IV

К вечеру Одри удалось превозмочь волнение и настроиться на рабочий лад. В вопросе наряда выбор пал на строгий костюм изумрудного цвета, но под пиджаком девушка оставила маленькую вольность – топ в бельевом стиле. “Мало ли чем закончится этот вечер…” В назначенный час она вышла из “Астреи” и увидела Рафаила, который ждал ее у представительского автомобиля, абсолютно не сочетаемый с ним и неловкий сам по себе. – Ого, ты водишь? – искренне удивившись, выпалила Одри. – Приходится, мне не доставляет это особого удовольствия, – Рафаил открыл для нее дверь к переднему пассажирскому месту. – Благодарю, – сердце девушки дрогнуло от банальной формальности этикета, – а я люблю водить, вождение дарит контроль и свободу, можно ни от кого не зависеть, хотя бы в вопросах передвижения. – Я не думал об этом в таком ключе… Не чувствовал себя ограниченным в передвижениях… В любом случае, меня удручает необходимость быть настолько собранным и внимательным, – мужчина повернул ключ и щелкнул ремнем безопасности, – хочешь, поставим музыку? Есть классика, есть… – Я была бы не против поболтать с тобой, – смущенно выгнув бровь, сказала Одри, – всё же мы коллеги и всё такое… Девушка боялась смотреть на собеседника, но когда всё-таки взглянула, она увидела тень удивления на лице Рафаила. – Тебе будет сложнее концентрироваться на дороге, да? Извини, ты ведь сказал, что не любишь это дело, конечно, давай включим музыку, – Одри махала рукой, точно отгоняла от себя мысли. – Всё в порядке, мы можем разговаривать, если хочешь, – он мягко улыбнулся одним лишь краешком рта. Одри постаралась не обозначать свою радость слишком явно и легко улыбнулась в ответ. – Ты очень давно играешь на фортепиано, да? – она приготовилась слушать про десять лет музыкальной школы, лет пять колледжа, столько же консерватории, про миллион часов сольфеджио и ручку-яблочко. – Да, давно, в какой-то период жизни я посвятил очень много времени музыке, освоил фортепиано, скрипку, гитару и виолончель, – он был сфокусирован на дороге, очаровательно хмур и собран, и Одри могла наслаждаться его прекрасным профилем, вернее, той его частью, которая не пряталась за мягкими черными прядями. – Ты самоучка? – прозвучало, пожалуй, излишне удивленно. – Да, я учился сам, брал несколько уроков у лучших… но оттачивал мастерство самостоятельно, мне повезло – у меня абсолютный слух. – Мне кажется, везением это можно назвать только если всегда и везде оказываешься в окружении талантливейших музыкантов… Случайную фальш слышать тебе, наверное, смертеподобно, – с легкой досадой заметила Одри. Впервые на его лице она заметила что-то похожее на обычную человеческую улыбку, он наконец-то показал зубы. “Идеальны, черт возьми, как и все остальное.” – Да, я стараюсь не водиться с музыкантами, которые играют плохо, или хотя бы не пересекаться с ними, пока они не выучат программу. К сожалению, вскоре они оказались у поместья, где проходил аукцион. Одри щелкнула было ручкой двери, но Рафаил бросил тихое “Стой” и подскочил со своего места, чтобы открыть даме дверь и подать ей руку. – А легенда будет? – спросила она у коллеги. – Легенду надо было придумывать раньше, – справедливо отметил Рафаил, – но ты, пожалуй, права, лучше держаться вместе… Мы не обязаны обозначать наши отношения, пусть догадываются сами. “Догадаются, что я по нему сохну?” – Хорошо, тогда держимся рядом. Сначала будем разговаривать со стариком, а потом с гостями? – Одри хотелось, чтобы всё прошло идеально и Рафаил отметил, что она, прежде всего, хороший специалист. – Да, сначала нужно выяснить, в каком он состоянии, а потом мне нужно будет осмотреть предметы. Не переживай, у тебя всё получится, – мягкая улыбка тронула губы коллеги, – Ну, пойдем? “Он улыбнулся, боже