Глава 7 – Сокрытое, но осознанное

«Только из глубины отчаяния

может родиться надежда»

Вальтер Беньямин

[HARPY — Into The Dark]       Холодный ночной воздух вызывал в носу странное ощущение колкости. Тишина пронизывала тело вплоть до костей, неохотно касаясь их, но не проникая внутрь. Шум ветра, трепещущий голые ветки деревьев, и топот опускающихся на каменную дорожку ног должны были создавать хоть какие-то звуки, но она не слышала совершенно ничего кроме голоса собственных мыслей. Полное безмолвие и нескончаемые раздумья.       Произошедшее не пугало. Не вызывало паники или хаотичных желаний воспрепятствовать случившемуся. Ничего из этого. Лишь сухой анализ и лицезрение спины. Скрытой под курткой, но по-прежнему проецирующей напряженность тела.       Его шаги, казалось, разрывали пространство её нескончаемых мыслей. Каждый новый раз. Как чёртова заевшая пластинка, повторяющая пропавшие звуки от накопившихся потёртостей. Всплывающие мысли. Шаг. Тишина. И так по кругу. Сколько бы она не пыталась по дороге до общежития первогодок обдумать произошедшее, он — виновник всего происходящего в данный момент — попросту рубил всё на корню. Осознанно. Неосознанно. Мирей, затянутая в чёртову спираль нескончаемых повторений, толком не могла обдумать даже этот момент. Пусть хотела. Искренне желала разобраться во всём происходящем ещё до того, как окажется в собственной комнате… Но сейчас почему-то хотела остановиться. Нет. Не просто остановиться. Догнать его бесконечно быстрый шаг. Дотронуться до руки. Остановить. Заглянуть за ширму бешенства в алых глазах. Успокоить. Сказать, что всё не так плохо, как Бакуго мог бы себе представить.       Но она не могла.              Она в действительности должна была ненавидеть его. Ненавидеть за всё. За его грубое поведение. За то, что тогда летом появился перед ней и спас жизни её и малышки Тамико. За то, что нагрубил в чёртовой кладовке в начале учебного года. За то, что донёс до медпункта на стажировке у Джинса. За то, что в тот же вечер после взбесил и не позволил разрыдаться. За то, что посеял в её голове хаос из сотни неконтролируемых мыслей и за то, что мимолетное желание отомстить преобразовалось в непонятную попытку показать истинность. Она не имела права испытывать к нему жалость. Не могла. Но каждый раз, когда взгляд касался напряженной спины, ей попросту хотелось успокоить эти вздымающиеся плечи. Не из-за страха или похожего по истокам чувства, а исключительно по причине переживания за здоровье второкурсника.       Пусть это звучало странно. Отчасти отрешённо. Совершенно не свойственно Рейши Мирей, но именно сейчас почему-то казалось, что сострадание было присуще ей с рождения. И далеко не для всех. Словно оно спало где-то в глубине души, готовое проявить себя исключительно для одного единственного человека. Подобно предназначению, что открывалось лишь в определённый момент жизни.       Нет.       Бред чистой воды.       Она прекрасно понимала, насколько странно звучали эти слова. Намного лучше, чем кто-либо другой, осознавала истинность подобных размышлений. Однако, продолжала об этом думать как о чем-то крайне важном и основополагающем.       Ей всего лишь требовалось подумать. Обо всём и сразу. Пусть кусок сознания, отвечающий за рациональность поступков, не прекращал твердить, что в собственной комнате перед сном в распоряжении будет предостаточно времени, казалось, без должных слов сейчас — в этот самый момент — Мирей могла умереть. В одночасье перестав дышать. В последнюю секунду своей жизни увидев всё ту же напряженную спину в нескольких метрах перед собой. И осознав, насколько же оказалась глупа в веровании в собственную гениальность.       Всего лишь разобраться. Это ведь так просто. Но слух каждый раз концентрировался на ботинках, громко опускающихся на землю, не обращая внимания ни на редкие камни, ни на лужи под ногами.       Слишком напряженно.       Казалось, его негодование успевало пропитать воздух перед собой, который поневоле Мирей вдыхала, следуя за ним. Потому что иначе она даже не могла объяснить, почему испытывала всё то непонятное и прежде незнакомое. Ярость. Недовольство. Скрежет отчаяния. И глубокое желание забыть обо всём.       Эти эмоции не принадлежали ей, они принадлежали ему. Бакуго источал их всем своим телом, пока Мирей всего лишь невольно вбирала их в себя, прекрасно понимая каждый отдельный аспект скопившегося недовольства. И это было вторым, что не позволяло проанализировать ситуацию полностью. Тщетность любой попытки разобраться под давлением бескрайнего понимания.       Мысли так отчаянно заполняли всё пространство сознания, что она едва ли не упустила момент, когда чуть ускорила шаг в попытках нагнать второкурсника. Как пальцы по собственной воле потянулись к нему и как рука остановилась в миллиметре от его ладони, так и не коснувшись, когда по сознанию, подобно молоту по наковальне, ударило простейшее понимание грядущего.       