Часть 6

В этот год Эрик стал вторым на курсе, уступив только Ингу. Перед самым окончанием выхватил-таки замечание – не от преподавателя, а от своего сержанта. Как и полагается, доложил начальнику курса – только начальник определял наказания, причем, по традиции, в зависимости от того, какое это замечание по счету... конечно, если речь не шла о чем-то вопиющем. Но в вопиющем Эрик с той памятной ночи не был замечен ни разу. За первый проступок, как правило, полагались сутки карцера – всего лишь сутки, как незаметно для себя самого стал думать Эрик. И никаких работ. Но дело было не в этом, лейтенант понял сразу, едва взглянув на своего подопечного. Даже подсказка – листок в руке Везунчика – была излишней. – В этот раз мы не спорили, – резко бросил Аластар. – Я сам с собой поспорил. – Не считается, – реплика детская и вообще беспомощная. Но ничего другого в голову не пришло. – Считается, – Эрик упрямо наклонил голову. – Расскажешь? Мальчишка распрямился, впился в лейтенанта свирепым взглядом – его глаза были почти вровень с глазами сидящего начальника курса. – Я плохой ученик или вы никудышный учитель? – Да знаю я, что не расскажешь, просто как-то само вырвалось, – примирительно сказал Аластар. – Я и так догадываюсь – надерзил. – Вот, – Эрик положил на стол листок. Аластар пробежался по тексту. – Грамотно составлено. Где научился? Точно не у меня. – Справочник в библиотеке нашел, – мальчишка криво усмехнулся. – Там образцы разных документов. – И куда ты пойдешь? – напряженно спросил Аластар. – Не бойтесь, не воровать, – с вызовом ответил Эрик. – Работу найду. – Ну-ну, – лейтенант с сомнением покачал головой: кому нужен подросток неполных тринадцати лет, да еще с норовом? – Сейчас ты пойдешь на обед и на занятия. Ты же знаешь, я могу только принять твое прошение, а подписывают его там, – он недвусмысленно ткнул в потолок. – Если вы что-нибудь придумаете... ну, чтобы его не подписали, – сбегу. – Угрожаешь? – лейтенант стремительно поднялся. Теперь он смотрел на воспитанника сверху. Эрик вздернул подбородок, его глаза потемнели, стали бешеными: – Да. И сделаю. Аластар покачал головой: – Выпороть бы тебя. Да толку никакого. И в карцер не посадишь – ты выбрал для себя другое наказание, а за один проступок дважды не наказывают. Так что – на обед и на занятия. А я дам ход твоему прошению. – Слово? – Я клятвами по пустякам не разбрасываюсь, – повысил голос Аластар. И прочел в глазах Эрика жуткую – смертельную – обиду: «Ну да, я – пустяк. Пустое место. Наконец-то ты признал». Вслух мальчишка этого не произнес, спросил только: – Разрешите идти? Начальник курса пренебрежительно махнул рукой. Очередной холодный душ зарвавшемуся нахалу не повредит. Когда же он поймет, что настоящее доверие – не выполнение каких-то условий, оно безусловно. «А ты-то сам другим был? Или, может быть, сейчас другой?» – сурово спросил себя Аластар – и скривился: в свои двадцать четыре он еще слишком хорошо помнил, как болят такие раны. Такие, как та, что он нанес сейчас Эрику. Положил прошение в папку, но пошел не наверх, а вниз, в казармы. Точнее, в закуток, где отдыхали сержанты, пока их подопечные маялись на уроках. Ему повезло: отделенный упрямого мальчишки был там. Причем один. – Господин сержант, я хочу знать, в чем вина Эрика. – Он что, жаловался на меня? Вот негодяй! Одним замечанием он у меня не отделается. – Сержант был на добрый десяток лет старше начальника курса и порой, в отсутствие рядом воспитанников, позволял себе говорить с лейтенантом на равных. Раньше Аластар не заострял на этом внимания – он никогда не стремился к излишнему формализму. Но сейчас его покоробило. – А он из тех, кто жалуется? Плохо же вы знаете своих воспитанников. И меня. Если бы кто-то пришел ко мне с доносом, одним днем карцера дело бы не ограничилось. И да, потрудитесь использовать более уставные формулировки. – Виноват, господин лейтенант, – сержант подобрался. – Пока только