мой, он улыбнулся” Так они вошли в широко распахнутые двери богатого зала – вместе, но чуть поодаль, и, конечно, никаких телесных контактов. “Чего тут думать сплетникам – ежу понятно: печальный принц и его навечно оставленная во френдзоне фрейлина” – грустно крутила у себя в голове Одри, пока они поднимались по ступеням. Каминный зал был освещён мягким светом свечей, почти успешно создавая уютную атмосферу. Высокие стены, обшитые тёмным деревом, украшали старинные гобелены и картины. В центре зала, напротив массивного каменного камина, стоял подиум с выставленными лотами. Пламя камина трепетало, наполняя помещение теплом. Роскошные кресла и диваны, обитые бархатом, были расставлены полукругом вокруг подиума. На столиках стояли хрустальные бокалы с вином, они бликовали и рассеивали тысячи огоньков свечей и светильников. Зал был наполнен приглушённым гулом разговоров и звуком потрескивающих дров. Среди этой роскоши, в уголке, занимая наблюдательную позицию, стоял Генри Анфер – тот, к кому в голову сегодня предстояло залезть Одри. С окружением своим сочетался он плохо: господин Анфер был стар, но вряд ли старение его можно было назвать благородным – вокруг глаз навсегда залегли не морщины – ямы, безжизненные седые волосы лежали кое-как, и даже хороший костюм не спасал положения. Что-то невольно выдавало в нем человека, который пришел к этим вечерам случайно, он не рос в этой среде. Астрейцы держались сдержанно, стараясь не слишком очевидно таращиться по сторонам. Рафаил ненадолго оставил Одри и бегло ознакомился с представленными лотами. Вернувшись, он едва заметно кивнул в сторону Анфера: “Сейчас самое время.” Одри подплыла к объекту исследования, не скрывая интереса, лишь умалчивая его настоящую причину, завела разговор об увлечении старика. – Милая барышня, вы, должно быть, здесь впервые, раз не знаете моей истории, она ведь гремела во всех СМИ… – Я не склонна доверять СМИ, Господин Анфер, люблю узнавать всё из первых уст. Старик немного устало вздохнул, но приосанился, точно готовясь рассказать свою любимую притчу. “Три года назад заболела моя любимая дочь Селена, болезнь очень быстро сжирала мою светлую девочку, терапия лишь оттягивала ее печальный конец, но я не мог поверить, что всё будет вот так, я не собирался сдаваться. Я навел справки об альтернативных способах исцеления и дорога привела меня к Нут – седой провидице и целительнице. Она подарила мне первый предмет моей будущей коллекции – антикварное зеркальце, и велела Селене смотреться в него трижды в день. Она рассказала мне, что душа Селены стара и тоскует по миру, где она родилась, и нужно окружить ее старинными вещами, из девятнадцатого века, тогда душа Селены исцелится, а вслед за нею и тело. Так я начал изучать антиквариат, пытался разобраться в нем, спускал последние сбережения. Поначалу Селене действительно становилось лучше, и даже изменившееся отражение в зеркальце радовало ее. Но врачи настаивали на еще нескольких курсах терапии. Нут отговаривала меня, я долго сопротивлялся, но моя тогда еще жена все же вывезла Селену в больницу без моего ведома. Врачи не успели провести второй курс, Селены не стало в конце первого. Конечно, она не пережила бы два! Мое сердце было разбито, мой брак был разрушен. Я не мог жить дальше, зная, что врачи, угробившие мое дитя, все еще носят халаты. Тогда я создал эти аукционные вечера, успешно распродал всё, что покупал для Селены, сколотил небольшое состояние, но его хватило для того, чтобы нанять лучших адвокатов и доказать халатность врачей, отобрать у них лицензии, главного даже посадить за решетку. Мне не дали помочь собственной дочери, но я помогаю другим – неприкаянных душ больше, чем вам кажется, призраки прошлого стоят за каждым из