Всего лишь одно действие. Одна фраза и, казалось, всё могло измениться. Ей искренне хотелось в это верить. Однако тонна противоречивых фраз, что продолжал выдавать мозг, не позволили сделать задуманное.       Не могла и всё.       Попросту не понимала, как имела право лгать этому человеку, глядя в глаза без должного осознания, как в действительности обстоят дела. Пусть и хотелось всячески убедить, но его шаги непрестанно разрушали любые попытки быстро проанализировать случившееся.       Его шаги, которые прекратились также быстро, как и начались. Которые всегда заканчивались именно в этом месте. В пяти метрах от скамейки, которая находилась ровно посередине между ними и поворотом к её общежитию. Ни шагом больше и ни шагом меньше. Так было всегда и даже сейчас ничего не менялось.       — Говори уже. Хуже не сделаешь.       А она всего лишь резко остановилась, удивлённо уставившись на него, не понимая, что в действительности ей следовало сказать. Хотя, едва ли Кацуки интересовал действительный смысл информации. Особенно с учётом того, с какой бесцеремонностью он продолжил свой монолог:       — Как тебе обидно за прозвище дуры с зонтом. Или за то, что у тебя нет выбора, кроме как работать со мной, потому что я заставил тебя. Давай, Рейши Мирей, у тебя есть уникальный блядский шанс спиздануть и остаться безнаказанной.       Пальцы плавно сжались в кулаки, нарочно впившись в мягкую кожу ладоней в карманах пальто, сохраняя ту недвижимость снаружи. Не подавать никакого повода для видимости. Скрывать собственное беспокойство. Сохранять холодный разум, каким бы разгоряченным изнутри он ни был.       Это больше походило на безумие, нежели на правду, пронизывающую слух и разрывающую прежний расклад их положения. Он знал — она догадывалась об этом едва ли не с самого начала. Даже не торопилась задаваться вопросами, почему при этом же продолжал говорить все те оскорбления. Попросту её устраивал ответ, что всё заключалось в характере Бакуго, и этого было вполне достаточно. Но не сейчас. Потому что сознание перестало понимать хоть что-то. Нет. Оно понимало всё. Абсолютно всё. И при этом же не имело возможности хоть как-то реагировать на происходящее, прекрасно представляя, что случится в противном случае.       — Тебе нельзя волноваться, семпай.       Она даже толком не знала, почему произнесла эти слова своим обыденно спокойным голосом, когда должна была говорить совершенно иное. Не про его здоровье. Не про излишнюю эмоциональность. Мирей искренне не понимала, почему те слова, которые успели сформироваться на кончике языка, онемели, напрочь отказываясь преобразовываться в необходимую фразу. Не ту, что она выдала, а в ту, что была необходима.       — Правда? СЕРЬЁЗНО, ЧТО ЛИ? БОИШЬСЯ, ЧТО МОЕ СЕРДЦЕ НЕ ВЫДЕРЖИТ?       Потому что его развернувшееся тело, источающее неистовый гнев, отталкивало сильнее любой ударной волны. Особенно в сочетании с этим яростным огнём, слишком отчётливо горящим в алых глазах. Граничащим практически с бешенством, под покровом которого скрывалось столь очевидное непонимание.       — Боюсь? Нет. Не боюсь. Знаю, что выдержит, но усугубит твоё здоровье в целом.       Голос продолжал предательски выдавать необходимые слова с тем же очевидным спокойствием, которое совершенно не сопоставлялось с воцарившимся в душе хаосом. Потому что всё, чего ей хотелось, так это сорваться. Наплевать на происходящее. Подойти. Сжать зубы, прекрасно осознавая последствия. И обнять. Попросту совершить самый опасный поступок, который она могла бы сделать. Даже понимая, что скорее всего это стало бы последним действием в её недолгой жизни.       — Знаешь, почему я перестала высказывать своё недовольство на прозвище «дура с зонтом»? Потому что эта девочка — Тамико — спряталась за меня, а я не могла отойти, видя свежую кровь на мухобойке в руках её прошлого опекуна. Я знала, что, скорее всего, труп, когда вызвала полицию. Один удар и всё. Условно, но факт. И, при этом, я не могла поступить иначе.       Она не была уверена, что говорила правильные вещи. Толком не знала, что вообще следовало выдавить из себя в подобные моменты. Просто слова так спонтанно формировались в необходимые предложения, что каждый раз, когда она пыталась удержать себя от непрекращающегося монолога, кончик языка начинало неистово колоть. Словно она не могла не сказать то, что хотела где-то в глубине души. Словно молчание сопоставлялось с затягивающейся на шее верёвкой.       — И когда ты появился, я чуть не расплакалась от осознания, что выживу. Да, мне было страшно. Ужасно страшно, но я не могла поступить по-другому. И если бы я заранее знала, что всё так и сложится, то сделала бы также. Без единого отступления.       