Глава двадцать седьмая. Уракамэ.

«Любовь — зло. Зло, но вместе с тем — вещь священная.

«Сердце». Нацумэ Сосэки.

      Через день после королевской свадьбы Рика принесла официальные извинения перед членами клана за случившийся инцидент. Ночь накануне прошла в беспокойных мыслях — она вертелась в кровати, не в силах уснуть. Ей удалось провалиться в долгожданное небытие лишь к трём часам, когда заря тронула золотом горизонт, и в итоге проснулась уставшая и разбитая. Незадолго до ужина Канемаки-сенсей привела её в гостиную, перед этим заставив повторить вызубренный наизусть текст, в котором каждая реплика несла за собой глубочайшее сожаление. Все те минуты, что Рика повторяла заученные слова в гостиной, то не поднимала глаз с пола, после чего опустилась на колени, как при суджуде, чтобы продемонстрировать высшую степень покаяния и полную покорность.       Она сидела, уткнувшись лбом в татами где-то с полминуты в ожидании, что кто-то из членов клана проронит хоть слово. Но нет — никто ничего не сказал. Нервничая, Рика поднялась на онемевшие ноги. Следом настала очередь Канемаки-сенсей — наставница почтительно поклонилась и принесла извинения сначала за неё от своего имени, после чего попросила прощения за то, что не справилась с обязательствами сенсея, выразила своё смирение и готовность к любому решению, которое они примут касательно её пригодности к службе клану. Глядя на то, как просит прощения ни в чем повинная Канемаки-сенсей, Рика испытала почти невыносимый стыд и отвращение к себе.       Наконец, когда все формальности были соблюдены, Канемаки-сенсей вывела её из гостиной в коридор. Когда они вышли, слуги закрыли сёдзи. Изо всех сил отгоняя от себя дурные мысли, Рика взглянула на наставницу, задавая ей вопрос: — Всё нормально. Они приняли твои извинения. — сказала Канемаки-сенсей. — Н-но… — Рика в замешательстве уставилась на неё. — Они ничего не сказали… — Поблагодари Будду за их молчание. Уж поверь, если бы они что-то захотели сказать, то это было бы далеко не то, что тебе хотелось бы услышать. — проворчала женщина, — И что… — Рика сглотнула. — Что теперь?       Спрятав руки в широкие рукава хаори, Канемаки-сенсей тяжело вздохнула и смерила её взглядом. — Твоё поведение больше не должно вызывать ни одного нарекания. Это, надеюсь, и так понятно. Промахи непозволительны. Ты должна стараться ещё усерднее, чем обычно. — Я получила выговор? — сжав потные ладони, Рика выпалила вопрос, который не давал ей покоя с самого утра. Сенсей качнула головой. — Нет. Гирей-сан решил обойтись без него. Всё-таки это не тот случай, который должен требовать вынесения выговора. — Простите, Канемаки-сенсей… — Рика решила, что это следует сказать. — Не знаю, что на меня нашло, когда я решила пойти вас искать, понимая, что никому не должна показываться на глаза. Когда я увидела вас в Зале Кику, то сразу поняла, почему вы так долго не возвращались… Я провинилась, мне правда очень стыдно за свою глупость. Извините меня. — Рика сконфуженно умолкла, — Канемаки-сенсей… — понизив голос. — Вы не говорили Гирей-сану про Мареношина? — мимо них по коридору прошел слуга, и она взяла паузу, пока тот не скрылся за поворотом. — Почему Шиота-сан не хочет, чтобы кто-то узнал, что её сын чуть не утонул? Я не понимаю… Дело во мне?       В ответ на предположение наставница почему-то довольно холодно посмотрела на неё. — Ну, то есть… — Рика обернулась посмотреть, есть ли кто, — Госпожа стыдится, что я его спасла?        Рика не очень верила в эту теорию, но больше в голову ей ничего приходило. — Глупости. Не думаю, что дело в тебе. Я более чем в этом уверена. — Рика думала, что на этом сенсей закончит разговор, но нет: — Полагаю, госпожа Шиота не желает, чтобы стало известно о том, что эта ситуация в принципе имела место быть. — Имела место?… — То, что её сын был оставлен без присмотра, и никого не было рядом, когда он чуть не погиб. — голос наставницы смягчился: — По правде говоря, Рика, то, что ты оказалась возле пруда и успела помочь мальчику, настоящее чудо, а с учетом того, что ты не умеешь плавать, ваши жизни сохранили не иначе как ками. Это был весьма смелый поступок. Ты можешь собой гордиться. — Э-ээм… Нет, я… — пролепетала Рика, теряясь, не понимая, комплимент это или нет. Канемаки-сенсей её… похвалила? Невиданное дело! — Ну, у меня ведь не было выбора, верно? — Пожалуй, однако все равно верится с трудом. — отозвалась наставница, — Ты огорчилась, потому что ждала, что Шиота-сан тебя отблагодарит? — Что? Нет! — ей это и в голову не приходило. Благодарность ей была нужна также, как корове крылья, но всё равно обидно, что Шиота не удостоила её и словом, а служанки вели себя так, словно Мареношин спасся из пруда каким-то волшебным образом сам, вовсе не потому что она рисковала ради него жизнью. Как насчёт обычного человеческого «спасибо»? Или хотя бы поинтересоваться, как она себя чувствует, этого было бы более чем… Тьфу ты! Важнее всего спасенная жизнь ребёнка. Доброму и бескорыстному человеку этого должно быть достаточно, он не ждёт ни слов благодарности, ни вознаграждения. Факт, что малыш выжил, и есть её награда, а если уж так хочется, то можно похвалить саму себя и гордиться своей отвагой. Рика сама не знала, что на неё нашло, но помнила, как сидела на берегу, оторопевшая и подавленная, с чувством, будто сделала его матери одолжение. Слова Канемаки-сенсей несколько подсластили пилюлю, однако, по большому счету, ничего не изменилось.        Утром Такахаси попытался вытянуть из неё, из-за чего им втроём с Канае пришлось уехать со свадьбы раньше времени, и Рике пришлось скормить ему ту же ложь, что и остальным про окобо и падение в пруд. По его скептичному выражению лица было видно, что он не поверил ей ни на йоту. Такахаси заставил её повторить всю историю трижды, подозревая, что дело нечисто, но так и не смог найти, где кроется подвох. Всё из-за того, что было трудно придумать, как и из-за чего кимоно и она сама могли оказаться насквозь мокрые. Сначала он подумал на Яцуя, но у того было железное алиби: Такахаси своими глазами видел его в зале с матерью и Годжо всё то время, пока лучшая подруга куда-то запропастилась. Канае? Нет — Канемаки-сенсей увела её от Кочо и Фугецу, когда они с ней возвращались из туалета для гостей. А больше никого и не было, кто мог бы умышленно ей навредить. К тому же, то, что Рика поскользнулась и упала в воду по неосторожности, звучало довольно правдоподобно, потому, что Такахаси своими ушами не раз слышал, как подруга жаловалась, как неудобно ходить в тяжелых и неустойчивых окобо. Ходить в них было настолько сложно, что любой, кто их носит, вынужден передвигаться мелкими шажками, а чтобы засунуть ноги в высокие деревянные туфли, её вовсе придерживают под руки. Поначалу походка Рики в окобо была очень неуклюжей. За неделю до свадьбы подруга каждый вечер надевала окобо и гуляла по саду, чтобы тренироваться ходить в них, и всё время возвращалась то с разбитыми коленками, то подволакивая за собой подвернутую лодыжку. Но всё равно казалось — что-то тут не так.       После ужина накануне дня, когда Такахаси должны были положить в больницу, они сидели у него в комнате и ели данго — Рика на полу, по-турецки, а Такахаси распластался рядом на животе, слушая её рассказ про карточную игру с принцем Цериднихом. Подперев голову рукой, Такахаси с раздумчивым видом выслушал её, после чего сел, потянулся к тумбочке и вытащил из ящика колоду ханафуда. — Зачем это? — с недоумением спросила Рика, когда он предложил разыграть их партию. — А ты знаешь, почему проиграла? — спросил Такахаси, тасуя в руках карты. Рика дёрнула плечом, нет, мол, — Потому что ты, подруга, боишься рисковать. Ты сразу заканчиваешь все свои раздачи и упускаешь возможность улучшить комбинацию, чтоб собрать сильную руку. Этот Перси, судя по твоим словам, продолжал каждую раздачу, вот у него на руках и оказались самые блатные карты. — Не «Перси», а Персей. — поправила Рика. — Ага, Персей. Ну и ну, собрал гоку, это ж надо!… — Такахаси, завистливо присвистнув, покачал головой. — Ещё и с первого раза. Мне ещё ни разу в жизни не удалось собрать такую крутую комбинацию. Кстати, всё хотел спросить, почему ты его так зовешь? — покусывая палочку от данго, он взял карту с пола. — Персей. Это кто вообще? — Да так…никто, — отмахнулась Рика, сдув с лица потную прядку волос. — Думаешь, он тебе не соврал? — Что никогда не играл в ханафуда? Нет, думаю, не врал. — Я не про то. — отмахнулся Такахаси. — Про того чамара. По-твоему, он правда бы нашел его и дал миллион дзени, если б ты у него выиграла? — он записал свои очки на открытку из-под жвачки и косо глянул на неё. — Я вот сомневаюсь. Сколько бы у него не было денег, это глупо, нет? Ни один человек в здравом уме не отдаст такую сумму незнакомцу.       «В том-то и дело — в здравом уме». Рика не могла оценивать принца Церидниха, как разумного и здравомыслящего человека, и не знала, как толком объяснить про этого эксцентричного чудака Такахаси. Но то, что принц выполнил бы условие в случае проигрыша, Рика почему-то была уверена. Тот сказал, что чахнет со скуки… Но разве человек пойдет на любое безрассудство лишь для того, чтобы развеять скуку? Или он знал, что выиграет, и ему хотелось посмотреть на её разочарование? Когда Церидних положил комбинацию гоку на стол, показывая, что победа за ним, на его лице сияло торжество, и это было жестоко. По сути, он радовался тому, что лишил ребёнка из бедной семьи шанса на лучшую жизнь. Благодаря тем деньгам его семья могла бы себе позволить новую одежду и обувь, вместо тех заношенных, замызганных тряпок, еду и, быть может, новый кров. Вся эта игра была сплошной издевательской шуткой. — Этот принц сам себе на уме. Не хочу о нём говорить. — буркнула Рика, протянула руку, с тарелки взяла данго и спросила, показав ему свои карты: — Мне лучше закончить раздачу или попробовать собрать «аотан»? — Щас, погоди… — Такахаси, прищурив глаз, оценил её «руку», — Рискни. У тебя три танзаку, и две поэтические ленты. Возьмешь ещё одну синюю, уже получишь три очка. Что значит «сам себе на уме»? — Говорит что голову взбредёт. — Балабол, типа? — Типа, — усмехнулась Рика, — Не знаю… Он умный. Правда. Он говорил такие вещи, о которых я ни разу не задумывалась. — То есть? — Про того чамара, — задумавшись, зажевала нижнюю губу. Спустя минуту молчания Рика положила карты на пол. — Я дала ему тысячу дзени, но это ведь такая ерунда. Их хватит только на то, чтобы купить ужин — а что завтра? Когда денег не останется, ему снова будет нечего есть. Ты же видел его — одни кожа да кости. А если уж ребенку не хватает еды, то его матери с отцом и подавно. А если у него есть братья и сёстры?… И лохмотья, в которые он был одет, и эти вши, которые прыгали по нему, как блохи по собаке… У них не то что еды, наверняка даже чистой воды нет, чтобы помыться. Легко кого-то жалеть, когда сам живешь хорошо. Я помогла ему, но этого ведь всё равно недостаточно.       Такахаси завёл глаза к потолку. — Рика, не мели ерунды. То, что этот чамар голодает, не твоя забота, а его родителей. Нечего заводить детей, если не можешь их обеспечить, — безжалостно сказал Такахаси, изучая свои карты. — Это ты несешь какую-то ерунду. — Рика вытаращилась на него. — А вот и нет. Ты в Шинкогёку прожила всего год, а я знаешь сколько навидался детей, чьи родители отдавали их в храм, иначе б те умерли с голоду? Пф. На пальцах не сосчитать, — Такахаси положил карту с павловнией, и, внезапно: — Тецуро тебе говорил, как он оказался в Шинкогёку? — Мм… — они с Такахаси слышали столько версий, как Тецуро попал в храм, что трудно было сказать, как из них была реальной. По одной из них мать его бросила, а отец, заядлый игрок и выпивоха, проиграл сына в карты ростовщику, но Тецуро сумел от него сбежать; по другой — что отец, храбрый полицейский, спас кому-то жизнь и погиб при исполнении на службе, а мать с горя покончила с собой; по третьей — что родители его умерли во младенчестве, и старшая сестра мужественно растила его одна, пока её не задушил муж в приступе ревности. Звучали и другие, не менее печальные и трагические версии, вроде пожара, аварии, неизлечимых заболеваний, преисполненные столь детальными описаниями и подробностями обстоятельств, что можно было только гадать, как в голове у Тецуро рождаются и плодятся подобные сюжеты. Однажды Авасе цинично предположил, что правдивая история сиротства Тецуро была настолько скучная, что он её стыдится, поэтому и выдумывает всякие небылицы, или тот же настолько глубоко увяз в своих полетах фантазии, что уже и сам её позабыл. — Хиде взял с меня слово, что я никому не скажу, так что ты не вздумай в своих письмах у Тецуро ничего спрашивать… — Такахаси взял паузу, бросил на неё взгляд — непонятно было, то ли для того, чтобы собраться с мыслями, то ли для пущего драматизма: — Короче, вся его семья умерла от голода. Кроме него и старшей сестры, Наха. У них в семье было пять старших братьев и сестёр. Они жили в деревне, на ферме недалеко от Минами. Когда Тецуро было четыре, отец и старший брат умерли во время эпидемии — тифа, вроде бы, я уже не помню. Остальным детям было меньше двенадцати, но они работали на ферме, разводили скот и выращивали сою, чтобы как-то прокормиться. Через какое-то время вся скотина у них на ферме передохла — какие-то животные ослабели от голода, какие-то заразились болячками, а те, что более-менее годились на мясо, забили и продали, чтобы ферму не забрали за долги. За это время умерла его мать, младшая сестра и ещё один брат, а потом ферма разорилась. Старшая сестра Тецуро, Наха, привела его в храм, сказав, что поживёт какое-то время в Шинкогёку, а она уедет в Хинтада на заработки, и как только накопит достаточно денег, то вернется за ним. Первый год от неё ещё шли письма, но спустя какое-то время стали приходить всё реже и реже, а потом и вовсе перестали, а на те, что Тецуро отправлял ей на обратный адрес в Хинтада, не было ни ответа ни привета, пока однажды какой-то мужик не написал ему, что никакая Наха там давно больше не живёт. Вот так-то.        Рика опешенно молчала, не зная, что и сказать. Такахаси подергал её за плечо, и под своей ладонью с удивлением нащупал плотные, веревистые мускулы. — Тецуро говорил, что хочет накопить денег, чтобы уехать в Хинтада… — произнесла Рика, конец. — Хочет найти старшую сестру? — Не знаю, что Тецуро забыл в Хинтада, но я хочу сказать, что ты слишком жалостливая, Рик. Пойми, как бы тебе не хотелось, у тебя не выйдет помочь всем, потому что людей, которым худо живется, слишком много на одну тебя. И вообще, ты хотя бы что-то сделала, чтобы помочь тому чамару. А я? Никто ещё не сделал для меня столько, сколько сделала ты. Знаешь, сколько людей за всю жизнь меня жалели? До фига! А сколько из них захотели придумать, как избавить меня от костылей, и что-то сделать для этого? — Он скруглил большой и указательный пальцы. — Ноль. — Ты мой лучший друг. Это другое. — Ничего не другое. — Такахаси, разве ты бы на моём месте не сделал бы всё, чтобы найти способ, как поставить меня на ноги?       Такахаси посмотрел на неё как-то неуверенно, после чего отвернулся, запустил пятерню в волосы, почесал затылок. — Конечно, но… я всё равно не уверен, удалось бы мне помочь тебе, — наконец, сказал он, не глядя на неё. — Я бы не смог, как ты.       Такахаси мысленно дал себе подзатыльник. Он был уверен, что Рика обидится на него за эти слова, ведь они подразумевали, что он не уверен, что смог бы бороться и преодолеть любые трудности ради неё, но услышал иное: — Это всё потому что ты не веришь в себя, — твёрдо заявила подруга, взяв карту с пола, — Ты так говоришь из-за своей неуверенности, а вовсе не потому что у тебя не хватило бы желания или сил. Такахаси, нельзя настолько в себе сомневаться, и хантером, уж прости, ты вряд ли станешь, если ты продолжишь быть трусишкой. — Ну и как мне приобрести уверенность в себе? — проворчал Такахаси. Рика подобрала ноги, чтобы он мог усесться с ней рядом — и просить не пришлось, — Подскажешь, гуру? — Хм-м, — покусывала палочку данго, она какое-то время ничего не отвечала. — Я говорю себе, что у меня нет другого выбора, кроме как добиться своего. Не отступать от намеченной цели. То есть, и выбора как такового нет. Когда я приняла решение, что клан Йонебаяши должен нас взять к себе, то это значило, что я должна приложить все усилия для того, чтобы это произошло, чего бы это не стоило. — А если бы Гирей-сан тебя не взял? — Но он же взял. — Ну а если бы? — Нет никакого «если бы». — Рика приложила пальцы ко лбу. — Такахаси, в этом и есть твоя беда — ты заранее настраиваешься на провал! Если бы думала как ты, мы б сейчас сидели на кухне с Микито-сан и чистили котлы от прилипшего риса. — Ничего я не настраиваюсь на провал! — воскликнул Такахаси, разведя руками, — Это, вообще-то, не очень-то разумно — рассчитывать только на успех! Всегда нужно иметь запасной план в случае провала. — Дуралей, я говорю тебе о том, что нужно в себя верить! — А я тебе говорю, что ты слишком самоуверенная! Вот что б мы делали, если бы Гирей-сан не захотел забирать нас в Тансен, а? Ты подумала об этом?       