нас, чью-то душу они ранят, в чью-то проникают, и есть антиквариат, способный их исцелить, милая барышня.” Одри пыталась договориться с собственным лицом на тему того, какую эмоцию ему отражать, Рафаил же такой проблемы, кажется, не испытывал, потому что его лицо было совершенно пустым холстом. Собравшись с мыслями, Одри все же выдавила из себя: “Сочувствую вашей утрате.” Старика удачно перехватили другие гости, так что неловкое молчание осталось за скобками. – Я хочу на балкон, – шепнула она в сторону Рафаила. – На балконе тесно, давай спустимся в сад? Прохлада вечера ударила под дых. Сад был совсем небольшой, но всё еще больше балкона. Очевидным его преимуществом было то, что в нем не было ни души. – Ты узнал про предметы? Есть метка? – Одри изо всех сил пыталась сохранять рабочий настрой. – Да, меток нет. Я думаю, ты и сама уже поняла, что здесь нет ничего по нашему делу. – Ты так легко об этом говоришь… Осудить невиновного – всё равно, что отнять жизнь, утрата близкого – конечно, страшное событие, но я более, чем уверена, что если бы он согласился на повторную терапию сразу, а не тянул, с его дочерью все было бы в порядке. – Конечно, – сухо ответил Рафаил. – Мне бы хотелось знать, что ты об этом думаешь, – Одри стеклянными глазами буравила куст камелий, дуги бровей, точно крылья птицы то сходились к переносице, то разъезжались к вискам, а губы еле шевелились, произнося простые слова. – Лучше малое со справедливостью, нежели многое с неправдою. Ему стоило принять ответственность за здоровье своего ребенка, а не искать спасения у еретиков. Мне жаль его дочь, мне жаль невинно осужденных. Мне не жаль его, – голос мужчины был суров и до неузнаваемости низок. – Мне не жаль его, – повторила Одри. Они сели на каменную скамью, по меркам их отношений, рядом. Девушка начала дрожать и постукивать зубами. – Поехали домой, ты замерзла, – к голосу Рафила вновь вернулись мягкость и участливость. – Нет, постой. Мне не холодно, мне просто обидно и страшно, что в любой момент может появиться кто-то наделенный властью, но обделенный мозгом, и просто перечеркнуть твою жизнь, твою карьеру, годы упорного труда, твои мечты и стремления. Будь ты ребенком, стариком, врачом, художником – кем угодно, – голос ее срывался на верхах, приобретал плаксивые интонации. – Для большинства людей справедливость – очень относительная вещь, Одри, и я давно не верю в правосудие… светское, в работу юстиции. Ты можешь сильно облегчить себе жизнь, сердце и совесть, следуя собственным убеждениям, не шаря по кодексам и статьям, все ответы могут быть в тебе. Твое стремление к справедливости очаровательно, твоя душа ранена ее отсутствием. Но подумай, ведь существуют некие высшие законы, которые не подвластны человеческим рукам. Они написаны не на бумаге, а на сердце. Когда ты следуешь им, они направляют тебя, придают силы и дают утешение. Эти законы неизменны и вечны, и только их соблюдение приносит истинное удовлетворение и покой, – лицо Рафаила наполнилось нежностью и сочувствием. – Моя душа ранена несправедливостью… Ты ведь знаешь, как я оказалась в Астрее? Фелония наверняка растрепала… – Зря ты так о ней думаешь, она лишний раз промолчит, чем будет обсуждать кого-то, во всяком случае, точно не с нами. Одри на мгновение стало стыдно за свои поспешные выводы. Прочистив горло, она решительно продолжила, вверяя Рафаилу свою тайну: – На меня напал пациент на приеме, он пытался ударить меня пресс-папье, а я, не будь дурой, вырвала из его рук орудие и вырубила его в ответ. Он дал против меня показания и меня лишили врачебной лицензии. Наверное, я и вправду плохой психиатр, если не разглядела в нем ни опасности, ни агрессии, ни регресса лечения. – Будь ты самым квалифицированным специалистом, ты