предполагаю, что виноваты. Ну так? – Я знаю, что он у вас на особом счету, господин лейтенант. Никогда прежде вы не спрашивали, за что я кого-то наказываю. Если прикажете, буду лично вам докладывать. – А вот теперь – точно виноваты, – жестко проговорил Аластар. – Что за особый счет? Я когда-нибудь требовал от Эрика меньше, чем от других? Сержант смутился. И ответил не сразу: – Пожалуй, больше. Вы ведь прочите его в Сумеречные, господин лейтенант? – Да. И не только его. – Тогда, может быть, сообщите, кого именно? Я приложу все усилия, чтобы не портить их личные дела. – Смир-рно, – тихо, но очень угрожающе прорычал Аластар. Должно быть, глаза у него были такие же бешеные, как у Эрика, когда он бросал вызов своему наставнику: сержант не только вытянулся во фрунт, но и заметно побледнел. – Во-первых, проступок требует наказания. Соразмерного. И Лисам это знать нужно лучше, чем всем прочим. А во-вторых, им нужны бойцы, а не пай-мальчики с идеальными характеристиками. – Виноват, господин лейтенант. Понял. И... это... – отделенный совсем смешался. «Не ожидал такой выволочки от сопляка, хоть и с офицерскими погонами, – с мрачным удовольствием подумал Аластар. – Мальчишек строю, а этих распустил. Если человек дожил да тридцатника – это, оказывается, не значит, что он взрослый... – Подавил предательский покаянный вздох. – И если человеку еще и близко нет тринадцати – он совсем не обязательно дурень малолетний». – Из Эрика пай-мальчика не сделать, хоть убей. – Значит, все-таки надерзил. – Лейтенант мрачно улыбнулся. – Жду подробностей. И наказание будет максимально строгим. – Ну, проверял я, значит, успеваемость... – По сути! Пожалуйста. – У воспитанника в этом году почти все оценки отличные, замечаний нет, поощрения. Я спросил, как это он так изменился. Когда на первом курсе был, мы с парнями... Виноват, мы с сержантом Бартлом и сержантом Градой поспорили, дотянет он до конца первого курса или нет. – Кто говорил, что дотянет? – ласковым тоном инквизитора уточнил Аластар. – И на что спорили? – А ни на что. Виноват, господин лейтенант. Все разом сказали – не дотянет. – Ну хотя бы участие в азартных играх на территории воспитательного учреждения вам не вменишь. Хотя такой спор – сам по себе мерзость. Вместо того, чтобы помогать, вы как будто бы представление смотрите – и злораддствуете. Хотя бы мальчишке хватило ума не поведать такие подробности? – Никак нет. – Что «никак нет»? Выражайтесь яснее. – Я просто спросил, чего это он так на учебу налегает и дисциплину исправил. Неужто в Сумеречные Лисы собрался... – отделенный запнулся. – Продолжайте, – подстегнул лейтенант. – Он говорит: «Да». А я: «Таких, как ты, в корпус не берут», – на одном дыхании выпалил сержант. – И? – А он: «Вот увидите». – И-и-и? – Я влепил ему замечание. Господин лейтенант, я уже понимаю, что глупость это, я сам мальчишку подтолкнул, да и не сказал он ничего такого, за что в карцер стоило бы. И возраст у них такой... – Чувство справедливости и собственного достоинства – это не возрастное. Это человеческое. Мне жаль вас, если вы не понимаете. – Виноват, господин лейтенант. – Еще как. Вы аннулируете свое замечание? – Да, господин лейтенант. – Под моим давлением или по доброй воле? – По доброй воле, господин лейтенант. – И, выдержав пристальный взгляд, сержант добавил: – Слово чести. На выходе из казарм лейтенант походя бросил попавшемуся на глаза Гриру: – Везунчика ко мне. – Слушаюсь, господин лейтенант. Эрик по стойке «смирно» застыл на пороге кабинета. – Проходи. И садись. Хочу нормально поговорить, а не как судья с провинившимся. Хотя, не скрою, вина за тобой немалая. Мальчишка не шелохнулся. – Мое прошение удовлетворено? – твердо спросил он. Хотя легкую дрожь в голосе лейтенант все же услышал. – Я еще не носил. Чтобы два раза не ходить, – туманно объяснил Аластар. – Я отказываюсь говорить, пока ты не усядешься. Эрик сел. Как тогда, в приюте, – на самый краешек, – машинально отметил