Даже, когда слух разрезал скрип его зубов от сдвинувшей под нескончаемым давлением челюсти, Мирей продолжала говорить, прекрасно понимая все возможные исходы. Да, она могла окончательно вывести его из себя. Могла довести до точки невозврата. Могла спровоцировать приступ ярости или ещё хуже. Она понимала это также хорошо, как осознавала ту одну единственную истину, за которую так отчаянно цеплялась каждым своим словом.       Он не тронет меня.       Не тронет. Припугнёт. Накричит. Взбесится и, скорее всего, пошлёт её куда подальше со всеми её откровениями, но что-то внутри продолжало неистово толкать и заставлять говорить. Пусть едва ли Мирей могла понять, что именно скрывалось в той наипростейшей истине.       — Семпай. Ты мне не нравишься. Но даже для моей ненависти есть предел. То, что сейчас происходит и есть его граница.       Попросту потому, что она должна, и ничего более. Без исключений и допущенных нюансов. Пусть страх и опасение продолжали едко разъедать сознание, они не могли коснуться чувств и рациональности. Они не могли проникнуть в те укромные углы, скрывающие отчаяние и боль. Они едва ли могли сделать хоть что-то.       Точно также, как и понимание, что Мирей так и не смогла подумать о произошедшем, чтобы с толком и расстановкой полностью переварить случившееся. Не успела и уже не хотела даже пытаться догнать упущенный момент. Поздно. Всё, что она могла, так это положиться на стоящего напротив второкурсника и собственную рациональность. Потому что если и стоило рисковать, то хотя бы ради собственных принципов.       — Не смотри новости ближайшие пару дней. В частности не читай статьи. Желательно просто выключи интернет: на негативные комментарии наткнуться можно, где угодно. Уже завтра со стороны академии наверняка будет выпущено опровержение. Не рассчитывай на это, но, возможно агентство Бест Джинса также не оставит это без внимания, поскольку ты стал вновь стажироваться у него.       — Мне не нужны ободрения.       Как будто бы она сама хотела говорить подобное, наплевав на собственные чувства. Особенно в тот момент, когда Кацуки так бесцеремонно развернулся, уставившись на неё требовательным взглядом, пробивающим каждое уязвимое место и внушающим чистый животный страх без каких-либо исключений.       — Знааааю, потому и дала совет, а не попыталась утешить. Если тебе станет легче, то что бы ни говорили люди, рано или поздно они устанут сплетничать.       Ей определённо следовало замолчать. Попросту заткнуться. Наплевать на вопли разума в попытках сохранить хоть какую-то частичку гордости нескончаемыми воспоминаниями о причинах ненависти к единственному собеседнику, что сейчас без единого слова — одним лишь ненавистным взглядом — продолжал терроризировать её сознание. Всего лишь прекратить говорить и пойти в своё общежитие, пожелав спокойной ночи, а не выдавать всю эту странную подбадривающую тираду.       Даже, если это было слишком для неё, это не должно казаться таковым на самом деле. Не могло. Не имело права. Пока слова так отчаянно продолжали скатываться с шершавой поверхности языка, подобно… едва ли сейчас это было важно.       Мирей попросту продолжала ликовать, что сумела сдержать самые безумные действия новыми идеями, вонзающимися в голову. Спонтанные. Непонятные. Безосновательные. Буквально взявшиеся не пойми откуда, но кажущиеся такими простыми и очевидными. Подойти. Обнять. Успокоить. И выдавить из себя те короткие слова, от которых становилось плохо только от одного понимания их чёртового смысла.       Ты не виноват.       Не переживай.       Всё не так плохо, как тебе кажется.       Непонятное безумие, захватывающее стремительно быстро и не позволяющее воспротивиться, если бы не…       — Закончила?       Если бы не всего лишь одно грубое слово, напрочь стеревшее воплотившееся где-то в груди желание преступить гордость. Потому что это было слишком даже для неё. Вопреки тому странному взгляду, направленному на неё ещё недавно в комнате Бакуго. Вопреки его спонтанным проявлениям некоего подобия заботы. Вопреки проявляющейся сдержанности.       — Да. Спокойной ночи, семпай.       — Ага. Вали уже спать.       Мирей с лёгкостью возобновила свой шаг, на этот раз беспрепятственно со стороны собственного тела миновав второкурсника и направившись к своему общежитию.       Она скорее поверила бы в безумие с примесью абьюзинга, нежели в то, что заприметила в комнате Кацуки. Она скорее предпочла бы добровольно выпить яд, нежели согласиться с суждениями собственного разума. Потому что подобное совершенно нереально. Это едва ли походило на то, что зовут влюблённостью или, как минимум, ухаживаниями.       — Семпай.       Однако… не смотря на все мелькающие в голове мысли, она не могла так легко и просто отпустить ситуацию в целом. Не из-за каких-то там мелочных чувств. Не из-за жалости или гнева. Принципы — именно этот столь неочевидно и настолько же понятный аспект скрывался в каждом её слове. Не сострадание. И тем более не желание отомстить. Всего лишь короткое понимание и сухой расчёт, не более того.       