Рика в замешательстве глянула на него. Ладно, может, Такахаси и прав — ей в голову не приходило, что это может случиться. Что бы они делали, если бы блестящие надежды, которые Рика возлагала на клан Йонебаяши, рухнули и погребли бы их под своими обломками? До тех пор, пока Такахаси не исполнилось бы шестнадцать, беспокоиться было не о чем, храм бы о них позаботился, но потом — что потом? Встал бы вопрос, как им вдвоём выживать. Конечно, всё упиралось в деньги. Куда в мире денешься без денег? А двум несовершеннолетним сиротам, без образования, без средств к существованию, родственников или близких, которые могли бы им помочь, найти работу трудно. Нужно ведь и жилье, и какое-то пропитание, не говоря уже о том, чтобы оплачивать врачей для Такахаси. С костылями работать он не сможет, с его болями его никуда не возьмут, а если и взяли бы, то он бы ненадолго задержался. Как жить? Пришлось бы выкручиваться самой. Рика представила свое будущее где-нибудь в Тансене, не в Шионе, конечно, в похожем месте, где живут в основном бедняки и мигранты. Что ей светит? Быть официанткой в забегаловке? Стоять за швейным станком на текстильной фабрике? Убирать номера в мотелях и подрабатывать горничной в богатых домах, возиться с тряпками, ведрами и щётками, как мама… Трудилась бы с утра до вечера, как проклятая, на неблагодарной работе. Ютились бы в жалкой дыре на гроши, которых едва хватало бы на её оплату, питались бы дешевой едой, не позволяли бы себе ничего, вечно ужимались и считали бы каждую копейку. Рика содроганием вспомнила самые тяжелые времена после развода родителей, когда из еды у них дома были одни консервы. Да плевать. Если бы это дало Такахаси возможность лечиться в лучших больницах, она бы стерпела, сколько бы не пришлось жить в нужде. И всё-таки. Удалось бы им накопить на операцию, чтобы Такахаси смог ходить? Наверняка она стоит немыслимых сумм, миллионы дзени, а ещё анализы, обследования, лекарства, и реабилитация, на которые тоже потребуются немалые средства… — Я бы пошла на Экзамен на хантера.        У Такахаси аж челюсть отвисла. — Что?! Ты серьезно? — Серьезнее некуда. — Ты же ненавидишь хантеров. — Я никогда не говорила, что их ненавижу. — возразила Рика, — Даже если бы и ненавидела, без разницы. Это был бы самый быстрый и эффективный способ, как заработать много денег. — и затем разложила ему все далеко не радужные перспективы их совместного будущего в той альтернативной версии, где Гирей-сан предпочёл бы других воспитанников. — Я бы попросила Сейширо-сана подготовить меня к Экзамену, сдала бы его, получила лицензию, а потом продала. Ты сам говорил, что денег с продажи лицензии хантера хватит на семь обеспеченных жизней, значит, их точно было бы достаточно, чтобы оплатить тебе операцию. — Про…дала? — прохрипел Такахаси, переспрашивая, будто Рика предложила облить Ассоциацию Хантеров керосином и поджечь. — Ты сдурела? — Да. — подтвердила Рика. — В смысле… Ничего я не сдурела! Раз хантером я быть не хочу, мне самой лицензия ни к чему. — С чего ты взяла, что тот тебя будет готовить? — Во-первых, Сейширо-сан сам предлагал мне стать хантером, а во-вторых, раз он сам когда-то был хантером, значит ему наверняка известно, что необходимо для того, чтобы успешно пройти Экзамен.       Её взгляд упал на погребальную дощечку с именем Нацуки. Понравилось бы ему, если бы ей удалось взять эстафетную палочку и воплотить его мечту в жизнь, став хантером вместо него? Скорее всего… Нет, Нацуки определенно был бы доволен. Исполнение его заветной цели вдохнуло бы жизнь в память о нём, аники навечно остался бы с ней в лицензии хантера, которую она держала бы в руках, ведь на ней бы была их общая фамилия. Стоило бы закрыть свое имя пальцем, и можно представить, что она держит его лицензию в руках.       Такахаси щелкнул пальцами у неё перед глазами, и Рика очнулась. — Ну и где ты пропадала? — спросил он, лукаво так вскинув бровь, и поддел её коленку плечом. — Не хочешь ещё данго? — Не особо. Когда у тебя операция? — На следующей неделе. —Такахаси перевернулся на спину и потянулся так, что в просвете между его штанами и потрепанной футболкой показалась полоска живота — впалого, смуглого, как корочка из карамели на крем-брюле. Загар к Такахаси так и лип, а вот она в первую неделю в Тансене за час обгорела так, что кожа стала кирпично-красной, и потом ещё несколько ночей промучилась на шершавых простынях. После этого Рика выходила загорать, только когда солнце уже садилось. В Касане, по понятным причинам, мама не выпускала её из дома, не вымазав с ног до головы солнцезащитным кремом, но солнце в Какине было ничуть не менее суровым. — Вайшу-сан сказал, что когда меня положат в больницу, мне сделают ещё несколько «контрольных» обследований. —«контрольных» он взял пальцы в кавычки. — Тебе будут делать операцию на позвоночнике? — Я и сам толком не понял. — Такахаси зевнул. — В последний раз, когда Тоджи возил меня на приём, я спросил у Вайшу-сана, что со мной будут делать хирурги, и он сказал, что мне пересадят мышцы в те места в ногах, где они самые слабые, а потом отпилят кусочки от костей, чтобы их выровнять. — Пересадят? — Рика захлопала глазами. — А у кого мышцы брать будут? Кто-то их тебе отдает?       Такахаси пожал плечами, без понятия, мол. — Может, они их как-то искусственно выращивают, под пациента? Я видел такое в «Призрак в доспехах». Не уверен, что кто-то позволит брать у себя мышцы. Я бы не дал никому свои мышцы. Это ж чепуха. — Нараки-сан рассказывал, что людям и сердца, и почки, и другие человеческие органы пересаживают. Получается, их все выращивают? — Скорее всего. Если у живого человека сердце вырезать, он ведь умрёт, правда? Не у трупов же их брать. — Чисто гипотетически… — Что? — Я видела, как в одном сериале, который мама смотрела по выходным, как девушка после аварии попала в кому. Врачи сказали родителям, что её не спасти, что у неё мозг умер или вроде того, в общем, что она никогда не придёт в себя, а у этой девушки была больная младшая сестра, что-то очень серьезное. Ей срочно требовалась операция, и родители девушки отключили дочь от аппаратов, которые поддерживали в ней жизнь, чтобы врачи забрали лёгкие и спасли жизнь её сестры. — Да ну, фигня какая-то. — Такахаси недоверчиво цокнул языком. — Сам ты фигня! — Рика, это же кино, там всё выдумывают, чтобы нагнать большей драмы. Ты сама подумай — если её отключили от аппаратов, значит, эта девушка должна сразу умереть, так? Мертвецы не дышат, потому что лёгкие у них не работают. Зачем её сестре нужны неработающие лёгкие?       Наступило долгое молчание, потом Рика сказала, просто потому, что больше не знала, что сказать: — Такахаси, знаешь, ты лучше спроси у Вайшу-сана.        Рано утром, пока Тоджи загружал его вещи в машину, они попрощались. Такахаси взял с неё слово, что она навестит его хотя бы раз до операции, и Рика, чуть не задушив его в объятиях, пообещала, что обязательно придёт. В его золотисто-коричных глазах пряталось волнение, но он старался держаться бодрячком насчёт предстоящей операции, и ради него Рика тоже старалась придать себе как можно более оптимистичный вид. Пока они стояли, болтая о пустяках, чтобы развеять тоску от прощания, Такахаси как-то странно мялся, будто хотел что-то сказать, но всё никак не решался, и на него давила тяжесть невысказанного. — Ты чего? — наконец, спросила Рика. — Я… — сказал Такахаси и умолк, — Я хотел сегодня подойти к Гирей-сану, поблагодарить его. Ну, за то, что нашёл врача, взял на себя расходы и всё такое. То есть он мог бы этого и не делать, и вообще не соглашаться брать меня в столицу, но сделал это, только я не успел, он уже уехал. — Ничего страшного, поблагодаришь когда вернешься из больницы, — Рика поглядела на него построже. — И не забывай про учёбу. Я про те задания, которые Канемаки-сенсей дала тебе, чтобы ты не отставал от программы. Обещай, что будешь заниматься каждый день. — Ладно, ладно, не забуду я, — пробурчал Такахаси, и вздрогнул, когда Тоджи просигналил. — Хорошо, — Рика обвила его руками и прижалась к нему, уткнувшись носом в рубашку, туда, где, совершив кувырок, быстро застучало сердце, вбирая в себя родное тепло, его запах. В носу засвербело. Она радовалась, что Такахаси уезжает в больницу, ведь ради этого момента всё и было затеяно, верно? Но радость производит иногда странное действие — она гнетет, как печаль. Ничего, это просто небольшое волнение, всё-таки впереди его ждёт непростое испытание. — Увидимся. Ничего не бойся. Оберег с тобой? — Угу, — Такахаси небрежно встрепал её по волосам, — Не переживай за меня, Рика-чан. Ты от меня легко не отделаешься. — Перестань. — Рика помотала головой; не переживать за Такахаси для неё было так же невозможно, как не дышать; — Всё, иди.

