равно заботится о каждом и равно требует от каждого. И это, как через время понял Эрик, не просто слова. Интернат никогда не посещали никакие благотворители – их попросту не было, средства на содержание выделялись исключительно из казны. Зато почти ежемесячно бывал король со свитскими офицерами, а иногда еще и с кронпринцем – мальчиком немногим старше тех, кто здесь учился; именно принц считался высочайшим покровителем интерната. А когда Эрик и Инг перешли на четвертый курс, на торжество по поводу начала учебного года прибыла принцесса Алиэн – светленькая девочка в легком белом платье, перетянутом в талии золотистым пояском. Эрик невольно покосился на мирно посапывающего Инга. Интересно, он помнит?.. Да наверняка! Надо будет его подколоть, когда в очередной раз с дурацкими вопросами подступится. После того памятного посещения в интернате совершенно неожиданно возник тайный орден служения золотоволосой деве. Кому первому пришла идея, Эрик поручиться не мог. Сначала ему приятно было приписывать первенство себе. Ко второму курсу корпуса (а орден перекочевал туда вместе с тремя десятками интернатских) он начал подумывать, что первым был все-таки Инг. Слишком уж странной стала казаться ему клятва на верность деве после того как перед выпуском из интерната все они – и те, кто уходил в корпус Сумеречных Лисов, и будущие военные инженеры, и артиллеристы и все прочие – давали присягу на верность до последнего вздоха Державе, королю и его семье. Вот это – по-настоящему. А придуманные на ходу ритуалы – ребячество, чепуха. С тех пор Эрик не раз и не два видел ее высочество на весеннем и осеннем балах в корпусе. Но понадобилось время на то, чтобы преодолеть неловкость и признать, что мысль о создании ордена накатила на него и на Инга разом. Или все-таки... Нет, пусть так и будет – разом. Инг ловил возможность пригласить Алиэн на танец, Эрик делал вид, что не умеет танцевать. Хотя учитель говорил, что у него, у Эрика, безупречное чувство ритма и вообще особо выделял. А однажды даже ляпнул, что способность к танцам свидетельствует об аристократическом происхождении. Опять же, внешность – светлые волосы, васильковые глаза... Тогда Эрик в последний раз за все годы процедил сквозь зубы: – Меня нашли в мусорной куче. – П-простите, – учитель оборвал себя на полуслове. Молодым Лисам, сменившим молочные зубы на коренные, учителя из вольнонаемных прощали и не такое. Главное не выдать что-то подобное при лейтенанте, тем паче при Щелкунчике – мало не покажется. Кто-то из курсантов присвистнул и тихо прокомментировал: – Давно не вспоминал... да и я позабыл. Спасибо, что напомнил. Эрик бросил взгляд через плечо. Ну конечно, Грир. Этот никогда не упустит случая укусить, хотя и знает – укус безболезненный... а может, как раз таки потому, что знает. Больно было только тогда, когда Грир, воспитанник-первокурсник, такой же девятилетний шалопай, как Эрик, с превосходством выдал: – Лучше бы еще одного нормального парня приняли, а не этого. Эй, тебя, небось, на порог приюта подкинули? – Нет, – пробубнил Эрик, не отрываясь от тарелки с кашей, – в мусорную кучу. Грир подумал, что это шутка, и расхохотался. Возникший неведомо откуда (легендарная способность!) Аластар сцапал Грира за плечо и заставил встать. – За мной, – не повышая голоса, приказал он. За ними самовольно потрусил Эрик. И, не спрашивая разрешения, проскользнул в кабинет лейтенанта. – Тебя предупреждали? – без вступлений коротко спросил Аластар. Грир удрученно кивнул. – Не слышу. – Так точно. – На первый случай – трое суток карцера. – За что? – удивился Эрик. – меня ж и вправду подкинули. – И тебе трое суток, – устало констатировал начальник курса. – Думаю, хватит времени, чтобы понять. А нет – он, – кивок в сторону Грира, – объяснит. Плюс сутки за то, что заявился туда, куда тебя не звали. И еще сутки – за препирательство с офицером. Сколько всего? Эрик, потупившись, молчал. – Не