И именно поэтому Мирей настолько же резко развернулась, почти шагнув в сторону узкой дорожки, ведущей к её общежитию, и именно по той же причине остановила свою ногу в паре сантиметрах, резко развернувшись. Принципы — только и всего.       — К моему величайшему сожалению, мы одна команда до конца этого года. Через два дня все будут проклинать автора этой статьи. Поверь.       Ей искренне не хотелось смотреть в его глаза. Не хотелось видеть этот уставший, вынужденный взор. Не хотелось читать столь очевидный крик ярости, мелькающий в алой радужке, но по какой-то причине Мирей заставила себя выждать несколько секунд прежде, чем развернуться и двинуться в сторону общежития.       Я сделаю всё…       Исключительно в надежде, что он поймёт всё без лишних слов. Словно тех коротких предложений в действительности было бы достаточно для всего. Когда параллельно мысли разрывались от осознания, что на самом деле ей следовало сказать чуть больше. Более конкретно. Подробно. Без попыток ходить вокруг да около. Но иначе она не могла. Не сейчас. И тем более не рядом с этим человеком.       Стоило входной двери закрыться, как она резко сорвалась с места на второй этаж в свою комнату. Хлопок прозвучал достаточно громко, а всё, что её волновало, так это то, как быстрее можно завязать волосы, чтобы успеть подхватить банку холодного кофе из мини-холодильника, чтобы при этом не останавливаться.       Она помогла ему не по своей прихоти. Должна бы — это да. Обязана — сомнительное утверждение, но даже оно подходило куда лучше, чем то чёрствое и упёртое хотела.       Она всегда хотела покоя и желания наблюдать за этим человеком со стороны. Тихо. Тайно, но не так.       Она всегда хотела быть той тенью, которая становилась больше лишь в моменты, когда солнце сияло ярче всего, а теперь, казалось, отыгрывала тот огромный мрачный огрызок, проявляющийся исключительно на пике заката, когда ночь едва ли касалась всего вокруг.       И почему-то сейчас её устраивало даже такое.       Странно. Непонятно. Но достаточно приемлемо, чтобы упасть на комфортный стул, параллельно поставив банку холодного кофе и достав из рюкзака ноутбук. Её определённо ждала очередная бессонная ночь. Вот только на этот раз не из-за чёртового проекта, который жадно пожирал каждую свободную минуту жизни, а из-за одного второкурсника и по непонятным причинам обозлившихся стервятников.       Бакуго едва ли заслуживал спасения, но в свете происходящего Мирей едва ли могла оставаться в стороне. По крайней мере, не сейчас.       Запомните, если вы хотите стать хорошим менеджером для героя, вы должны стать хуже натренированной гончей, готовой в любую секунду сорваться. Без команды. Без раздумий о том, что поводок ещё не отпущен. Утрированная метафора, но именно так работают лучшие. Они не ждут — они сразу действуют. Им не нужен приказ, потому что они слышат его тогда, когда всё уже закончено.       Мирей даже не знала, почему в голову ударили слова с недавнего электива от одного из лучших менеджеров. Не была уверена, но вполне могла предположить. Пусть также резко предпочла отогнать подобные мысли в сторону.       О репутации Бакуго следовало позаботиться учителям и тем, кто за него отвечал. Она же… в действительности безумный поступок, но собиралась пойти на те крайности, которые использовались редко. И очень осторожно. Особенно с учётом отслеживания аккаунтов, но то казалось единственным, что в действительности могло помочь.              Негласная война за сохранение имени одного из оставшихся спорных героев, которого хотели с должным шумом убрать с пьедестала и заменить на несколько третьесортных идиотов. Гениальный ход, которому Мирей могла бы даже поаплодировать, не будь ситуация настолько тупой.       На самом деле, обыграть такое было попросту невозможно. Однако вариант был. Всего лишь один. Переворотить всё и собрать заново. Уничтожить каждый довод контраргументами и подкрепить имеющимися в свободном доступе подтверждениями.       Подобное едва ли делалось за один день, а она сократила сроки до рассвета, чтобы успеть поспать хоть немного. Безумие? Она знала. Неправдоподобное свершение? Она понимала. Однако…       У меня сегодня был тяжёлый день. Завтра нужно ехать на стажировку. Так что собирай свои манатки и на выход, пока я не разозлился.       Он не заслуживал настолько сильной мести. По крайней мере, не таким образом. И то было единственным осознанием, с которым Мирей беспрепятственно могла согласиться, когда прекратила подробно перечитывать статью, наконец, отыскав ту первоначальную точку невозврата. Потому что даже один неправильный абзац, способный выдать её, мог напрочь погубить не только её, но и семью. И от этого писать становилось куда сложнее.