начальник курса. – Твой отделенный сказал, что ты был наказан ошибочно, – мягко начал он, чувствуя, что идет по минному полю. – Это вы ему приказали, – взорвался Эрик. Вскочил, сжал кулаки, глаза совсем безумные. – Нет, – пытаясь сохранять спокойствие, возразил лейтенант. – Я просто спросил его, он начал отвечать – и до него дошло, что он погорячился. – Ты!.. – заорал мальчишка. – Ты сказал ему про прошение! И заставил! А я сам... Сам! В мгновение ока Аластар оказался рядом с ним и отвесил такую затрещину, что Эрик отлетел к стене. – Отставить истерику! – приказал лейтенант и угрожающе навис над мальчишкой. – Ты назвал меня лжецом? – Лжец и есть, – выплюнул Эрик. – Ну, бей! – Руки пачкать, – в тон ему ответил Аластар. – Истеричка. Садись и читай, – перебросил по столу лист бумаги. По мере чтения злость на лице Эрика сменялась смущением... испугом... сомнением. И только тогда он заговорил: – На слабо берешь? – Нет, – спокойно – почти спокойно – проговорил лейтенант. – Сейчас я несу оба прошения на подпись. – Он положил бумагу в папку. – Мне, наверное, придется остаться здесь, пока не найдут замену. А тебе придется подождать меня, я договорюсь. – Но зачем тебе-то уходить? – Во-первых, потому что я плохой воспитатель и командир, раз от меня бегут под надуманным предлогом. – Аластар встал лицом к окну, спиной к Эрику. – Но это не главное. Главное – я уйду не просто так, а с тобой. Вместе не пропадем. – Думаешь, я без тебя пропаду? Так и говори. – С таким-то характером? – начальник курса резко повернулся. – Сам-то как думаешь? С одним закусишься, с другим... Кто-нибудь да прикончит. Если раньше тебя посадить не успеют. – Зачем это тебе? – Когда я забрал тебя из приюта, я взял на себя ответственность. И то, что я плохо справился, меня от нее не освобождает, а совсем наоборот. – Ты справился! – отчаянно выкрикнул Эрик. – Это я, я тебя подвел! – Нелогично, – строго одернул лейтенант. – Если бы я справился, ты бы меня не подвел. Эрик опустил голову. И вдруг рывком придвинул к себе папку. Мелкие клочки полетели в урну. – Глупо, – прокомментировал начальник курса. – Мне лишние хлопоты – снова писать. – Господин лейтенант, – и взгляд, и голос были умоляющими. – Останьтесь. Не надо... из-за меня. – А ты? Эрик молчал. – Гордыня дороже? Ну что ж, тогда я и вправду тебя неважно воспитал. – Рвите, – выдохнул мальчишка. – Нет. Сам. Клочки отправились в корзину. Эрик выглядел не просто растерянным – потерянным, оглушенным. – Куда мне сейчас? – едва слышно спросил он. – В карцер? – Зачем? Я тебе правду сказал: сержант по собственной воле отменил наказание. Если не веришь – слово чести. – Не надо, – в голосе Эрика слышалось отчаяние. – Я вас разочаровал, – не вопрос – утверждение. Лейтенант весело фыркнул. – Вот уж ничуть не бывало. Нервы потрепал – это да. – Вы ведь не ушли бы, правда? – вышептал мальчишка не с осуждением – с надеждой. – Скажите. Обещаю: не убегу. Не хочу вас подводить. – Ушел бы. То, что я оказался паршивым воспитателем, – полбеды, в конце концов, свои ошибки можно учесть и исправить. А вот человек, способный бросить на произвол судьбы своего младшего братишку, пусть даже и такого дурня, как ты, – и не человек вовсе, а полнейшая дрянь. – То братишку! – А ты мне кто, по-твоему? Понятно, тут, в корпусе, – воспитанник. А просто, по-человечески, я всегда воспринимал тебя как младшего брата. У меня был младший брат. Вредный и капризный. Сколько раз я в сердцах бросал ему: «Прибить бы тебя!» А когда он умер от холеры – там, где отец тогда служил, холера была обычным делом – я две недели ревел. Вот и тебя жуть как хочется прибить, бывает – по два раза на дню. Но ты вот сегодня сказал, что уходишь, – и я испугался. До меня не сразу дошло, что ты подсказал мне выход – ну, на крайний случай. – Но вы же сказали... – Не сказал, ты сам додумал, – лейтенант усмехнулся, – а я просто не стал разубеждать, потому что был очень зол на тебя. – Ну и прибыл