прикидывайся. Ты не дебил, и дармовой каши тебе не видать. А от ответственности за свои поступки не избавлены даже дебилы. Так сколько? Эрик поднял голову. – Не знаю, – с вызовом ответил он. Лейтенант сузил глаза и весело фыркнул. – Посидишь – узнаешь. Наказание, вопреки надеждам Эрика, не дало отдыха от учебы. Во-первых, на занятия их все равно гоняли. А во-вторых, ежевечерне являлся Аластар и продолжал вдалбливать в голову Эрика правила грамматики. Одна радость: не с пустыми руками приходил – приносил «борцам за неправое дело» по паре бутербродов. – Это не нарушение режима, это чтобы у вас мозги не отказали, – сразу же пояснил он. Эрик занимался с еще меньшей охотой, чем обычно, и включался только тогда, когда подходил Грир и начинал давать ответы вместо него. Везунчик и сам не отдавал себе отчета, что в нем проснулась жажда соперничества. Это их с лейтенантом дело, чего какой-то лезет поперек. Вообще-то Грир оказался добродушным и общительным парнем – в понимании Эрика балаболом. Много рассказывал о себе, о том, как кочевал с отцом по дальним гарнизонам (отец погиб два года назад в стычке на границе), о маме и сестренке, без смущения признавался, что скучает по ним, потом принялся рассказывать истории из книг... Эрик отмалчивался, отвечал только на прямые вопросы: – Обижаешься на меня? – Нет. – А чего молчишь? – А о чем говорить? – Тебя и правда нашли в мусоре? – Да. – Ты не злись, я просто не могу понять, что такое бывает. А в приюте ты как оказался? – Подобрал один человек. – Кто? – Не знаю. Прохожий. – И ты больше никогда его не видел? – Я и тогда его не видел. Точнее, видел, но не помню. – И он тебя не навещал? – Нет. Сдался я ему... – Ну а сюда как попал? – Как все. Приехал он, – кивок на дверь, – привез. – Неужто в приюте лучше было? – наверное, что-то в тоне Эрика насторожило Грира. – Везде одинаково, – с ожесточением выплюнул Эрик, давая понять, что ему надоел этот допрос. И вдруг понял, что сбежит. Вот выпустят его отсюда – и в тот же день... Ему верилось, что без Грира будет спокойнее. Оказалось – просто скучно. Хотя чего скучать? Все равно они больше никогда не увидятся. Да и зануду-лейтенанта осталось потерпеть два дня. Почему-то стало совсем тоскливо. А когда вечером пятого дня Аластар самолично явился, чтобы выпустить его и, придержав за руку, участливо поинтересовался: «Ну, как ты?», – Везунчик почувствовал себя таким несчастным, что впервые за долгое время захотелось плакать, и в ответ он только дернул плечом. Лейтенант понятливо разжал пальцы. Менять свои планы Эрик не собирался. И той же ночью перелез из окна (второй этаж, пустяки, если что – насмерть не убьешься) на разлапистое дерево – то ли грушу, то ли яблоню и, стараясь оставаться в тени – проклятая полная луна! – двинулся вдоль забора, ища место, где можно его перелезть. Почему не догадались высадить деревья возле забора, тогда все, кому осточертели здешние порядки, попросту свалили бы, все казне меньше трат? – почти всерьез возмущался Везунчик, чувствуя, как его решимость тает. Вернуться? Ну нет! Раз сумел уйти незаметно, сдаваться нельзя. Появишься перед взрослыми даже по доброй воле (о том, что можно вернуться с повинной, Эрик и не помышлял – просто не знал) – получишь трепку. Сдернешь – не будешь битым. На этой эпичной мысли Везунчик вдруг увидел дыру – черную-черную в белом заборе. От центральной аллеи и корпусов ее скрывал густой, хоть и невысокий, кустарник. Эрик тоже был отнюдь не великаном и мог скрыться за кустиками, не пригибаясь. Он примерился к дыре – пролезешь без проблем и в последний раз оглянулся на просвечивающие сквозь листву огоньки: в преподавательском корпусе еще не спали, высунулся в дыру – и в то же мгновение был втянут назад сильной рукой. Увидел Аластара – и от удивления, смешанного с приступом ужаса, ослепленный неожиданно мощным светом фонаря в руках начальника курса, шлепнулся на землю.