***

[SirSly — Expectatins]       Впервые за многие годы его разъедало странное, прежде незнакомое чувство. Не ярость — она была настолько присуща его амплуа, что никто не стал бы даже пытаться воспротивиться столь очевидному факту. Не гнев — эта эмоция находилась подле него так долго, что любые излишние всплески подавлялись за считанные секунды. И тем более не отчаяние — оно проявлялось лишь несколько раз в жизни, и этого сполна хватило, чтобы более не позволять настолько очевидному чувству даже пытаться показаться на пороге его жизни.       То было нечто иное.       Странное.       Незнакомое.       Граничащее с безумием каждым моментом, когда хотелось попытаться разобраться, но при этом остающееся столь же далёким и неестественным. Ровно то, что, казалось, так не хватало ему для полного понимания всего эмоционального спектра, но также охотно готовое утянуть в самые недра отчаяния. Лишь бы утопить и уничтожить.       Последнее, чего хотелось сейчас — в этот самый момент — так это находиться на чёртовом балконе. Вдыхать холодный ноябрьский воздух и осознавать одну истину за другой. Так просто и легко с одной стороны и настолько же утомительно и раздражающе с другой.       Никто не понимал, что он чувствовал. Конечно, оно было к лучшему, но почему-то именно сейчас подобный аспект мироздания безудержно раздражал. Вымораживал. Заставлял ощущать странную пустоту и полное непонимание происходящего. Он должен был злиться, но продолжал неистово сжимать перила и вдыхать. Снова и снова. Он должен был рвать и метать, но нескончаемо подавлял любые приступы ярости. Он должен был сделать хоть что-то, но… но не сделал. Лишь проглотил. На время. Самолично отсрочил момент детонации бомбы, когда она могла уничтожить всё вокруг ещё на подходе.       Почему-то сознание непрестанно продолжало выдавать, что именно это действо казалось самым правильным. Но для кого? Для него, который и так не мог понять, как именно ему следовало реагировать на всё происходящее? Для окружающих, которые могли вновь увидеть в нём гневную суспензию, подтверждающую каждое слово тех блядских журналистов? Нет. Ему было плевать на всё это. На каждую реакцию. Мысль. Суждение. Его никогда не волновали такие мысли. Лишь безразличие на мнение и желание быть первым. Ему всегда казалось, что это верный путь, а сейчас…       Не смотри новости ближайшие пару дней…       А сейчас в мозг вонзались слова какой-то там девчонки, которая незадолго до произошедшего проделала в его мировоззрении огромную дыру и отпустила всё на самотёк. Словно в действительности добивалась именно такого результата. Чтобы отомстить. И ведь отомстила. Сделала всё настолько идеально, что едва ли к чему-то имело смысл придираться. Мелкая язва осторожно втёрлась в доверие. Приковала к себе внимание. Заставила смотреть на себя. Запомнить. Впитать. Отказаться от любой возможности существования без. И исчезла ровно в тот момент, когда он оказался уязвимым больше всего.       Идеально просчитанный план, не иначе. Прекрасная месть, заслужившая своего пьедестала. Восхитительный эмоциональный удар, полученный в тот момент, когда Бакуго ждал его в последний момент.       Пальцы коснулись ледяной перекладины балкона, невольно — скорее по велению причуды — нагревая холодный металл, дабы рукам было комфортнее, пока тело непривычно согнулось.       С момента появления чёртовой новости прошло три дня. Три долгих утомительных дня, тянущихся так нудно, что только одной мысли, как поднимающееся из-за горизонта солнце ознаменовывало начало утра, ему хотелось вернуться обратно в кровать, предварительно громко хлопнув дверью, накрыться одеялом с головой и попросту уснуть. Желательно на весь оставшийся день. Лишь бы не наблюдать очевидного дерьмо-беспокойства, направленного на него со всех щелей. Лишь бы не ловить тихие перешептывания за спиной, прекращающиеся сразу же, как его взгляд вонзался в трусливых идиотов. Лишь бы не продолжать находиться в неведении, чувствуя приближение чего-то, но не понимая, чего.       Ожидание выматывало сильнее любой тренировки. Оно приносило одновременно трепет от желания получить хороший результат, одновременно скручивая внутренности тревогой от понимания возможного противоположного исхода. Оно удачно захватывало время в свои хлипкие когти, безнравственно растягивая его изощрено сильно. Чем больше неизвестность, тем отчётливее ощущался весь спектр ожидания. И Бакуго почувствовал его сполна.       Поначалу казалось, что его мысли успокоятся в первые несколько часов после появившемся новости, позволив сознанию отдохнуть и поспать. Однако первая бессонная ночь преподнесла противоположный результат. За те часы он умудрился, казалось бы, продумать все возможные варианты развития событий. Досконально проанализировать каждый из них и привести к логическому завершению, которые, впрочем, доставляли лишь раздражение.       