бы! – с веселым ожесточением выкрикнул Эрик – и испугался того, что пробудилось в нем, спрятал глаза. – Простите, господин лейтенант. – Давай договоримся: когда никто не слышит, можно на «ты» и по имени. Даже не можно – нужно. Но не дай бог тебе забыться на людях. Точно прибью. – Лейтенант бросил взгляд на наручные часы. – Уже четверть часа, как твои на строевой подготовке. Бегом на занятия. Скажешь, я задержал. Эрик встал, но не побежал, а двинулся к дверям шаркающей походкой... как четыре года назад в приюте, вспомнил Аластар, сказал ему в спину: – И это боец. Тьфу, смотреть тошно. – Положил руку на плечо, развернул к себе лицом. – Да не один ты, не один! Я ведь вижу, из-за чего тебя больше всего корежит. – И произнес раздельно: – Ты не один. Больше повторять не буду. И я, и Инг, и Грир – мы все... И если ты в нас сомневаешься – это не наша вина, а твоя глупость. Кстати, ты им не говорил, что собираешься уйти? Эрик помотал головой. – Так я и знал. Сам себя одиночкой назначил – сам и страдаешь. Сам и выбирайся. Мы будем рядом. Будем ждать, когда выберешься. Ну а пока... если я через пять минут не обнаружу тебя на плацу, – а я приду посмотреть, как вы позоритесь... Опоздаешь хотя бы на тридцать секунд – не миновать тебе карцера. – Почему это сразу позоримся? – невнятно прохлюпал Эрик. – Вот и я думаю, почему ж вы позоритесь. Может, еще раз посмотрю – пойму. А, вот еще: раз ты жить не можешь без судьбоносных споров, предлагаю такой: поступаешь в корпус – рассказываю тебе, что и как сегодня было. И не в общих словах, как сейчас, а со всеми подробностями и безжалостными характеристиками. Самые безжалостные будут касаться твоего поведения. Ты ведь любопытен, будущий Лисенок. Идет? – Идет, – с готовностью откликнулся Эрик и с лукавой улыбкой уточнил: – Мне на плац или сразу в карцер? – На плац. Я предусмотрительно приплюсовал пять минут к изначальному сроку. У тебя осталось три минуты. И только попробуй нарочно, мне назло не добежать в срок. – Сутки карцера накинешь? – нахально ухмыльнулся Везунчик. Ему с трудом давалось обращение на «ты», но он упрямо проверял свою отвагу и честность лейтенанта. Он просто не мог поверить... – Не-ет, – в тон ему откликнулся Аластар. – Прибью. Две минуты... Эрик не опоздал. Перемены, произошедшие с ним на пятом курсе, удивили всех еще больше, чем прежние. Когда мальчишка, едва разбиравший буквы, за два года становится вровень с лучшими на курсе, – это почти чудо. Но когда подросток, привыкший балансировать на грани между дозволенным и недозволенным и не боящийся ни осуждения, ни наказаний, становится образцом дисциплинированности – это чудо без «почти», это просто «так не бывает». Учителей это радовало, товарищей настораживало (на все провокационные вопросы Эрик с неведомо откуда взявшимися спокойствием и терпеливостью отвечал одной и той же фразой: «Думай, как тебе угодно», и вскоре всем наскучило выяснять), а Аластара огорчало. – Не перестарайся, – как-то раз, оставшись с Эриком с глазу на глаз, попросил он. – Я не хочу, чтобы ты был идеальным. Я хочу, чтобы ты оставался самим собой. – А я хочу, чтобы ты мной гордился, – Эрик дерзко посмотрел в глаза лейтенанту. – Для тебя это до сих пор игра? – Аластар заметно погрустнел. – Сделаешь правильный ход – заслужишь уважение, внимание, доверие, ошибешься – перестанешь быть нужным? Я и так тобой горжусь. Потому что знаю тебя. А без упрямства, гордыни, дерзости, нахальства ну какой ты Эрик? – Может быть, самый лучший, – мальчишка мастерски скорчил рожицу, как у ангелочка на рождественской открытке. Лейтенант расхохотался: – Нет, совсем не Эрик! Прекрати играть и живи. – А можно я доиграю? – Снова превратившийся в чертенка ангелочек почти неуловимым текучим движением переместился к стене и сделал стойку на руках. – Просто очень смешно наблюдать, как все они обалдевают. А если поступлю в корпус, стану прежним Эриком, обещаю. – Если? – с нажимом спросил