Часть 6 Домой

      Дома тихо и прохладно. Арсений свернулся калачиком на короткой и жёсткой тахте с проваливающимися пружинами. Они впиваются в бока и не дают уснуть. Меньше чем в метре, у стены, на нижнем ярусе кровати лежит Анна. Она прижимает к себе девочку лет семи и катает ее в одеяло, сама забившись под тонкое покрывало.       На втором ярусе валетом спят Паша и Артем. Им тоже уже тесновато, они даже успели за вечер подраться, потому что не хотят спать вдвоем. Если бы не Анна, хлопнувшая обоих тапком по попе, драка бы переросла в полный беспридел. От этих двух шлепков поплохело даже Арсению.       В комнате, отгороженной печью и шкафом в детской кроватке спит трехлетний Максимка, Поля — в маленькой кровати, но уже без высоких бортиков, только Ира — на большой, взрослой. Всем тесно и плохо. Арсений тихо всхлипнул. Быть на месте отца — уже наказание. В этом доме ужасно противно, хочется домой.       Все дети, все восемь, недолюбленные и недокормленные, непонятно как живущие. Как никогда стал понятен отец. Почему он такой, какой есть. И тетя Анна тоже понятна.       Мальчик пролежал почти до утра. Даже слышал, как пришел дедушка.       Арсений высунулся на кухню под утро. Оттуда пахло чуть подгоревшей яичницей, луком и растворимым кофе. За столом сидел мужчина почти пятидесяти лет, седой и в очках. Он читал какую-то бумагу и ковырял вилкой яичницу прямо с закопченной сковородки. Арсений застыл в дверном проеме.        — Вов, ты в субботу у где был? — голос хриплый, пропитый, прокуренный и простуженным.       Арсений замялся, не зная, что отвечать. Ну и где был отец в субботу? А сегодня какой день?       — Не помню — тихо прошептал мальчик, опуская глаза. Дед Родион представал таким же злым и строгим, как описывал его когда-то отец.       Родион вытер руки о грязное полотенце, отложил бумагу и схватил Арсения за ворот толстовки. Мальчик сжался, почувствовав себя нашкодившим котёнком.       — Не помнит он блять! Потому что набухался в говно и в ментовку загремел, дебил малолетний. Мне повестка на комиссию пришла! — прикрикнул Родион, одной рукой вытаскивая ремень из брюк.       Арсений испуганно зажмурился. Чуть пониже спины обожгло болезненным ударом кожаной полосы. Мальчик пискнул. Родион толкнул сына на тахту и придавил его.       От очередного удара Арсений всхлипнул. Отец его всё-таки не бил никогда. А тут оказалось, что ремень даже через джинсы чувствуется настолько ярко, что хочется только плакать и кричать.       — Не могли от ДК съебать в посадки какие-нибудь?! Какого хуя вы там то бухали?! Тринадцать лет пацану, мозгов ни шиша нет — и снова серия ужасных болезненных ударов.       Слезы покатились из глаз. Ведь это не он пил! Он вообще не знает ничего, что было до отделения. Тогда почему бьют его?! И тело снова сковывает, какая-то сила, которая не даёт сопротивляться ситуации.       Родион опустил ремень.       — Вов, ты чего? Э, бля, давай не рыдай — он поднял сына за шкирку и посмотрел в глаза.       Арсений тут же спрятал лицо в ладони и шумно шмыгнул носом. Он затрясся от всхлипов.       — Да вроде не сильнее чем обычно… не ной давай — Родион скривился и уткнул сына носом в угол между стеной и шкафом. Он вернул ремень в брюки и легонько стукнул сына кулаком в спину.       Обычно Вовка не плакал, не всхлипывая громко и не расплывался в такую лужу.       — Чё блять рыдает, хер его знает. Я же его всего раз десять, ну, может пятнадцать раз хлопнул. Ну не тапком же его шлёпать, он — кабан здоровый уже — цыкнул Родион, чуть отстраняя Анну, которая только успела войти в комнату.       Арсений аккуратно потёр задние карманы брюк. Там, куда попал ремень, ещё болело. Кожу как будто обожгли.       — Я домой хочу. Я правда извиняюсь и больше так не буду — тихо-тихо шмыгнул носом Арсений, упираясь лбом в угол и крепко жмуря глаза.       От очередного всхлипа из-под ног ушел пол. Мокрое от слез лицо обдало холодом. От чего-то стало слишком ярко.       Арсений приоткрыл глаза. Искрил под яркими лучами солнца снег. Мальчик стоял у подъезда. По подбородку стекали слезы и капали на шарф. Он снова стоял в своем дворе, среди рядов панельных пятиэтажек.       Это был он — Арсений Раскольников, а никакой не Вовка, в своем две тысячи сорок седьмом году. На секунду он даже забыл все, что с ним было до того несчастного угла и порки.       Ягодицы ещё немного жгло. Может быть это было что-то фантомное, выдуманное мозгом, но факт того, что больно все ещё было, оставался вполне реальным.       Арсений вытер слезы и зашёл в подъезд. На ватных ногах подниматься страшно. Мальчик тихо постучал в ме таллическую дверь квартиры.