Весь последующий день Кацуки только и мог, что слушать слова с идентичным посылом, непрестанно пытаясь понять по голосам скрытый смысл, завуалированный в используемых эмоциях. Спокойствие, покрытое тем самым приторным волнением, от которого его уже начинало тошнить, дало, как минимум, элементарное понимание, что никто пока что не знал, как поступить в сложившейся ситуации, чтобы оказаться в выигрыше. И от этого усталость сжимала глотку ещё сильнее.       Томительная скука второй ночи развеялась коротким сообщением от мелкой язвы, приславшей ему документ с их общим проектом. Частью проекта, если быть точнее, но даже это удивительным образом сумело вызвать гнев, подпитываемый непониманием. Впрочем, непринужденность Мирей в попытке сделать вид, будто бы ничего не случилось, помогла отвлечь мысли от нескончаемой сансары анализов и сосредоточиться на другом, что впоследствии позволило хоть немного, но поспать.       Отчасти Бакуго даже мог бы ощутить эмоцию благодарности, если бы изнурение не давило на него с такой силой. Потому что второй день отличался от первого лишь тишиной и полным абстрагированием от всего и вся. Немой анализ в голове и лишь редкое возвращение в реальность на уроках или в те редкие моменты, когда ему требовалось ответить на вопросы учителей.       И это, наверное, было самым странным.       Словно ничего не происходило. Словно статьи не существовало. Словно над ним не весела угроза оказаться отчисленным — хоть даже сам Кацуки понимал, насколько нереальной была подобная перспектива на самом деле. Однако, раз вероятность существовала, то и отрицать её не имело никакого смысла. Особенно сейчас. Сейчас, когда он наблюдал за рассветом нового дня, вдыхая ледяной воздух в попытках окончательно проснуться. Или убедить организм в иллюзии бодрствования. Ведь иначе он мог напрочь отказаться от любой рациональности в пользу чистой ярости и ничего кроме этого.       Ему безудержно хотелось сорваться. Попросту из-за усталости. Отчаяния. Непроходящей боли в руке. Бессонных ночей. Ноющих ладоней от непрестанного сжатия в попытках угомонить дикий гнев. Он устал — пусть и не собирался признавать подобного вслух. Он не знал, как поступить в данной ситуации — хоть и продолжал бездействовать по советам преподавателей в школе, родителей, Джинса… Он не делал совершенно ничего.       К моему величайшему сожалению, мы одна команда до конца этого года…       Даже по её просьбе. ПО ЕЁ! Той, на кого ему было совершенно плевать. Абсолютно и точно. Но почему-то именно эти слова вспыхивали в его голове каждый раз, когда мысли касались происходящего. Не слов учителей. Не слов семьи. Не слов наставника, а её. И всё ведь заключалось в простейшем понимании, что мелкая язва оказалась первой, кто умудрился сказать ему подобное.       Нет.       Дело было далеко не в этом, а ответ не являлся настолько тривиально простым. Чуть сложнее и немного очевиднее. Эта девчонка оказалась первой, кто кое-как вывел его из состояния мысленного землетрясения, начав нести такой несуразный бред, который в действительности помог. Да, именно помог. Ей слова. Её действия и — самое мерзкое — то, что он видел лишь единожды: в первый день их встречи на территории школы. Короткая, неожиданно проступившая обнадёживающая улыбка. Такая спокойная, что в одночасье Кацуки в действительности был готов поверить мелкой язве.       Через два дня всё будут проклинать автора этой статьи. Поверь.       Пусть сейчас, вспоминая тот момент, Бакуго едва ли мог согласиться с собственными суждениями, но тогда… Нет. Блять. Это не могло оказаться настолько просто, но при этом же каждый раз, прокручивая тот разговор в собственной голове, он продолжал слышать звук собственных мыслей, звучавших параллельно её словам.       Чёрт. Почему ты улыбаешься именно сейчас? СЕЙЧАС?       Крик собственной души, который так и остался без ответа. Да, она могла попытаться ободрить его. Или же не сдерживала своего ликования. Эту девчонку всегда сложно понять. Однако, в одном Бакуго был уверен на все сто процентов: её улыбка была искренней. Не из-за желания верить в ложь или же отчаяния. Нет. Всё заключалось в простом взгляде, который он увидел, когда поднял голову. Странное. Пустое. Как будто это Мирей пережила то дерьмо, а не он. Даже губы от недовольства не поджимала, хоть часто делала так в обычное время.       Ничьи слова не заставляли ощущать его то доверительное спокойствие, которое проявилось в коротком моменте и всего лишь одной фразе от мелкой несносной девицы, едва ли понимающей истинность бытия.       