Часть 5

– Погулять вздумалось? – вкрадчиво осведомился лейтенант. – И снова без разрешения? Без разрешения, друг мой, отсюда можно только уйти насовсем... да и то желательно подать прошение с указанием причин. А для тех, кто принял присягу, – строго обязательно, иначе ты уже не бегунок, а дезертир, и судить тебя будут как дезертира. А ты и буквы-то как следует не знаешь, какое там прошение. – Я и хотел – насовсем, – Эрик поднялся. – Отпустите. Хотите – побейте. – Не хочу. И да, я тебя и не держу. – Лейтенант тяжело вздохнул. – Тебя держит другое. Подумай, что. От правильного ответа зависит твоя судьба. – Этот самый... долг? Ну, долг перед короной? – Эрик решил, что самый очевидный ответ (а о долге им твердили почти на каждом уроке, каким бы он ни был) – наверняка правильный. – Когда это ты успел так короне задолжать, чтобы долг тебя удерживал? – с усмешкой превосходства, которую Эрик успел возненавидеть едва ли не с первой встречи, спросил Аластар. – На том, чем тебя кормили и во что одевали в приюте, вряд ли разорился бы даже мелкий лавочник. А здесь ты без году неделя. Другой вариант? – Нету, – признался Эрик и, к стыду, хлюпнул носом. – Странно, – с осуждением откликнулся лейтенант. – Обычно ты лучше соображаешь. Держит тебя форма, в которую ты одет. Те, на ком эта форма, ходят по улице строем и с высоко поднятыми головами, а не шмыгают в одиночку по закоулкам и не подворовывают. Ясно? Отвечай. – Угу. – Похоже, пять дней – это я погорячился, это для тебя слишком... памятуя о твоей приютской кладовке, – как бы размышляя, сказал начальник курса. И уже обращаясь к Эрику: – Ты совсем перестал соображать. Тот Везунчик, которого я видел, первым делом продумал бы эти детали. А такой ты мне не нужен. «Вот уж новость, что я никому не нужен», – зло и обреченно подумал Эрик. – Тебе снова повезло, Везунчик. У нас принято хранить вещи воспитанников до выпуска, а там уж они сами решат, как ими распорядиться. Глупая традиция, конечно, учитывая, что из одежды и обуви все вырастают. И снова везение – ты еще не успел. Пойдем. Лейтенант привел мальчишку в незнакомое помещение со стеллажами – какой-то склад, быстро сориентировался, бросил ему бумажный сверток (Эрик не поймал, пришлось поднимать с пола рванину, – именно так он подумал). Аластар безжалостно усмехнулся. – Переодевайся. Форму повесишь вот на этот стул. Через две минуты ты должен быть снаружи. «Вот и все», – Больше мыслей не было. Пустота. Опустошенность. Но это было еще не все. Лейтенант, подсвечивая путь фонарем, повел его не к дыре, а в дальний угол двора, где мальчишка ни разу не бывал. Навел луч на груду кирпичей. – Значит так. Перетаскаешь кирпичи к тому месту. Как сделать раствор, я тебе объясню. Ну и стойкой для фонаря поработаю. Заложишь пролом – сразу же выведу тебя за периметр. Начинай. До рассвета успеешь. Эрик – дерзкий Эрик, ни одно наказание не считавший справедливым, – ошеломленно понял, что сам виноват. Во всем, во всем, что с ним сейчас происходит. И безропотно принялся за работу. Попробовал ухватить два кирпича – и едва не уронил оба на ноги. – Как думаешь, сколько кирпичей понадобится, чтобы закрыть дыру? – поинтересовался Аластар. – Десятка два, – удрученно пробормотал Эрик. – Почти угадал. И полутора десятков хватит. Возьми брезент, – лейтенант направил указующий луч, – нагрузи штук семь, ну и волоком. Больше вопросов он не задавал. Только советовал и распоряжался. Равнодушно, коротко, ни одного лишнего слова. И только когда, уже в самом конце работы, Эрик, сделав шаг – всего один шаг! – за кирпичом, споткнулся о другой и растянулся на земле, холодно прокомментировал: – С этакой ловкостью – только воровать. Не вздумай, когда попадешь в полицию, упоминать, что ты учился у нас, не позорь наше честное имя. – Больно надо, – огрызнулся Эрик, с трудом поднимаясь. Когда дыра была заложена, лейтенант безжалостно погнал мальчишку относить ведро из-под раствора и мастерок в проклятущий «дальний угол». А фонарик выключил – «уже светает, и так все видно». Эрик падал еще дважды. В последний раз думал – не поднимется. А когда поднялся, лейтенант огорошил его вопросом: – Ты знаешь, кто проделал этот лаз? – Нет. – А если бы знал, сказал бы? – Нет. Теперь все? – Да. Пойдем. И повел его прямиком к пропускной. Точнее, пошел вперед, не оглядываясь, а Эрик, прихрамывая, плелся за ним. На границе сумерек и света от фонаря под крышей пропускной Аластар остановился. Остановился и Эрик. Лейтенант повернулся к нему. И сказал тем самым тоном, которым разговаривал с ним раньше: – Ты упорный. И неглупый, очень неглупый. Просто знаешь до обидного мало, но это поправимо. Я могу сейчас вывести тебя через эти вот двери – и ты больше никогда сюда не вернешься, это не приют. Но я предлагаю тебе выбор: ты можешь отправиться в казарму. Два часа на отдых