лейтенант. – Когда. Прости, оговорился. – Не прощу. Ты не оговорился – ты не со всеми сомнениями справился. – Буду стараться, господин лейтенант! Разрешите приступать? – Сложно всерьез воспринимать обещания человека, стоящего ногами вверх. Эрик с показной обидой перетек в нормальное положение, буркнул: – Сложно ему... А я ведь по правде. А еще, если ты не замечал, я чертовски честолюбив. Хочу стать ва-а-ажной персоной и… – Что «и»? – Аластар с иронией изогнул бровь. – Потом придумаю, – беззаботно отмахнулся Эрик. – Сначала нужно поступить. К середине пятого курса он уже не сомневался, что его прошение о приеме в корпус будет одобрено. И беспокоился только о том, захочет ли Инг стать Сумеречным Лисом. Друг больше склонялся к тому, чтобы пойти в военные инженеры. Помог Аластар – качнул чашу весов в сторону корпуса. Эрик тоже постарался повлиять – постоянно всячески подчеркивал способности и таланты Инга и даже намеренно уступил ему второе место в рейтинге. На первое стремительно вырвался Роб, старательный и весьма целеустремленный парень из семьи погибшего офицера, которому учеба в корпусе давала возможность помогать матери и пятерым младшим братьям и сестрам – Лисятам все годы платили жалование, сначала небольшое, но к пятому курсу почти равное лейтенантскому. Однажды – дело было в конце апреля – Аластар за полчаса до отбоя выцепил Эрика из казармы. Выражение лица у лейтенанта было странное: обычно мальчишка мог безошибочно определить настроение своего старшего, но сейчас не мог даже угадать, и это тревожило… тревожило до тошноты. Аластар без предисловий положил перед Эриком плотный лист бумаги, сразу понятно – жутко официальный документ. – Читай. Завтра утром перед строем всем объявлю. И ты не трепись. Тем более что даже итоговых оценок еще нет. Только в корпус зачисляют по предварительным, потому что уже в июне вы уходите в первые летние лагеря… и потому что это не главное. Кандидатов оценивают по многим параметрам. – Ты помог? – уже зная, что увидит в бумаге, требовательно спросил Эрик. – Нет. Все по-честному. «Сим уведомляем, что в Его королевского величества кадетский корпус Сумеречных Лисов зачислены следующие выпускники Его королевского высочества интерната при военном министерстве…» Эрик нашел свое имя, и имя Инга, и имя Грира, и Роба, и Дэнда, и еще двух с половиной десятков своих товарищей. – Теперь я не смогу часто с тобой видеться, – это было первое, о чем подумал Эрик – и сразу же вслух. – Твое детство было нелегким, – отозвался Аластар, – и вот теперь ты без передышки попадаешь во взрослую жизнь. Ты справишься, я это знаю. Но позвал я тебя не просто так, а чтобы предупредить: в корпусе будет в десятки раз сложнее, чем здесь. А самое главное – тебе придется снова доказывать, что ты достоин быть в числе лучших. С нуля, как будто бы еще никогда не приходилось. – Ты уже говорил. – Давно пора усвоить: если я что-то повторяю дважды, то это не просто так. И в третий повторю: легко не будет. Однако за право стать настоящим Сумеречным Лисом стоит побороться. – Ты так их восхваляешь. Что же сам-то не пошел? Что у тебя способностей не хватило – нипочем не поверю. – Две минуты как Лисенок, а уже кусаешь до крови, – с невеселой улыбкой проговорил Аластар. – Эту историю я тебе не рассказывал, потому что она не забавная и не поучительная, просто глупая. Я подавал прошение, но за месяц до кадетских лагерей, то есть как раз в апреле, на обычном спарринге ухитрился сломать и руку, и ключицу. А корпус ждать не будет. – П-прости, – с запинкой выдавил Эрик и тут же выдал предположение: – Так ты нас в корпус так старательно тащишь, чтобы мы осуществили твои нереализованные мечты? Аластар поперхнулся. – Ты где это вычитал? – Книжку в библиотеке нашел. Там всякое про психологию. – Хоть в библиотеку тебя не пускай! А впрочем, иди. Поищи что-нибудь про воспитанность и тактичность. Эрик привычно уклонился от подзатыльника. – Этому ты меня не учил. Ну, про