Часть 3 У Гены

      В крошечной квартире с ободранными обоями было тихо и тепло. Вдоль стен еще громоздились картонные коробки с неразобранными вещами. В квартире начинал кипеть ремонт, сразу после переезда. Еще оставалась старая мебель от предыдущих хозяев, но место ей было глубоко на помойке.       Гена прошел вперед, скинул куртку и завернул на кухню. Арсений медленно принялся бороться с совершенно уродливым полосатым вязаным шарфом.мелкие ранки на пальцах от движения начали трескаться и сочиться кровью. За шарфом полетела и куртка с куцим мехом. Мальчик повернулся и облокотился на дверь. Ровно напротив на полу стояло зеркало от трюмо, его явно собирались выкинуть, вот и вытащили в коридор. В свете тусклой лампочки в бумажном абажуре отражение выходило жуткое.       Из зеркала на Арсения смотрело совершенно жалкое создание, тощий мальчишка лет тринадцати в великоватых затертых джинсах, туго затянутых ремнем и не менее заношенной и выленявшей местами толстовке. На фоне этого наряда даже куртка, шарф и дутые сапоги казались чем-то приличным. Арсений подошёл к зеркалу ближе, разглядывая вроде бы свое, а вроде бы и чужое лицо. Вместо его аккуратной прически- криво остриженные волосы под «шторку», уже сильно отросшие и торчащие в разные стороны, расцарапанные лоб и щеки, уставшие и почти больные глаза.       — Пошли чай пить — прикрикнул из кухни Гена.       Арсений нервно пошарил по карманам и нащупал телефон. Нет, снова не свой, а маленький разбитым экраном. Таких уже давно не делали. он нажал на кнопку включения питания. Сенсор загорелся. Пароля не было.        На кухне угрожающе хлопнула дверца шкафчика.       — Ты утверждаешь, что тебя зовут Арсений, ты пришел из две тысячи сорок седьмого года и не знаешь как попасть обратно? — Гана отхлебнул чай из чашки.       — Да. У меня отец Раскольников Владимир, а мать — Раскольникова Кира. А вы — дядь Гена, наверное, и работает вахтами на севере. Еще есть тетя Анна, она повар в детском саду на Октябрьской улице. И Юре сейчас двадцать четыре, он университет заканчивает, приезжал к нам на лето, а тетя Рая — администратор в салоне….- Арсений начал нервно вспоминать всех родственников. Их было слишком много. Со стороны матери была только бабушка, зато братьев и сестер у отца было двенадцать или около того.       Гена задумчиво уставился в окно, размышляя над чем-то.       — Я не работаю вахтами на севере. Мне и на стройке здесь неплохо, как раз начали строить Октябрьскую улицу. Ну, это так, по-секрету, у нее еще название только утвердили..... Анна…. — парень снова хлебнул чай. Была у него противная привычка растягивать слова — Она на вроде на первом курсе в училище, ей лет то, вон, второго декабря семнадцать исполнилось. Раиска да, она в салоне маникюрша, ну уж точно не администратор. А никакого Юры у нас нет.       Гена чиркнул зажигалкой и закурил, выпуская дым в форточку.       — Если этому, твоему Юре двадцать четыре, то он родился примерно в двадцать третьем году — прикинул парень.       Арсений вжался в стул. Он не решился перебивать «брата».       Гена ткнул пальцев в календарь на стене и хихикнул, стряхивая пепел в пустую консервную банку.       Огромный лист картонка с глупым пучеглазым мопсом, занимавший почти всю узкую стену между шкафом и коридором маячил огромными красными цифрами «2022» Внутри все похолодело.       — Поэтому я напомню всем, кто вдруг решил поиграть в Алису Селезневу — Гена сказал это уже хмуро, без нотки веселья. Он обращался ко «всем», хотя на кухне кроме него и Арсения никого не было. — Ты — Владимир Раскольников, мой младший брат и раздолбай, который рискует получить по жопе, если продолжит отрицать очевидное и бухать до такой белочки. На дворе двадцать второй год. Отец у тебя Родион, а мать родительских прав лишили еще лет десять назад.       — Да Арсений я!       Гена выволок мальчика на балкон и свесил с перил. Высота второго этажа показалась чем-то кошмарно огромным. Между сугробом и бетонной плитой — пропасть, от которой кружится голова.       В лицо прилетел ком снега. Грязного, на вкус немного металлического, содранного с ближайшего проржавевшего карниза. К горлу подступила тошнота.       Арсений уже и забыл про это качающее чувство полной потери равновесия. Его как будто раскачали на карусели и не собирались останавливать, наращивая все новые и новые обороты. Мальчик надул щеки и выблевал с балкона весь выпитый чай и еще что-то. Тошнило невыносимо, а еще сильнее стучало сердце и сдавливало легкие от морозного воздуха. Только сейчас Арсений понял, что стоит на бетонном полу в одних носках. Лицо снова обтерли снегом.       — Минус двадцать три. Завтра вообще обещают за тридцать — Гена шмыгнул носом. Он на открытом балконе стоял вообще босиком и в майке. Мороз, кажется, не брал его совсем. Арсений снова перегнулся через перила, но рвота не шла, оставляя мерзкое тошнотворное чувство.       — Вов, не блюй с балкона, нам потом участковый голову оторвет. Я тебе сейчас тазик принесу.       Арсений уже готов назваться кем угодно, хоть Вовкой, хоть Даздрапермой, лишь бы уйти с холода обратно в квартиру. Абсурдность всей ситуации сковывала. На дворе двадцать второй год, а его зовут Вовкой, жутко болит голова и тошнит, а тело не слушается и не дает высказать все, то накипело.       А хлопья снега все падали и падали вниз. Балконную пепельницу из таких же консервных банок занесло и забило белым ледяным одеялом. А еще в углу балкона, у самой решетки стояли холсты. Самые дешевые, на картоне, разрисованные небрежной кистью в зеленые пейзажи. Где-то краска уже совсем потекла, где-то потрескалась от мороза и влаги. Картины уже не годились ни для чего, кроме того, как лежать здесь, в углу балкона, всеми забытые. Дядя Гена не был художником. По крайней мере, Арсений ничего про это не слышал. Куда там с рисованием северному вахтовику-ремонтнику. Но про этого Гену, еще чужого, мелкого и худого, двадцати трех лет от роду неизвестно вообще ничего. Вот так вот и стоит поверить, что Арсений переместился на двадцать пять лет назад, домой к молодому дяде Гене, под каким-то чужим идиотским именем, абсолютно пьяный и бездействующий?! Смешно.       Обратно в квартиру Арсений затащили за шиворот. Он уже и забыл, что стоит на морозе почти босиком и вот вот должен был окоченеть. Зато перестала болеть и кружиться голова. На почти трухлявом диване появилось ватное одеяло и огромная подушка. Все застелено слишком криво и косо, в пятнах и каких-то катышках, но слишком сильно тянуло лечь.       — Штаны сними заблеванные, дебил ушастый — проорал Гена, но Арсений уже вырубился.