***

      Рика активно занималась привычными для себя делами: ходила на уроки, посещала занятия Канемаки-сенсей, на тренировки, делала домашнюю работу, будто в мире ничего не изменилось. Однажды Ишида сказал, что какое-нибудь дело, за которое ты берешься, помогает справиться — увы, дела, за которые она хваталась, совершенно ей не помогали.       После злополучного промаха на свадьбе условия её существования в поместье изменились. Несколько раз в неделю члены клана, в основном женщины, собираясь в гостиной, на энгаве или в тясицу за чаем с гостями, приглашали в свое общество воспитанников. На протяжении всего времени им положено было тихо сидеть, не привлекая к себе внимания, слушать беседу, наблюдать, учиться, как вести себя в обществе, и набираться опыта. Говорить положено было, только когда к тебе обращались: кратко, вежливо и по существу. Время от времени кто-то из них изъявлял желание узнать, как продвигаются успехи в обучении воспитанников, и эти моменты расценивались как шанс произвести впечатление хорошими манерами и накопленными знаниями.       Теперь же её присутствие в их обществе было сведено к минимуму. Слуги за ней больше не заходили, и Рика сидела в своей комнате ровно до той минуты, когда нужно было идти на ужин, где на неё обращали не больше внимания, чем на упавший с дерева листок. По-крайней мере, ей гораздо реже приходится сталкиваться с Хинамори, думала Рика, но в этом, по правде говоря, было мало утешения. Она чувствовала себя как прокаженная, когда по вечерам, выглядывая из окна, видела Канае, чинно сидящую на дзабутоне возле Джун или Арисавы, или Хинамори в обществе самых разных гостей, которые регулярно посещали поместье клана Йонебаяши, от тех, кто принадлежал к высшему обществу, политиков, героев светской хроники, актёров, издателей, писателей и прочих знаменитостей. Один раз она видела Суё Шимура вместе с Рейко, мать Сакурая и Кига, и чуть не лопнула от досады, а в другой раз — сестру Ичиро и Джун, Кайен, с кем-то из клана Киндай. Первые дни Рика была уверена, что её отстранили в качестве наказания, но позже стали ясно, что причина в другом — во избежании всплытия неприятной темы конфуза воспитанницы клана, которая никому не доставит удовольствие. Исходясь от желчной точки, Рика с обреченным вздохом сползлала с подоконника и пыталась чем-то себя занять, например, упражнениями с подходами (отжимания, потом приседания, скручивания, планка — пока не выбьется из сил) или чтением книги или зубрёжкой, стараясь не терять присутствие духа. Что ей было делать? Все что могла, она уже сделала, принеся извинения, но репутация её, и без того не безупречная до свадьбы, уже была подпорчена. Она убеждала себя, что это временно, что вскоре все позабудут о её позоре, что, как выразился Гирей-сан, это нечаянная оплошность ни на что не повлияет — но сколько ни приводи аргументы, а в это время Канае проводит время с кланом, знакомится с членами благородных семей, важными людьми и старается им запомниться.       Подойти к Гирей-сану, спросить, долго ли продлится её изоляция? Ну уж нет. Лучше броситься со скалы или совершить сэппуку, чем бежать ныть и жаловаться, как последняя слюнтяйка. С этим всем нужно как-то самой справиться. Больше всего Рика желала, чтобы обо всей этой истории забыли, чтобы она сгинула, словно её и не было.       Из распахнутого настежь окна до неё донесся чей-то смех. Сидя за столом с учебником латыни и покусывая кончик карандаша, Рика неволей прислушивалась к тому, что происходит на веранде. Латынь не помогала отвлечься. Пойти, что ли, отрабатывать замахи? Но ей вообще не хотелось двигаться. Она бы так и сидела прямо здесь, головой на столе, пока кто-нибудь не скажет ей, что делать дальше. Господи, прошло всего лишь несколько дней, но как же не хватало Такахаси — он бы уж точно не дал ей хандрить.        Отложив карандаш, Рика закрыла книгу, подошла к кровати, упала на неё спиной, раскинув руки, и несколько минут просто лежала, не шевелясь. Дотронулась до шеи, нащупывая пульс. Кровь толчками билась ей в пальцы. Сонная артерия. В прозекторской, после уборки, она частенько листала «Анатомию» Грея, которая валялась у Нараки в комнате отдыха. В зависимости от того, какой раздел привлекал её внимание, она находила у себя лучевую артерию на запястье или нажимала большим пальцем на ахиллово сухожилие. Под кожей легко прощупывались мышцы и кости. Просунув руки под футболку, Рика пробежалась пальцами по ребрам, пересчитывая их, потом положила их на живот и втянула воздух через нос, дыша, как учил их Катагири-сенсей на медитации, с помощью диафрагмы. Этот способ дыхания позволял увеличить объем вдыхаемого воздуха, улучшить насыщение клеток кислородом и оказывал успокаивающее действие на организм: живот выпячивался на вдохе, а в выдохе втягивался, в то время как грудь и плечи оставались неподвижными.       Изучение собственного тела продлилось недолго — вскоре и оно ей надоело. Вытянув руки вверх, Рика потянулась и, приподнявшись на локтях, потёрла веки, бросила взгляд на стол. Одна радость последних дней — пришло письмо от монаха. Единственное письмо. Рика уже начала ловить себя на подозрениях, что Такахаси может быть и прав, и дело не в том, что Хиде или Тецуро не хотят писать, а каннуши Йошинори не отправляет их письма. Но не мог же старик из вредности так поступать? Рика была твердо намерена прояснить происходящее недоразумение в следующем письме.       В последнем послании к Сейширо-сану, она, скрипя сердцем, поведала о том, как прошла свадьба, в том числе и то, как опозорилась с вазой, однако, поразмыслив, решила опустить встречу с Цериднихом и то, как спасла Мареношина. О первом ей не хотелось вспоминать лишний раз, а о втором — думать и строить бесполезные догадки о безразличном поведении его матери. Четвертый принц оказался не таким, каким она себе его представляла, а грубым, бесцеремонным, развязным самодовольным типом, и Рика надеялась, что они ещё очень долго не встретятся.       В ответ монах прислал ей довольно утешительное письмо, в котором посоветовал не терзаться случившимся, не опускать руки и смотреть в будущее, в общем-то, повторив многое из того обнадёживающего, что говорил ей Гирей-сан, назвав её промах обыкновенным невезением. «Это не та ошибка, которая чему-то тебя научит, разве что теперь ты знаешь, что не стоит гулять возле воды, если не уверена в устойчивости собственного шага» (на этом месте Рика с грустью усмехнулась, и вслед за этим её посетила мысль, что за этими строчками прячется какая-то иная, более глубокая мудрость). Где-то в середине монах подчеркнул, что к неудачам и провалам не стоит относиться, как трагедиям, а воспринимать их как часть пути, который не обходится без ошибок. Спотыкаясь об них, она взрослеет, узнаёт себя и учится относиться к жизненным трудностям проще. «Как сказал апостол Павел, малышка Исаги: «И пускай я упаду, если мне суждено упасть. Ведь тот, кем я стану, обязательно поймает меня». Взяв карандаш, Рика, утром читая письмо, жирно подчеркнула эти жизнеутверждающие слова и, повторив их про себя несколько раз, кажется, даже немного воспряла духом.       Все письма от Сейширо Рика бережно складывала в тетрадь с Хэллоу Китти, которую подарила ей Шиф. Открыв полку в столе, она взяла тетрадь и вытащила одно из предыдущих писем, ответ на то, в котором Рика спрашивала монаха про Арджуну, и существует ли то, что способно оправдать убийство. Прочитав страницы, написанные тушью, аккуратным почерком без наклона, она сидела с ними в руках и долго не могла придти в себя.        Ничего — таков, как Рика думала, будет ответ. Ни месть, ни справедливость, ни долг — ничто не позволяет человеку отнять жизнь другого, ибо жизнь, величайшая ценность, дарованная высшими силами, прекращает существование лишь по их воле, и не людям решать, когда это произойдет, как и не человеку брать в руки длань, чтобы опустить её на тех, кто заслуживает кары. Что нельзя отвечать насилием на насилие, жестокостью на жестокость, уподобляясь тем, кто их совершают, а когда речь идёт об убийстве ради защиты, нужно быть готовым понести наказание и груз вины, и каяться в совершенном зле.       Но вышло иначе.       «Все наши деяния — это баланс. Это весы, колебания которых вызываются нашими проступками: чем тяжелее проступок, тем больше они колеблются, а чем сильнее колебания, тем сильнее они подпитывают желание вернуть утраченный баланс, иначе говоря, жажду справедливости. Для ума, жаждущего справедливости, нет ничего приятнее, чем восстановить баланс. Убийство убийцы восстанавливает баланс, а моральные терзания — это обратная сторона медали, и на вопрос о том, как от них избавиться, никто никогда не даст тебе однозначного ответа. Каждый сам решает для себя, оправдывает ли цена достигаемой им цели: либо он соглашается на неё и примиряется с содеянным, либо нет. Мы и есть те, кто оправдывает причины убийства — или нет. Мы ищем ответы в религиозных догматах, в законе, в общепринятых нравственных догматах, но не найдем их, пока не осознаем, что мы сами ответственны за то, чтобы дать на него ответ. Ведь большинство людей, на самом деле, не знают точно, готовы ли они совершить преступление, пока не встанут перед выбором? Можно ли заплатить цену в виде жизни одного человека за жизни и благополучие других людей? Можно — если ты сделаешь вывод, что это верное решение. Можно ли совершить возмездие за смерть тех, чьи жизни отняли несправедливо? Можно — если ты считаешь, что это будет правильно. Может ли убийство человека быть превентивной мерой, если есть основания полагать, что он причинит кому-то непоправимую боль и страдания? Может — если ты решишь, что так оно и есть».        