воспитанность что-то было, больше о том, как вести себя за столом и когда говорить, а когда помалкивать, а вот тактичность… – Мое упущение, – Аластар покаянно вздохнул. – Ну, теперь уж – какой вырос. – Ал, – Эрик положил подбородок на сцепленные руки. – А расскажи, что дальше было. – А дальше, бестактное дитя мое, я собирался повеситься. Потому что был еще большим дураком, чем ты. – Ал… – Мальчишка подался вперед, еще секунда – и вцепится в него, пытаясь защитить от прошлого. – Не скули, Лисенок. Вот же я перед тобой. Говорю же – дураком был. Один из преподавателей, старенький дедушка, не офицер даже, вольнонаемный, буквально из петли меня вытащил, тумаков надавал и долго рассказывал, что путь в корпус – не единственный. И заставил меня подать документы в кавалерийское. Мне казалось, ниже падать некуда. Ну современная война – и вдруг лошадки. А он сказал: если после первого курса захочешь уйти – я тебя на работу пристрою, приказчиком в мелочную лавку, еще и извинюсь. И так меня обидело все это – приказчик, мелочная лавка, что я едва на него с кулаками не набросился. Остановило то, что старый немощный человек, да и извиниться обещал. – Аластар перевел дух – и Эрик немедленно воспользовался паузой: – Это ты у него научился, да? – Да, – с задумчивой улыбкой подтвердил старший. – Так вот, первые полгода я денно и нощно представлял себе, как приду к нему, скажу, что мне осточертело выгребать навоз за тупыми животными, и он будет извиняться, а потом я пошлю его куда подальше с мелочной лавкой и гордо уйду. Эрик фыркнул. – Говорю же, дурень, мы точно братья, разве что не по крови, – Аластар щелкнул мальчишку по лбу, переждал возмущенное верещание «так нечестно, ты обычно затрещины даешь» и пояснил: – Эффект неожиданности, учись, Лисенок. Но через полгода я понял, что сам тупее этих животных, товарищи появились, друзья. И оставлять училище мне совсем не хотелось… Чай будешь? – Ага. Спасибо, что догадался предложить, – съязвил Эрик. И на этот раз получил подзатыльник. Совсем легкий, но прикинулся оскорбленным: – У-у-у, опять эффект неожиданности! Пользуешься! – А ты не зевай. – Вообще-то отбой через… – Мальчишка перехватил руку старшего, бросил взгляд на его часы. – … Через три минуты! – Да провожу я тебя в казарму, говорю же – не ной. Скажу – мое поручение выполнял. – Еще чего. Сам проскочу. Ты лучше чай заваривай и досказывай. – В итоге я пришел к нему через год… – Аластар сделал долгую многозначительную паузу. Эрик чуть не заскулил по-настоящему. – И попросил прощения. И когда он сказал мне, что я должен окончить и учительские курсы, у меня было только одно возражение – за это надо платит, а у меня денег нет. Да, жалование у курсантов-кавалеристов маленькое, покрывает разве что десятую часть этих расходов. Он сказал, что оплатит сам. Я пообещал вернуть, когда стану офицером. А он заявил, что это его пожелание, так что расходы он берет на себя. – Поставил перед Эриком чашку чая, достал печенье. – Лопай, Лисенок. «И когда теперь так посидим?» – со щемящей тоской подумал мальчишка. Захотелось не заскулить – завыть. – Я был таким же нахальным щенком, как и ты. – Это я уже понял по прежним рассказам, – Эрик нашел в себе силы улыбнуться. – Ну и выдал ему: «Вам деньги девать некуда, потому что своей семьи нет?» Откуда только взялась эта подленькая мыслишка. А он спокойно: «Есть семья. Поэтому я не всякому помогаю. Да всем и не поможешь». После училища я повоевал около двух лет… Ну, не здесь. – …Ух ты! – восхищенно выдохнул Эрик. – За рубежом, наемником. Очень уж хотелось славы. А вышло совсем иначе. И это совсем не «ух ты». Наемник – вроде и солдат, а на самом деле нет. И в итоге пришел сюда. Только его здесь уже не было. Он умер. И я снова был один. Аластар замолчал, на этот раз надолго. Эрик, боясь потревожить его – не тот момент, – старательно делал вид, то занят только чаем. – Порой думалось: а зачем я здесь? Тошно становилось. А потом я привез