Простое убеждение, которое слишком легко вонзилось в воспоминания, не желая покидать их пределы.       Мысли так непроизвольно формировались в сознании, что хотелось подорвать их в зародыше, лишь бы не проявляли те эмоции, которые последние дни ощущало тело. Что угодно — он действительно был согласен на любой исход — но не на столь отвратительный результат. Потому что он резал. Расчленял. Заставлял наживую ощущать каждую миллисекунду операции над его собственным телом, пока мысли продолжали уничтожать изнутри. Невыносимо. Отвратно. Мерзко. И всё, подправленное таким простым и очевидным бездействием, что хотелось просто… Просто что? Сорваться? Убить? Заставить каждого из тех журналистов ощутить всю мощь его силы? Что именно он хотел сделать, ведомый инстинктами своего тела? Он не знал. Нет, знал. И это пугало.       Будь он на год моложе, более импульсивным, то непременно сорвался бы, толком и глазом не моргнув, но сейчас он не мог так поступить. И если не ради себя, то хотя бы во благо тех, кто помог ему в те или иные периоды жизни.       Игольчатый импульс холода кольнул пальцы, излишне долго задержавшиеся на металлическом поручне под нескончаемым давлением нескладных мыслей.       Его закапывали. Уничтожали. Разбирали всю жизнь от начала и до конца по малым крупицам, а он так ничего не сделал.       То был странный. Истошный. Тихий рёв собственного сознания в попытках найти выход из сложившейся ситуации. Такой тихий и отчаянный, что можно было бы поверить в собственную беспомощность, если бы не противовес в виде достаточного количества доводов. Он мог решить проблему самостоятельно. Действительно имел возможность разобраться, так и не потревожив собственных родителей, учителей и Джинса, но позволил случившемуся произойти быстрее, чем осознал вес проблемы. Не по собственной воле, но под давлением принципов и лёгкого дуновения рациональности.       Должен.       Обязан.       Ему искренне хотелось наплевать на каждый из данных аспектов, которые непрестанно твердили не более чем стандартный набор обязанностей, но безуспешно. Альтернативным осознанием в мозг каждый раз пиявкой впивалось одно единственное чёртово понимание в виде, «что, если», и это било сильнее любой дистанционной атаки, от которой едва ли имелась возможность увернуться.       — Бакуго! Эй, Бакуго!       Так мерзко и досадно одновременно, что Кацуки едва не упустил тот единственный момент, когда в его комнату бесцеремонно ворвались. Пока пальцы резко сжали перекладину, а зубы издали характерный скрип, сознательно он лишь поморщился, мысленно умудрившись поразиться и тому бесстрашию в действиях и тому поразительному отчаянию в голосе.       Всё же на подобное был способен лишь Киришима, но лучше от промелькнувшего в голове осознания не становилось.       — Тебя не учили хотя бы стучаться перед тем, как зайти, блять?!       Руки по инерции оттолкнули тело от перил, вынудив сделать пару шагов назад прежде, чем развернуться и выйти с балкона, хлопком закрыв треклятую дверь.       — В любой другой ситуации я бы так и поступил, но не сейчас.       Вонзившийся в ответ на его недовольства обеспокоенный взгляд с примесью чего-то радостного заставил ощутить в груди некоторое раздражение, которое, впрочем, также молниеносно подавилось в пучине усталости.       Каждое слышимое слово побуждало странное желание вытолкнуть из комнаты нежелательного гостя и громко захлопнуть дверь, чтобы хоть резким звуком заставить себя взбодриться и избавиться от ненужных мыслей. Потому что они добивали сильнее любой финальной атаки.       Ещё никогда прежде он не испытывал подобные эмоции. Разбитость. То, что прежде так легко отрицалось, сейчас по какой-то неведомой причине просвечивалось через появившиеся трещины абсолютного гнева.       — Смотри, какая жесть происходит у здания тех идиотов!       — Что это?       С полным нежеланием вообще пытаться выяснить хоть что-то, алые глаза уставились на телефон, где в прямом эфире вёлся какой-то репортаж, на заднем фоне которого стояла толпа с плакатами.       — И это только раннее утро. В комментариях даже пишут, что заметили некоторых учеников академии Юэй. Им, конечно, прилетит за такое, но…       — Что. Это. За. Хрень?       Бакуго с лёгкостью узнал свой голос, но почему-то едва ли не вздрогнул от его звука. Слишком уставший и раздражённый, но далеко не от непонимания ситуации, а скорее наоборот. Ужасно очевидное сочетание увиденного, которое с лёгкостью позволяло полностью осознать происходящее.       — Твои фанаты собрались у здания…       — Да я не об этом, чёрт возьми. Какого хрена они вообще сговорились?       