Монах не ответил ей на вопрос, лишь намекнув сквозь строки, что только ей решать, оправдывает ли цель свою цену или нет, и ответа нигде она не найдет — ни у него, ни у Дзисай-сенсея, ни в «Бхагавадгита», нигде и ни у кого. Озадаченно хмурясь, Рика читала письмо, понимая, что её моральная дилемма никуда не делась, а лишь стала ещё более тягостной. В какой-то момент она уже решила, что для защиты близких пойдет на что угодно, но прошло время, и стало ясно, что то была лишь бравада. Если кто-то захочет навредить тому, кто ей дорог, будет ли в ней достаточно твёрдости и стойкости для того, чтобы принять непростое решение и действительно сделать всё, даже самое страшное?        Превентивная мера… Её взгляд зацепился за эти слова, мозг не отпускал их с тех пор, как глаза их прочитали, превратившись в проблему, не дававшую ей покоя — можно ли предотвратить непоправимое? Угроз слишком много, устранить все и избежать всех невозможно — мира, где жизни тех, кого любишь, никогда не будут подвергаться опасности, не существует. Она может тренироваться сколько угодно, стать дайсё, стать сильнее, чем кто бы то ни было, но всё это бесполезно, если её не будет рядом в момент угрозы. Но есть же хоть какой-то вообще способ защитить их, правда?... Потому что если его нет…       Кажется, ей не останется ничего иного, кроме как его придумать.        Рика вздохнула и медленно сползла с дивана: сначала ноги, потом попа, потом спина — словно клей из тюбика. Оказавшись на полу, несколько раз старательно перекатилась, немного проползла, встала на ноги и потопала до сёдзи. Спустившись вниз по лестнице, она свернула в коридор, ведущий на кухню, где уже вовсю хлопотали слуги, занятые заготовками к предстоящему ужину: мыли овощи, чистили рыбу, варили бульон, взбивали сливки, месили тесто. — Что? Воды? — переспросила служанка, чистившая корень бамбука, и тыльной стороной кисти сняла с влажного лба прядь. — Возьми бутылку из холодильника, на нижней полке стоит… Нет, погоди, лучше возьми стакан, налей из гейзера.       Уточнив, в каком конкретно из десятков шкафчиков стоят стаканы, Рика наполнила его водой и смылась из кухни в малый зал, где ели воспитанники. Глотнув воды, она поставила стакан на стол и забралась на стул, краем уха слыша шипение, шкворчание и грохот посуды.        Сидя в кондиционированной прохладе, Рика, положив локти на стол, таращилась в бесцветную гладь воды, пока через какое-то время не опустила в него палец, провела им по губам. Кончик языка слизнул капли с губы. Объяснения, почему тогда, когда они Такахаси пытались пробудить нэн, палец, побывавший в воде, остался сухим, ускользали из рук — она не могла их ни обмозговать, ни опровергнуть. Рика попробовала подойти к вопросу, подключив рациональность. Что-то необычное — чаще всего результат отсутствия знаний, а не чего-то сверхъестественного, но даже если и так, то это самое «необычное» не выходило у неё из головы. Разум её был склонен к навязчивым мыслям и идеям — если уж он зацепился за что-то, подобно настойчивому рыбаку, не отпустит добычу с крючка, пока не разберется с ней, поэтому последние несколько дней её мысли то и дело к ней возвращались к стакану с водой. И чем чаще натыкались на преграду в виде отсутствия разумного, логически обоснованного объяснения, тем больше распаляли в ней желание её сломать.        Нэн. Могло ли он быть причиной того, что кожа, побывав в воде, оставалось сухой? Но ведь Сейширо-сан говорил, что требуются долгие месяцы тренировок, чтобы добиться его высвобождения за пределы тела, и уж тем более влияния на посторонние предметы, как в случае испытания с листком на поверхности воды…       «Нэн это наш дух. Иногда его можно назвать силой нашей воли, но для серьезного обучения «нэн» трактуется как способность управлять аурой, жизненной энергией, излучаемой телом». Это всё, что успел рассказать им с Такахаси Сейширо-сан, но этих знаний определенно недостаточно для того, чтобы понимать, какова его природа, и как оно работает, да и, как гласит старая поговорка: «Мы хуже понимаем неизвестное, зная о нём только часть, чем не зная совсем нечего». Надо чётко сформулировать вопрос и затем искать всю доступную информацию, которая имеет отношение к концепции жизненной энергии. От тарахтелки Такахаси, выдающего свои умозрительные теории про нэн как бешеный принтер, толку не было — тот всё еще носился с бредовой идеей о том, что ключ к освоению контроля над нэн кроется в тайтлах «Блич». Потому, если ей действительно это нужно, придется искать ответы самостоятельно.       Залпом опустошив стакан, Рика спрыгнула со стула и направилась в западное крыло поместья, в библиотеку.        В библиотеке клана Йонебаяши хранились несколько тысяч книг, инкунабул, манускриптов, рукописей и старинных навигационных карт, первоиздания многих известных романов, древних религиозных, научных и философских трактатов. Само помещение, просторное, округлой формы, с высокими потолками и приглушенным освещением, поделено на ярусы, нижний и верхний. Все окна, с внешней стороны тонированные черным, изнутри остеклены стеклоблоками, не пропускающие прямые солнечные лучи, но давая при этом достаточно естественного рассеянного света в помещение. Полы были устланы деревом. Нижний ярус занимали ряды стоящих друг за другом громоздких книжных шкафов из ценных пород дерева высотой около четырех метров. Их было двадцать четыре, и каждый ряд представлял собой отдельную секцию, посвященной определенной тематике: «Старый Восток», «Древний Какин», «Античность: Древняя Греция», «Античность: Древний Рим», «Ближний Восток», «Средневековье: XV–XVI век», «Фольклор», «Искусство», «Религия», «Философия» и так далее. В центре библиотеки находилась чугунная лестница винтовой формы с кованым узором на месте балясины в виде дракона, ведущая на верхний ярус. На нём шкафы располагались точно также, как на нижнем, в двенадцать рядов, разделенных узкими проходами. Каждый ряд состоял из пары стоящих рядом друг с другом шкафов. Между третьим и четвертым рядами было обустроено пространство для чтения — антикварный, «шератоновский» стол из палисандра с декоративными вставками из светлого шпона с резьбой, и стулья.        Рика потратила несколько часов, чтобы отыскать среди многочисленных секций книги, содержащие в себе приблизительно нужные сведения, от которых, по-крайней мере, можно было оттолкнуться. Дело пошло бы быстрее, обратись она к человеку, который заведовал библиотекой клана, или к Канемаки-сенсей — наставница хорошо ориентировалась в том, где какие хранятся книги, и помогла бы ей разобраться в том, среди какой литературы лучше начинать свои изыскания. Когда идея пришла к ней в голову, Рика чуть не пошла разыскивать наставницу, но дойдя до двери, развернулась и пошла обратно, за стол, где были навалены книги. Что она вообще скажет Канемаки-сенсей?       «— Прошу прощения, не могли бы вы помочь мне найти книги с упоминанием о нэн?». «— Что такое нэн?» «— О, всего лишь жизненная энергия, излучаемая телом человека, которая является основополагающим источником ауры. Вы знаете, если научиться управлять нэн, то можно развить в себе уникальные сверхъестественные способности вроде телекинеза или левитации?».        Канемаки-сенсей решит, что она сбрендила. Или что начиталась манги. Нет, лучше начать самой, а там видно будет. В любом случае, Рика не была намерена заниматься этим вопросом всерьез, так как он не имел для неё прикладного значения. У неё было правило — всё, чему она берется обучаться всерьез, должно пригодиться ей в будущем: сперва как курсанту военного училища, а потом, во время службы в армии, для продвижения по рангу, чтобы завоевать себе место офицера в элитном подразделении, скажем, в военно-морской пехоте. Нэн не имело к этому отношения…       Или имело?…       «Что если с помощью нэн я бы смогла создать силу, которая будет полезной для гвардейца?…».       Подперев рукой голову, Рика направила взгляд на корешки книг. А ведь с этой точки зрения она не рассматривала изучение нэн… Это было бы весомым преимуществом, в её-то положении, когда придёт пора полагаться только на себя. Не стоит рассчитывать, что Йонебаяши всегда будут ей помогать. Как напомнил ей Гирей-сан, она не член их семьи, поэтому и траты на её обеспечение и образование не будут длиться вечно. Нужно заранее задуматься и позаботиться о том, как ей пробиваться в жизни своими силами, что посодействует ей в будущем. Если она хочет доказать, что достойна быть членом королевской гвардии и защищать правителя, то надо не только вгрызаться в каждую возможность проявить себя, но также неплохо было бы иметь какие-нибудь козыри в рукаве. Даже если на уровне теории предположить, что нэн и в самом деле обладает неизмеримым потенциалом, а на его освоение требуются годы, то стоит начать изучать вопрос прямо сейчас.       Весь оставшийся вечер Рика провела в библиотеке. После недолгих раздумий она приняла решение начать раскопки упоминаний о нэн в буддизме, бон и индуизме — иначе говоря, в книгах, где упоминались учения об ауре и духовных практиках. Однако прошло шесть часов, но она не продвинулась ни на толику, и вышла из библиотеки, когда стрелки часов близились к полуночи, с гудящей головой, готовой вот-вот лопнуть от переизбытка информации.       Ни в одной книге не было ни единого упоминания о нэн, но Рика ожидала такой поворот событий. Вполне понятно, что если сила, которая наделяет человека невероятными способностями, действительно есть, вряд ли сведения о том, как ей овладеть, отыщет любой желающий. О ней точно знает круг избранных лиц — хантеры, и можно предположить, что они передают знания о нэн между собой, но Рика не очень верила в эту теорию. Попытки управления жизненной энергией встречаются во многих восточных культурах, религиозных учениях, эзотерике и тантрических практиках — во всяком случае, это ей удалось узнать. В тибетском буддизме, к примеру, упоминается «прана» — жизненная энергия, циркулирующая в теле. Прана с каждым вдохом наполняет тело человека по системе мельчайших каналов — нади. Нади, переплетаясь, образуют многочисленные энергетические центры, и эта энергия выходит наружу через особые точки, образуя энергетическое поле, близкое к идее ауры. Сущность праны, по мнению буддистов, является проявлением души и духа человека, но так как не является реально существующим объектом, то, соответственно, не является предметом изучения никаких научных дисциплин, поэтому упоминается по большей части в эзотерике.       