тебя. И понял, зачем. Старший тоже переживает из-за того, что видеться они теперь будут от случая к случаю, – ясно осознал Везунчик – и почему-то от этого стало легче. – Эрик, я знаю, ты привык справляться сам. Но если будет совсем невмоготу, почувствуешь, что можешь сорваться, – дай мне знать. Не волнуйся, я не буду ни утешать, ни читать мораль. Просто поговорим… или помолчим. Хорошо? – Да, но при одном условии, – Эрик отставил чашку и сладко потянулся. – Если тебе попадется такое же чудовище, как я, – дай мне знать. При первой же возможности появлюсь и мозги ему вправлю. Хорошо? – Спасибо, братишка. – серьезно ответил Аластар и взъерошил Эрику волосы. – Прощаться не будем. Ни сейчас, ни потом. Мы ведь не на веки вечные расстаемся. В первый раз после выпуска Эрик увидел Аластара уже по возвращении с лагерей – лейтенант испросил разрешения увидеть своих бывших подопечных. Всех их – выпускников Его высочества интерната, определили в один взвод, спасибо Щелкунчику с его убежденностью, что слаженное подразделение лучше не переформировывать («Тем более что вас в нынешнем году как раз тридцать, аккурат один взвод из трех»). Даже те, кого за пять лет в интернате Эрик едва узнал, за месяц стали ему добрыми товарищами. А Эрика, пронаблюдав за ним на лагерях, Щелкунчик уверенно назначил командиром первого отделения, Инга – второго, Грира – третьего. Везунчик не без хвастовства взглядом указал старшему на погон (как будто сам не заметит). Аластар одобрительно кивнул. Лучшая награда. Спросил взглядом: «Трудно пришлось?» Эрик широко улыбнулся и мысленно ответил: «Нет. Спасибо, что всегда верил в меня и помогал. Иначе я никогда бы не узнал, что мир – такой». Даже вспоминая о лагере, Эрик снова чувствовал себя маленьким лисенком, выпущенным из клетки на волю. Приютских выводили гулять во двор – ни шагу за его пределы – на пару часов в день, да и то не всегда, а по настроению воспитательницы или нянечки, а нередко случалось, что настроения не было у них обеих. Ведь куда приятнее пить чай со сдобными булочками и обсуждать общих знакомых, чем следить за стайкой сопливых детишек, роющихся в грязном песке. Везунчику, хоть он и был тогда совсем мелким, врезалась в память сценка: заведующий заглядывает в игровую – большое холодное помещение с пыльными половиками, грудой деревянных кубиков и двумя десятками рваных книжек. Воспитательница и нянечка устроились в уголке, одна что-то шила, другая раскладывала пасьянс. – А чего вы их, – заведующий ткнул пальцем в детей, копошащихся на половичках, – на улицу не выведите? Солнце вроде. Спросил без осуждения – просто полюбопытствовал, будто прохожий. – Так у нас от рахита вроде никто не загибается, – осклабилась воспитательница, вроде как пошутила. Может быть, память Эрика и зацепилась за диковинное слово «рахит», значения которого он тогда не знал. Эта история всплыла в одном из разговоров с Аластаром, когда речь зашла о приюте. – Пересажать бы ваших тамошних... – с ненавистью выдохнул старший. – А заведующего и вовсе вздернуть, устроил санаторий для мерзавцев. – И, помолчав, добавил мягко: – Мне до сих пор непонятно, как ты и Инг там себя не потеряли. – Ал, а ты мог забрать оттуда кого-то еще? – мысль неприятно царапнула, бросила тень на старшего. Такими мыслями Эрик делился с ним в первую очередь – и так до тех пор, пока не научился тому самому настоящему доверию, которого хотел Аластар. – Мог. Да толку-то. Одни физически не потянули бы учебу здесь – и куда бы они потом ушли? Вернулись бы в приют? Увидев свет, вернуться в темноту? – Старший болезненно поморщился. – Другие – психологически сломаны. Я был бессилен их спасти. А дать ложную надежду – подлость. – Но ведь я вообще был болен, – резко напомнил Эрик. – Да и сломан... наверное. – Не сломан. Надломлен, – строго поправил Аластар. – А болен – да. Но я увидел в твоих глазах злость и вызов. А еще, как не пытались из тебя сделать дебила, – он криво усмехнулся, – твой