не можешь знать порядок вещей наперед. Это мог быть не регресс лечения, это могла быть разовая акция, которую ты никак не могла предугадать. Одри, если есть вещи, которые неподвластны правосудию, есть и вещи, неподвластные науке и медицине. Мне жаль, что ты столкнулась с несправедливостью, еще больше мне жаль, что ты пережила такой ужасный, полный страха, эпизод… – Пф-ф, это разве страх? Страх был в детстве, когда… Одри окончательно потеряла ощущение неловкости перед едва знакомым коллегой и приготовилась к самому умопомрачительному стендапу в своей жизни про секту, массовое убийство детей и то, как ее душила собственная мать, как вдруг их прервали. – Господа, аукцион начинается, успейте сделать ставки! – прокричал усатый мужчина с балкона. – Господи, нет желания оставаться здесь ни минуты, – буркнула Одри, вырванная из самых страшных воспоминаний под соусом искрометных шуток. – Пойдем, – коротко бросил Рафаил и направился к выходу из особняка. Они ехали до Астреи молча, но коллега поставил Баха – скрипичные концерты – умиротворяющие и светлые, это была такая робкая, но такая очаровательная попытка успокоить девушку. Только на въезде в “Астрею” к Одри вернулось желание разговаривать. – Спасибо, Рафаил, ты умеешь дарить успокоение. Он едва заметно улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. – Я рад, что тебе стало легче. Иногда музыка говорит то, что словами не выразишь. Одри смотрела на него, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. – Ты словно всегда знаешь, что сказать и что сделать... Это сложно. Рафаил заглушил двигатель и повернулся к ней. Он наконец-то взглянул прямо ей в глаза, она поймала его. – Ты тоже особенная, Одри. Ты побуждаешь меня объяснять тебе такие вещи, которые мне стоило бы объяснить прежде всего себе. Так я нахожу ответы не только на твои вопросы, но и на свои. Она почувствовала, как её щеки заливает румянец. Тепло его слов окутывало её, придавая силы и уверенность. – Боюсь, некоторым моим вопросам суждено остаться без ответа, – прошептала она, опустив глаза. Рафаил смотрел на неё, но не делал никаких движений. Его спокойствие было заразительным, но Одри чувствовала, как в ней нарастает напряжение. Она хотела большего, её тянуло к нему, и этот момент казался ей подходящим. Она выдохнула, собирая всю свою смелость, и наклонилась к нему. Её губы дрожали от волнения, когда она приблизилась к его лицу, чувствуя тёплое дыхание на своей коже. Она закрыла глаза и осторожно коснулась его губ своими. Это был краткий, сухой, безжизненный поцелуй, точно две голые ветки ударились друг о друга на холодном ветру – тихо и больно. Он не отвечал на её поцелуй, но и не отстранялся. Он оставался неподвижен, позволяя ей выразить свои чувства. Одри отстранилась, чувствуя, как её сердце бешено колотится в груди. Она встретила его взгляд, в котором читалось множество эмоций – удивление, непонимание, и что-то ещё, что она не могла понять. – Прости, я... – начала она, но Рафаил мягко перебил её. – Не надо извиняться, Одри. Ты просто следуешь своим чувствам. Он на мгновение замолчал, затем добавил с легким упреком в голосе: – Чтобы не было между вами какого блудника, или нечестивца, который бы, как Исав, за одну снедь отказался от своего первородства. Она не поняла его слов, они прозвучали слишком резко и неожиданно. Рафаил словно говорил о чём-то глубоком и важном, но смысл ускользнул от неё. Одри почувствовала, как её лицо заливает краска, и, не зная, что ещё сказать, она выскочила из автомобиля, ей не хватило сил даже закрыть его дверь, и понеслась в “Астрею”. Её сердце колотилось, и в голове царил хаос. Она не могла понять, что только что произошло, но чувствовала, что сделала что-то не так. Совершила Очередную Ошибку