В ведической литературе имелось схожее понятие с праной, под названием «вирья». Вирья буквально означает «состояние сильного человека». Этот термин в более общем смысле относится к «энергии» практикующего и определяется как необходимое условие для достижения просветления. В Сатипаттхана сутте Рика узнала, что жизненную энергию можно пробудить и высвободить сильными эмоциональными переживаниями, но в большинстве других источников, вот, скажем, в «Вивека-мартанда», говорилось иное: опора для пробуждения вирья — длительные медитативные тренировки, при которых человек сосредотачивается на своей жизненной силе и учится «чувствовать» её движение. Практика медитации приводит к изменению сознания и ощущений, что может проявляться в многократном увеличении как психологической, так и физической выносливости, а также потребностей в пище, отдыхе и сне.       Следующие дни, в перерывах между уроками, тренировками, во время завтрака, обеда, ужина — в любую свободную минуту Рика погружалась в «Вивека-мартанда». В ней объяснялись концепция праны, происхождение жизненной энергии и том, как работает система каналов нади. Сведения подробные и всеобъемлющие, однако ни нэн, ни практики рэн, тэн, зецу и хацу, о которых говорил им с Такахаси Сейширо-сан, Рика на её страницах ни разу не встретила. Более того, «Вивека-мартанда» оказалась несколько более трудной для восприятия, чем она ожидала, и несмотря на то, что Рика читала её очень внимательно и благодаря занятиям в Шинкогёку, имела кое-какие знания о тантрическом буддизме, мало что из неё понимала, поэтому прогресс был, мягко говоря, незначительным.        На третий день, осилив большую часть «Вивека-мартанда», Рика осознала, что без практики докопаться у неё не выйдет, если она хочет понять всё. Но, и это оказалось не так уж просто. Согласно буддистским писаниям, чтобы научиться чувствовать энергию, текущую в теле, нужно регулярно, день за днем, заниматься медитацией. Медитации приводят к изменению состояния разума, которое позволяет ощущать своё тело совершенно на ином, особом уровне, познать его и раскрыть все грани глубоко сокрытого в нём потенциала, что почти все люди воспринимают как «чистейшую мистику». Впрочем, Рика поначалу также думала и о нэн.       Если над чем-то трудиться, рано или поздно можно достигнуть мастерства в определенном вопросе. На самом деле только так и можно достичь успеха в подобных вещах — усердием и настойчивостью. Она попробовала, как в предыдущие разы, погрузиться в медитацию и применить почерпнутые знания для того, чтобы уже осознанно освободить энергию своего тела, попытаться почувствовать её, но проведя несколько часов в состоянии, близком к гипнагогии, поняла, что совсем не понимает, что делает. Возможно, она права, и то, о чем говорилось в «Вивека-мартанда» и других книгах, связанных с практиками, что прана и есть та самая жизненная энергия, управляемая нэн. Но тогда её «гениальное прозрение» имеет изъяны и у неё ни ума не хватает, чтобы с ними бороться, ни знаний. Следовало, конечно, прежде всего, написать монаху о том, что с ней произошло, и расспросить о том, что такое нэн на самом деле и что необходимо делать для того, чтобы развить способность чувствовать эту самую энергию.       Открыв тетрадь, Рика вырвала оттуда несколько листков, разложила их перед собой и, дав себе минутку-другую, приступила к письму. На послание у неё ушло не много не мало больше двух часов, и когда она закончила, на часах была половина третьего ночи. Прочитав черновик послания, Рика осталась им недовольна, и переписала его — в итоге вышло четыре с лишним страницы.        Тишина. За окном звёзды на небе уже погасли, но небо всё тёмно-синее — мрачные минуты, предшествующие обыкновенно рассвету. Глаза у неё слипались. Рика замерла с поднятой ручкой, когда давняя мысль пронзила остальные стрелой.        На протяжении нескольких недель она ломала голову над тем, что же подарить Такахаси на день рождения, но каждый раз скатывалась к заурядным вариантам, ни один из которых её не удовлетворил, а те, что получше, требовали финансовых вложений, и в итоге зашла в тупик. Мысли о подарке лучшему другу стали очередным источником беспокойства, потому что денег у неё не было. Раньше Рика дарила подарки только маме и Ишиде с Нацуки, и все они были сделаны своими руками — без понятия, правда ли им нравились её самодельные открытки, икебаны из бумажных цветов, фоторамки из разноцветных стёклышек и браслетики из бисера, или они вежливо изображали восторг, когда она церемонно их вручала, но Такахаси все эти поделки вряд ли оценит. У неё была идея, какой подарок точно приведет лучшего друга в эйфорию, но на него надо раскошелить то, что пусто: во время Танабата, когда они с Такахаси зашли в игровой центр, он увидел магазин манги и, подойдя поближе, прилепился к витрине с выставленными коллекционными фигурками. Прижавшись носом в стекло, тот шумно глотал слюни и пожирал взглядом фигурку Красного клинера. Выглядела игрушка, надо признать, потрясающе, и даже Рика, которая испытывала к «Пауэр-Клинерам» безразличие, тоже на неё засмотрелась: высотой в полметра, яркая, проработанная в деталях, фигурка выглядела до того похоже на героя, словно только что выпрыгнула на витрину прямиком из тайтла. Увидев цену, брови у неё поползли вверх: кусалась — не то слово. Шесть тысяч дзени. Рика не ожидала, что аниме-фигурки вообще могут так дорого стоить. Ей с трудом удалось оторвать Такахаси от витрины и потом ещё полчаса выслушивать, как он сетует на свою бедность.        Ну что же ей делать? Рика со вздохом уткнулась лбом в столешницу. Откуда ей достать столько денег? Возможности ещё раз сыграть с кем-то шахматы, чтоб заработать, как тогда, в Нариманишидай, нет. Одолжить? Но попросить в долг значит вернуть его в ближайшее время, а Рика при всем желании не смогла бы ничего вернуть. Пообещать вернуть в будущем? Кто же на это согласится? И одолживать-то не у кого. Не у Морены уж точно. Если б Сакурай не уехал домой, в Индзай, то она бы ещё поразмыслила над тем, чтобы обратиться к нему за помощью. А кто ещё? Гирей-сан? Нет. К нему ни за что. Едва Рика представила, как клянчит деньги у главы клана, ей стало плохо. Конечно, шесть тысяч дзени для такого богатого человека, как он, ничто по сравнению с тем, что тот может себе позволить — дирижабли, ангар вертолетов, машины, штат из десятков слуг — и её переживания несоразмерны той сумме, которую глава в случае согласия небрежно ей отсчитает. Ради того, чтобы осчастливить Такахаси, она могла бы задавить свой ужас и тревогу, но… Нет, вряд она на это решится. А уж после того, как испортила его кимоно и разбила вазу, то и подавно. Гирей-сан уверил её, что всё в порядке, и возмещения убытка никто не потребует, но Рика считала, что это не совсем правда. Вряд ли от потери столь ценной вещи, как ваза из редкого фарфора, которой больше четырехсот лет, можно так легко отмахнуться. Главе пришлось извиняться за неё перед королевской семьей. От мысли об этом её вновь заскребли стыд и вина. Рика всё ещё опасалась, что когда придёт время её службы в армии, где-то всплывёт эта история, и о её позоре снова все будут вспоминать… Нет, лучше думать о хорошем. Думать о плохом легче всего. Чем больше о нем думаешь, тем больше накликаешь на себя несчастья. Думать о хорошем, конечно, непросто, это требует усилий, но это одна из тех вещей, которые учат владеть собой.        Но с подарком надо что-то решать. До дня рождения меньше трех недель.       В итоге Рика пришла к выводу, что вариантов у неё нет, кроме как попросить помощи у монаха. Взяв ручку, Рика неуверенно наклонилась над письмом и битых полчаса потратила на то, чтобы изложить свою просьбу на бумаге. Она никогда раньше не просила ни у кого денег, и не знала, как нужно это делать. И вот что вышло:       «Сейширо-сан, мне крайне неловко просить вас об одолжении, но я могу обратиться только к Вам. Скоро у Такахаси будет день рождения, ему исполняется двенадцать, и я хочу сделать ему хороший подарок. Я знаю, что точно его порадует, но, к сожалению, на него мне нужны деньги. Я понимаю, что это только моя проблема, но я хочу попросить Вас одолжить мне шесть тысяч дзени на условии, что я верну их со всеми полагающимися процентами при первой же возможности. Понимаю, что это будет нескоро, так как мне всего девять лет, но я даю Вам обещание и прошу поверить, что не забуду о долге. Со всем уважением, Рика».       Этот неловкий тон, этот до странного неловкий почерк... Но ей и впрямь было очень неловко, до того, что в какой-то момент захотелось всё порвать. Перечитывая свой опус, Рика краснела и морщилась — выглядело убого, и к последнему предложению уже чувствовала себя какой-то попрошайкой. У неё не было намерения давить на жалость, но посыл прослеживался именно такой. Рика хотела уж было переписать, но потом передумала. Не время для гордости. Откажет — и пусть. Она должна хотя бы попытаться.       На четвертый день, как Рика приступила к поискам информации о нэн, после уроков, затолкнув в себя на обед тонкацу с яйцом и луком и эдамамэ с бобами адзуки (Рика старалась не пренебрегать советом Дзисай-сенсея и слегка поумерила свой пыл в отношении сладостей), она снова направилась в библиотеку, чтобы найти среди оставшихся книг ещё хоть что-нибудь, что даст ей подсказки.        