ум остался живым. Помнишь, о чем мы тогда говорили? Что ты мне отвечал? – Помню. Но как в тумане, – признался Эрик. – Немудрено. Они тебя до нервного истощения довели. И это не только мое мнение, доктора подтвердили. К слову, отсюда и некоторые твои последующие чудачества. Характер у тебя – жуть, какого кульбита от тебя ждать даже по пустяку, никогда не знаешь... – Ты – знаешь, – тихо, но убежденно сказал Эрик. – Но разум при этом светлый. То, что ты мне сегодня рассказал... Сколько тебе было? Лет пять? А ты не только запоминал, но и делал выводы, что к чему... Жаль, что и сейчас ты за периметром оказываешься два раза в год. Тебе пошло бы на пользу, если бы чаще и не на неделю. И – добавлю шепотом – побольше свободы. – Почему шепотом? – Эрик откровенно забавлялся. – Потому что «громкая» свобода тебе, точнее, тем, кто окажется рядом с тобой, противопоказана. Да, две недели – неделю летом и неделю зимой – воспитанники проводили «на даче» – в обширном имении его величества на самом краю коттеджного поселка. Конечно, никто из королевской семьи не жил в этих приземистых, хотя и вполне уютных домиках, стоящих посреди ухоженного парка. Комплекс был отдан в пользование интернату – «в знак особой монаршьей милости». Эрику нравилось «на даче» – парк был великолепен даже зимой, в нем было предостаточно елей и сосен, а летом, в зной, всем хватало места под сплошным кленово-липовым навесом. Сообразительный мальчишка старался не думать о том, что от «чистой» публики их, интернатских, отделяет двухметровый забор толщиной в полтора кирпича, выходить за который строжайше запрещено. Королевская милость. И точка. Да и в домиках была прямо-таки королевская роскошь: мягкие диванчики, всякие пуфики, занавесочки, крахмальные скатерти... и прочая девичья белиберда, как воспитанники называли все эти излишества между собой. Конечно, напоказ. На самом деле ни один по доброй воле не отказался бы от отдыха в этом райском уголке. А оставление в интернате было самым строгим наказанием. На третьем курсе зимой Эрика не взяли «на дачу» в наказание за препирательство с учителем. Инг остался с ним. Причем проделал это втихаря – он никогда не был таким демонстративно шумным, как Эрик: сходил к начальнику курса, получил разрешение и... остался. Эрик обнаружил это только утром: в казарме их было двое. – Ты чего? – угрюмо спросил Эрик. – Решил остаться. – Умом тронулся? – Нет. Нельзя, чтобы в Рождество человек один оставался. – Точно – книжек обчитался и умом тронулся, – Эрик злился все сильнее и сильнее. – Придурок! Святоша недоделанный! Чем сильнее он кипятился, тем насмешливее улыбался Инг. – Если бы тебя наказали, думаешь, я бы хоть пальцем для тебя шевельнул? – Ты тоже остался бы. Спокойная убежденность Инга выбесила Эрика – и он бросился с кулаками. Дрались молча, но яростно. Бедолага-сержант, которого оставили в казарме со «штрафником» (видимо, тоже в чем-то провинился), ничего не услышал – наверняка еще дрых. Эрик только на мгновение потерял бдительность, а Инг воспользовался – заломил ему руку так, как учил инструктор. Но если в учебных спаррингах все проделывалось довольно медленно, то Инг действовал молниеносно. – Не дергайся, руку сломаешь. – Как это ты?.. – удивление погасило гнев. – Драться нужно с холодной головой, а не переть напролом. И Эрик вдруг понял: друг прав. И в этом, и во всем. Он действительно остался бы. И главное – Инг не просто товарищ по несчастьям, а именно друг. Инг подал ему руку, помогая подняться: – Пойдем умываться и вообще приводить себя в порядок. Не хватало еще под Рождество по паре дней карцера выхватить. ...Одно из самых больших огорчений последнего мая в интернате: ни Эрику, ни Ингу не светило оказаться «на даче». В то время как их товарищи, у которых зачисление происходило позже, отправлялись на последний выезд, им предстояло находиться в лагерях корпуса. «Нулевых» – так здесь говорили. Как выяснилось, жалеть было не о чем.