у тебя еще есть. Утром пойти вместе с курсом на занятия. И никому не рассказывать о том, как едва не ушел. Если сможешь продержаться этот год и выдать не худший на курсе результат по всем дисциплинам, я перед строем извинюсь перед тобой и за сегодняшнее, и за все, что еще будет, а будет многое, поблажек не жди. Я вижу, что ты можешь осилить. Вопрос: хочешь ли? Уйти можешь в любой момент. Достаточно мне об этом сказать, вместо того чтобы изобретать способы. Эрик минуту постоял, глядя на бледнеющий лунный диск. И спросил: – Разрешите идти? – Да, – ответил лейтенант, не уточняя, куда именно. Везунчик целеустремленно похромал к казармам. – Стой! Ты же не в этом рванье собираешься явиться? Быстро в душ, форму я тебе принесу. Мыться в душе на улице в конце сентября не самое большое удовольствие. Эрик управился за десять минут и не был уверен, что выполнил приказ с должным старанием. Но когда он высунул нос за плотную занавесь, Аластер сунул ему в руки форменную одежду и велел: – В казарму и под одеяло, окочуришься ведь. Додумался тоже… Ты ходишь, как кот, даром что в темноте плохо видишь, до душа в казарме прошмыгнул бы. Ищи тебя по всему периметру… – и лейтенант отвесил воспитаннику легкий подзатыльник. Везунчик действительно прокрался к своей койке незамеченным, упал лицом в подушку. Мышцы ныли, раны саднили. Но плакать хотелось от счастья. «Ты никому не нужен», – твердил он себе. Но уже не верил. Его искали… Нет, на него не перестали жаловаться. И он не стал волшебным образом показывать удивительные результаты в учебе. Да и от товарищей все еще держался в стороне. Да и малоприятных ситуаций, в которых был замешан он, было предостаточно. Чуда не произошло. Но он старался. И вот один, второй, третий вольнонаемный или даже военный между делом сообщал Аластару: «Я думал, этот приютский и до середины года не дотянет, а у него определенно способности…» Эрик об этом не знал, лейтенант не собирался расчищать для него дорогу. Первый курс он окончил семьдесят пятым из двухсот. И начальник курса во время торжественного построения перед строем громогласно объявил: – Эрик, я прошу у тебя прощения за все, чем оскорбил или унизил. Везунчик посмотрел на него широко распахнутыми глазами, набрал воздуха и выдохнул: – Это вы меня простите, господин лейтенант. Тому, кто обозвал его командирским любимчиком, Эрик без слов врезал с разворота. А Инг и Грир растащили их и настоятельно потребовали угомониться. Все – и мальчишки, и взрослые (если и узнали о происшествии) – сделали вид, что ничего не случилось. Вечером, после отбоя, Эрик завился в кабинет начальника курса незваным, чего не позволял себе почти год. И, не тратя времени на положенные обращения, сказал: – Я думал, вы соврали. А вы… – Я дал слово чести, – отчеканил Аластар. – Я не буду пытаться объяснить тебе, что это значит, очень скоро сам поймешь, воин. Эрик ощетинился. – Я не воин. – А кто? – Не знаю. – Продержись еще год и поднимись хотя бы на семидесятое место – и поймешь. Если и поднимешься, и поймешь, я расскажу тебе, как чудил в твои годы. Не перед строем, – лейтенант лукаво улыбнулся, – а лично тебе, с условием, что ты никогда и никому не перескажешь. Еще чего не хватало – подрывать авторитет начальника курса. – А вы из приютских или из офицерья? – Ох, плохо я тебя учил, раз ты такие вопросы задаешь! – Аластар нахмурился. – Я сирота. Отец – офицер, сапер, мать – тоже офицер, медик. После их гибели забрали с улицы в приют. Эрик помолчал и выдавил робкое: – Простите. Пообещал, что продержится. Продержался – и поднялся на шестьдесят третье. Он искренне смеялся, когда Аластар рассказывал ему о своих интернатских чудачествах, – и столь же искренне жалел, что не сможет никому о них поведать. Ведь дал слово чести. Но отомстил. Уходя, уже на пороге спросил: – А новые условия? Аластар расхохотался. – Наглеешь! Ну тогда – не ниже пятидесятого. И ни одной жалобы от учителей… Ладно, ты тогда будешь не ты. Не более десяти за год. А от меня – придумай сам. – Разрешение приходить сюда, когда выпущусь. – Любой выпускник может прийти. Думай еще. – А ничего мне не нужно. Просто если проиграю – уйду. Потом, много позже, Аластар признается Сумеречному Лису Эрику, что в тот год открывал журнал своего курса со страхом. Каждый стук в дверь кабинета едва не доводил его до тремора. И он не раз и не два проклял себя за то, что согласился на эти условия. Третий курс Везунчик окончил тридцать вторым. С четырьмя жалобами. На четвертом Аластар наотрез отказался спорить. – Уймись уже. И мне, и курсу ты уже давно все доказал. Побереги силы для корпуса Сумеречных Лисов, там все начнется с нуля. – Да кто же меня к Лисам пустит? – А ты туда хочешь? Диалог – как обмен ударами в спарринге. – Да. – Тогда поступишь. Ты же Везунчик, – Аластар помолчал, – и трудяга. Все ты сможешь.