Одна из немногих вещей, которая действительно кристально чисто была известна Бакуго так это то, что после событий прошлой весной у него появилось предостаточно фанатов, которые довольно быстро разбились на несколько групп, ведомые различными бреднями, удивительно точно вбившимися в их головы. Одни считали, что его проявления характера на публику лишь сценический образ, под которым скрывается мягкость и забота. Другие полагали, что вся показанная грубость — лишь верхушка айсберга, и на самом деле Бакуго куда более жесткий. Третьи вообще думали, что он такой, какой есть, и не прекращали выискивать в этом нечто сексуальное. Мерзко? Определённо. Однако, Кацуки всё же знал об этом также хорошо, как был осведомлён и о том, что ни одна из так называемых фракций терпеть не могла другие, что уж говорить о попытках устроить какой-то массовый митинг.       Слишком нереалистичная картина, которая сейчас больше походила на иллюзию несуществующих событий, нежели на ту самую правду, в которую хотелось охотно верить.       — Точно, ты же не знаешь! В общем, я, конечно, могу получить за такое, но скажу: на следующий день после той вечерней статьи со стороны твоих фанатов было выкинуто разгромное опровержение, где придрались едва ли не к каждой запятой. Пока непонятно, кто является автором, ибо аккаунт с которого выложили пост — однозначно липовый, но сути это не меняет. Это опровержение поначалу никем не воспринималось всерьёз, но сначала оно за сутки собрало достаточно просмотров, чтобы оказаться на второй строчке по популярности запросов, а после и вовсе твои фанаты устроили вот это.       Киришима снова показал на свой телефон, где до сих пор шёл прямой эфир, однако последствия перестали волновать Кацуки ровно в тот момент, когда друг затронул тему какой-то там статьи, которая интересовала куда больше, чем его фанаты и неравнодушные, решившие высказать своё недовольство журналистскому агентству.       — Сможешь переслать статью?       — А тебе не прилетит?..       Странное давление непроизвольно вонзилось в скулы, когда Кацуки резко стиснул зубы. Он не мог и даже не хотел отвечать. Не хотел пытаться найти какие-то жалкие оправдания. Его попросили оставаться непричастным, и он до последнего хотел сдержать обещание, прекрасно понимая масштаб бедствия. Не потому, что не мог, а попросту из-за собственной гордости. Однако…       — Какая разница, прочту я сегодня её или завтра?       — Справедливо. Перешлю тогда.       — Ага.       Кацуки передал телефон обратно Киришиме, в последний раз задержав взгляд на прямом эфире с места митинга, ощутив странное давление где-то в груди. Нет. Он не переживал за тех, кому хватило смелости пойти ранним утром к зданию агентства, опубликовавшего статью, чтобы высказать свои недовольства касательно написанного. Ему было абсолютно всё равно на всех этих добродушных статистов. Лишь одно не отпускало его в действительности, продолжая повторяться, пока Киришима выискивал то опровержение, чтобы переслать.       Только попробуй явиться туда, мелкая язва. Прибью сразу же по возвращении.       Одно осознание, пришедшее в голову в самый неподходящий момент. Элементарное понимание, появившееся в ненужное время и в ненужном месте. Простейшее принятие, покрытое отрицанием и давшее ту мерзотную трещину в его привычном восприятии, от которого он испытывал ненужные эмоции.       То, что изначально не должно было появляться. То, что не имело права возникнуть. И то, от чего теперь хотелось как можно быстрее избавиться. Подобные эмоции не были присущи ему. Они скорее относились к категории чуждого и неправильного, нежели являлись нужным и необходимым. Кацуки прекрасно чувствовал это. Ощущал верность своих суждений кончиками пальцев.       Всё это было настолько очевидным, что Бакуго скорее хотел вернуть время вспять, нежели пытаться бороться с подобными эмоциями.       Иногда ему даже начинало казаться, что он размяк. В те короткие моменты, когда оставался наедине с собой, погружённый в размышления о происходящем без малейшего понятия о том, что творилось в действительности, это проявлялось сильнее всего. Настолько сильно, что хотелось что-то уничтожить. Подорвать. Разорвать. Наплевав на правую руку, к которой теперь следовало относиться осторожнее. Не обращая внимания на последствия. Просто разодрать кожу на пальцах до мяса и даже не почувствовать под давлением дикой ярости, бушующей в глотке. Просто ощущать привычный телу гнев, но не мочь толком избавиться от накопившего негодования, что нескончаемо продолжало нашептывать мерзкие предложения, от которых не становилось лучше.       Потому что прежде он никогда не волновался о ком-то настолько сильно. Тем более так безосновательно.