Поднявшись по кованой лестнице на верхний этаж, Рика миновала ряды шкафов, где хранились собрания художественной литературы эпохи Тайсё и направилась туда, где ещё не была — к секции «Каббала и экзотерика». Ей был отведен не весь шкаф, а всего несколько полок. Пробегаясь глазами по корешкам, Рика почесывала макушку — названия книг были до того мудреные, что и намека не давали о своём содержании. Ей ничего не оставалось, кроме как вытаскивать одну за другой и открывать их.       Первая книга с форзацем из мраморной бумаги называлась «Кодекс Серафини» и смысл её остался для неё полнейшей загадкой. Книга была энциклопедией неизвестного мира, написанной на неизвестном языке с непонятным алфавитом, а иллюстрации летающих деревьев, лошадей-личинок, рыб, похожих на пару глаз и других существ из фантазий Алисы в Стране Чудес, вызвали у неё только недоумение. Поняв, что ничего полезного почерпнуть из неё не может, Рика отложила чудную книгу в сторону и вытянула с полки следующую, «Журнал путешественника в новый мир», написанный некто по имени Дон Фрикс. Книга была довольно тонкая, страниц где-то сто пятьдесят, с монолитной обложкой желтого цвета. Сюжета не было — внутри книга представляла из себя некое подобие дневника с собранием записей трехсотлетней давности, которые велись в хронологическом порядке. Прочитав несколько страниц, Рика, хмурясь, сначала решила, что читает более внятную версию «Кодекс Серафини». Но потом…        «Потрясающие воображение чудеса. Огромный дивный мир, который невозможно ни постичь, ни измерить взором. Его существа поистине диковинны и внушают трепет, а в неразведанных водах страшнее морей только небеса. В земных недрах, рожденные ползать, научились бегать, а те, кто шел на четырех ногах, научились летать. Неизведанная земля, где мертвые оживают и обретают тела, где зол разум, лишенный пристанища… Из преисподней восстает жизнь, а хтонические монстры терзают ее, чтобы поглотить.       После того, как я вернулся из того места, я заключил, что величайшее милосердие природы заключается в том, что человеческий разум не способен осознать и связать воедино все то, что наш мир в себе таит. Мы, люди, столетиями живем себе на тихом островке незнаний посреди моря бескрайних тайн, и многие, в страхе потерять душевное спокойствие, вовсе не собираются покидать свой остров и отправляться на далекие расстояния. Но однажды объединение обрывков знаний, которые будут приносить в наш мир те, кто отважился покинуть гавань в поисках истины, откроет перед нами такой ужасающий вид на реальную действительность, что человек либо потеряет разум от этого откровения, либо постарается спрятаться от губительного просветления под покровом мракобесия.       Согласно собранным нами данным, Ящик Пандоры, который мы осмелились приоткрыть и принести в наш мир, хранит в себе Пять Великих Бедствий: существо Папу, одурманивающее людей наслаждением и высасывающее из них жизнь; защитник древних таинственных руин, непознаваемый шар, живое оружие Брион; заражающий жаждой убийства двухвостый змей Хеллбелл; газообразные существа взаимной зависимости Аи; обманщик надежды, вечное отчаяние — болезнь бессмертия Зобаэ»…       Заложив страницу пальцем, Рика прикрыла книгу и глянула на заднюю сторону обложки. Никакой информации об авторе не было, но язык его был настолько живым и захватывающим, что можно было подумать, будто он видел это место и всех описанных им существ своими глазами. Конечно, всё это выдумки, и всё же, прочитав ещё с десяток страниц, она с трудом заставила себя оторваться от книги и положить её на место.        Взяв соседнюю книгу, Рика в первую минуту решила, что та попала в секцию по ошибке: открыв её и пробежавшись глазами по тексту, она увидела описание предметов, принадлежащих династии Хойгоджо, регалий власти короля Какина. Но начала читать дальше:       «Королевские сокровища Какина» — священные предметы королевского клана Хойгоджо, которые с эпохи Сенгоку используются во время передачи власти к наследнику. Эти предметы — защитники торжественной церемонии престолонаследия дайдзёсай, обеспечивающие непрерывность, силу и могущество династии: ритуальная урна — «Урна перерождения», дух божества — «Будда сидящий в медитации», и меч, что веками передается от короля королю — «Меч, что служит добру». Служащие основой процветания королевства, они были созданы королём Древнего Какина почти шестьсот лет назад, Убане Хойгоджо, который объединил государство, находящееся на грани захвата соседними державами. Король завещал будущим потомкам превратить Какин в величайшую империю. Священные сосуды поддерживают верховную власть лишь кровного потомка династии Хойгоджо. Согласно поверью, если ими завладеет кто-то, кто им не является, то королевство ждёт гибель, а его народ — вымирание, поэтому ритуальные сокровища Какина».        «Ритуальные сокровища?». В Шинкогёку у них была куча занятий по истории нынешней королевской династии Какина, но об этих сокровищах Рика слышала впервые. Может, это какая-то легенда в духе божественного происхождения первого правителя Какина от Аматэрасу-но-ками? Вероятно, эти предметы существуют и используются во время коронации избранного наследника. Полистав книгу, Рика поискала ещё упоминания о сокровищах или о престолонаследии, но в основном её содержание было посвящено истории Древнего Какина.       Снимая с полки очередную книгу, Рика уже подумывала бросить поиски в секции — очевидно, что ничего полезного по нужной теме в ней точно не найдёт. Усевшись на пол, Рика со вздохом открыла книгу и, листая страницы, по косой читала. Однако, неожиданно, книга оказалась довольно увлекательной, и Рика сама не заметила, как погрузилась в неё, забыв счёт времени. В ней содержались описания артефактов древних цивилизаций, затерянных сокровищ, которые человечество до сих пор не отыскало, редких животных, растений, минералов и предметов, представляющих ценность из-за своих уникальных свойств. Упоминались даже люди, например, Золдики — легендарный клан наёмных убийц, единство которой крепилось узами родства. Целью жизни их было убийство за деньги, и каждого члена семьи с пелёнок готовили к семейному ремеслу. В секреты мастерства посвящались лишь кровные родственники: как влезать на почти гладкие стены, оставаться незаметными и неподвижными день и ночь, убивать голыми руками или ногами, владеть всеми видами оружия, устраивать отравления, поджоги и взрывы… «Ну и жуть» — подумала Рика, поёжившись, и перевернула страницу.       «Клан Курута — малочисленное кочующее племя на территории Кука-Нью без постоянного места жительства, ведущее изолированный образ жизни. Единственные ныне известные человечеству носители уникального генотипа «Пламенные глаза». Данный вид мутации способен менять цвет радужки глазных яблок представителей клана Курута на насыщенный алый оттенок под влиянием сильных отрицательных эмоций (гнев, горе и.т.д) и физическое состояние их тел таким образом, что их сила и ловкость увеличивается экспонентциально, однако как и агрессивность. Из-за своеобразной красоты алой окраски, а также необычного аспекта условий их появления, глазные яблоки племени Курута являются редким и ценным товаром на чёрном рынке.        Достоверной информации о происхождении клана Курута, а также о причинах возникновения генотипа в их сообществе не имеется. Временная гетерохромия и сверхчеловеческие способности, возникающие, предположительно, в результате стимуляции некоторых структур мозга и/или посредством изменения гормонального фона, много лет являются предметом изучения и споров многих учёных. Были выдвинуты многочисленные научные теории, объясняющие механизмы, которые запускают стимулирующие процессы в клетках в организме Курута в момент сильнейшего психоэмоционального стресса, значительно повышая его потенциал…. Однако по сей день генотип Курута так до конца и не изучен. Известно, что он передается по наследству среди кровных родственников, а оттенок и степень насыщенности радужки варьируются в зависимости от степени чистоты крови. Известно, что оттенки, уходящие в розовый, имеют Курута, члены семьи которых наиболее тесно связаны кровным родством; более красные являются результатом «смешения» крови Курута с людьми из внешнего мира, т.е. полукровки.       Сведений об образе жизни, условиях быта, языке, культуре, религии и поведенческих особенностях клана Курута крайне мало. В редчайших случаях племя принимает сторонних членов на основании заключение брака с Курута. Клан Курута опасается внешнего мира, зная об охоте за их глазами и неприязнь к их природе, и потому является кочевым племенем…».       Её веки почти не моргали, пока взгляд скользил по строчкам слово за словом. Рика вытянула одну ногу, поджав вторую под себя, пристроила книгу на бедре и перевернула страницу. Под текстом была помещена фотография знаменитых глаз клана Курута. Глазные яблоки плавали внутри цилиндрических колб в каком-то прозрачном растворе: округлые белки со зрачками, объятые полыхающим алым пожаром. Приблизив раскрытую книгу к лицу, Рика вглядывалась в них, пораженная тем, как что-то подобное существует, но больше — гадая, каково видеть мир этими глазами. Меняется ли он, когда разум и сердце настолько затуманивают гнев или злоба, что их невозможно удержать? Полыхает ли он тоже?       «Мир в огне». Да, нечто подобное…       Она обвела пальцем глазное яблоко в колбе. И почему это оно плавает в нём? Разве глаза так изображают? В учебнике природоведения, когда они с учителем Оноси дошли до амфибий, картинка со строением глаза лягушки выглядела иначе. От того, что люди не видели ни одного живого Курута, только их глаза и поместили на картинку? Но почему в колбе? Стоп, если известно, как выглядят их глаза, то какому-то человеку довелось встретить кого-то из их племени. Странно… Взгляд Рики вернулся обратно к тексту.       «Из-за своеобразной красоты алой окраски, а также необычного аспекта условий их появления, глазные яблоки Курута являются редким и ценным товаром на чёрном рынке… клан опасается внешнего мира, зная об охоте за их глазами…».       «Живого Курута». Живого.       По хребту пробежал холодок. Руки покрылись мурашками. Книга выпала у неё из рук и Рика, вздрогнув, отпрянула, когда поняла, почему глаза были в колбе.        На них охотятся, чтобы убить и получить глаза! И на этой фотографии были настоящие глазные яблоки кого-то из клана Курута… Есть люди, которые ловят их, как живых трофеев, а потом вытаскивают их из глазниц, чтобы продать. В голове замелькали живые до фантомного запаха, тяжелого, кровавого зловония насилия и мёртвой плоти, итога расправы: затхлый, приторно-сладковатый, отдающий ржавым железом, смрад, который стоит на скотобойне. Она знала этот запах — им был насквозь пропитан воздух в Касане, когда её вытащили из кладовой. Не все трупы успели найти и убрать с улиц, в некоторых на жаре вовсю шел процесс разложения, и стояла жуткая вонь гнили. Едва вдохнув его, у неё раздались ноздри и заслезились глаза, в нем хотелось прорубить дыру. И кто-то покупает их, кто-то любуется глазными яблоками, зная, что их владельца лишили жизни ради них, хладнокровно и совершенно целенаправленно, выпотрошили, как скот… Одна лишь мысль об этом вызывает отвращение, а стоит представить процесс, как что-то меняется в психике — словно в этот момент перестаешь быть человеком.       Ощущая горький привкус во рту, Рика захлопнула книгу — и тут услышала голос: — …привезли не те гравюры. Это был Тоса Мицунобу, причём целых пять штук. Представляешь? Перепутали его с Хисикава. Как можно было умудриться? Кёнан-сан пришлось возвращать их обратно, такой крик стоял… Не уверена, успеют ли они привезти за два дня оставшиеся гравюры из Агая, вдруг застрянут на таможне, как та коллекция самурайских шлемов…       Рика застыла, как зверёк, вспугнутый шорохом в кустах. Голос… Джун? Следом другой голос ответил ей на реплику, что-то невнятное. Тот узнался без труда — Ичиро.       Сидя на полу между шкафами, Рика лихорадочно соображала, что же ей делать. Выйти и показаться? Или подождать, пока уйдут? Она вытянула голову в проход. Отсюда через балюстраду было видно, как на нижнем ярусе оба идут к лестнице. Поначалу трудно было разобрать, что они обсуждали из-за того что Ичиро в своей манере говорит обычно тихо, но Джун отвечала погромче, и до неё дошло, что они только что приехали из музея, где девушка то ли работала, то ли кому-то помогала. Ичиро был в костюме, а его старшую сестру Рика в первый раз за всё время увидела не в кимоно: на ней была белая рубашка, пепельно-серые брюки из фактурной шерстяной ткани и чёрные туфли с низким каблуком. Несмотря на подчеркнутую строгость и лаконичность образа, ей очень шло. Волосы у висков были подхвачены заколкой из черепахового панциря. До встречи с Шиф, Рика ещё ни у кого не видела рыжих волос — у той они уходили в ржавчину и кудрявились, создавая на голове переполох из вьющихся спиралек, у Джун же — чистота осеннего листа: что брови, что волосы цвета золотистого клёна, а по структуре чуть менее взъерошенные. — Останешься на ужин? — Мне через час на работу, перехвачу где-нибудь по дороге. — Понятно. Мамы тоже не будет — уехала с учредителями какого-то там благотворительного фонда… Постой, а ты когда меня забирал, откуда приехал? Я думала, с работы. — Из Цутэнкаку. Завозил документы к юристам «Ходокан». Ты голодная? — спросил Ичиро. — Вряд ли ты за весь день что-то успела съесть. Попросить Савай приготовить тебе что-нибудь? — Савай звали личную служанку Джун. — Не хочу я есть. — Джун… — Перестань. Ты как курица-наседка над яйцом, ей-богу. — отдёрнула его Джун слегка раздраженно. — Я уже большая девочка, сама решу, когда мне поесть.       «Он её так опекает… Хотя Такахаси, бывает, тоже это бесит… То есть, я что, тоже веду себя как курица-наседка?». — И как тебе работается с Исе? — спросила Джун уже другим тоном, малость насмешливым.       Ответа не последовало, но Ичиро, видимо, сделал лицо, не требовавшее словесных объяснений, раз Джун разразилась хохотом. — Ох, не знаю, как ты его выносишь... Поговорив с ним несколько минут, у меня начинают чесаться руки дать ему по морде. Но потом мне становится смешно. Нет, правда. Особенно, когда он заводит «умный» разговор, знаешь, о бизнесе, науке или о политике. Каждый раз я молчу, делаю вид, что не понимаю, какую он несет ахинею, а потом через какое-то время замолкает и смотрит на меня с снисхождением — ага, молчит, как я и думал, что ещё ждать от женщины, они же все безмозглые. Я это очень люблю: снисходит до меня! На днях, когда мы были в гостях у Кайен, он сказал, что мне, мол, с моим характером будет непросто подцепить себе муженька. Стоял, улыбаясь, не мог дождаться, когда я начну мямлить что-то в свое оправдание. Я просто рассмеялась ему в лицо. А он надулся как индюк, и сказал, что Кайен бы себе не позволила насмехаться над мужчиной. Я ответила, что Кайен бы и над навозным жуком постеснялась бы посмеяться, но он, конечно, ничего не понял.       Они исчезли из поля зрения — и момент спустя до неё донеслись звуки поднимающихся по лестнице шагов.       «Чёрт, идут сюда!».       Сердце забилось как шальное. Зажав книгу подмышкой, Рика засучила коленями, отползла назад, прячась за стеллажами, и вскоре шаги гулким эхом разносились по верхнему ярусу библиотеки. Детский сад и только, но прежде, чем она всё-таки решилась покинуть укрытие, дабы избежать неловкого столкновения, их шаги вдруг затихли. Где? Привстав, Рика напрягла слух. Беря в расчет время, то где-то возле третьего или четвертого ряда. Свернули туда, где стоит стол для чтения? Он находился в закутке между шкафами, и потому был скрыт от глаз для тех, кто стоял на нижнем ярусе, зато лестница с того места просматривалась просто замечательно — шанс ускользнуть незамеченным был равен нулю. Рика понимала, что чем дольше сидит и колеблется, тем хуже: ещё несколько минут, и появляться на их глазах будет крайне бестактно, ведь сразу станет понятно, что до этого она сидела и подслушивала, о чем они говорят, в то время как те были уверены, что в библиотеке одни. — Где та книга, о которой ты говорил? — Фудзи сказал, что она где-то в этой секции. — отозвался Ичиро, разглядывая верхние стеллажи. — Мурасаки Сикибу и Сэй-Сёнагон… Здесь литература Хэйан, посмотрим в соседнем шкафу. — Сколько книг ты отсюда прочитал? — Недостаточно для того чтобы знать, где какой автор находится. Джун, ты будешь помогать? — проворчал Ичиро; его голос был слышен также хорошо, как если бы он стоял рядом. — Да ты и сам неплохо справляешься, отото.       Послышался стук, а за ним — смех: дразнящий, легкомысленный смешок девчонки-сорванца. Ичиро уронил книгу, выругался, согнулся, чтобы поднять её. — Ты поедешь с Кайен в Уракамэ? — Поеду. Я рада, что она хотя бы ненадолго отделается от этой сварливой карги. — отозвалась Джун. — Ринтаро-сан — гений. И почему нам не пришла в голову идея увезти её в гости к Шиоте-сан?       «Но, если подумать, предложи мы поездку в Уракамэ, то старая грымза бы ни за что в жизни не отпустила Кайен — сразу начала бы брюзжать, что ей нечего там делать. Хорошо, что Ринтаро-сан обо всём позаботился». На свадьбе, глядя на свекровь Кайен, которая шумно и неопрятно прихлебывала чай в прикуску с моти, так что брызги летели на подбородок, запретив невестке прикасаться к десерту, Джун, с холодящим ужасом, в полной мере осознала, что старая ведьма имеет полную власть над жизнью сестры, вольная распоряжаться ей как угодно и отказывать во всём. — Когда вы уезжаете? — Через неделю, в субботу. Послушай, всё хотела тебя спросить — ты чем вообще думал, когда согласился на охоту с близнецами? — Они предложили поехать с ними в присутствие Его Высочества, поэтому я не мог отказать. Это было бы бестактно. — отозвался Ичиро, сохраняя ту же бесстрастную мину, в то время как взгляд его бегал по корешкам книг. — Отказаться он не мог, угу. Лучше провести время в обществе мерзопакостных Рикая и принцессы Бе-бе, чем попереть против этикета. — Не смешно. — но он и сам улыбался, когда глаза сестры насмешливо сузились. — Черт, Джун, не смейся. — Но ты же сам смеешься — почему бы мне тоже не посмеяться? — Но я смеюсь, потому что ты хихикаешь. И что это за слово такое «мерзопакостный»? — Оно означает, что «мерзкий» и «пакостный» встряхнули в одном флаконе и получились близнецы Киндай. — Ичиро усмехнулся, не ответив. Он придерживался принципа, что если не можешь сказать о ком-то приятного, не говори ничего. — Ну, желаю удачи. Развлекайся, отото. Но когда начнешь лезть на стенку, не звони, я телефон не возьму. И Кайен скажу, чтобы свой выключила. — Ты, как всегда, сама доброта, нэ-сан. — Ничего, ты справишься. К тому же, у тебя будет рядом Бене, которая, если что, с удовольствием тебя утешит.       Озадаченный, Ичиро повернулся и посмотрел на Джун, не уверенный, что ослышался, и в её голосе действительно прозвучало нечто, похожее то ли на досаду, то ли на ревность. Но Джун сделала вид, что всецело поглощена в изучение содержимого стеллажей. По всей видимости, сестра затаила большую обиду, чем он предполагал. — Нашла. — пробормотала она спустя минуту, вставая на цыпочки, и потянулась к книге, но до неё доставали лишь кончики пальцев, цепляясь за корешок. — Отойди-ка, — взяв за плечи, Ичиро отодвинул её в сторонку, потянул за срез и вытащил книгу — скоп ветхого, пожелтевшего пергамента в хлипком переплёте из коленкора, кое-как скрепленные между собой чем-то наподобие нити из шпагата. Как только старинная антология оказалась у него в руках, переплёт на их глазах просто развалился — буквально, и вслед за выпавшим из рук плотным куском коленкора полетели страницы. Они стояли, опешенно наблюдая, как те с шелестом спланировали на пол. Одна довольно долго крутилась в воздухе прежде чем зацепилась за ножку стола, проплыла в одну сторону, приостановилась, поплыла в другую, перевернулась и наконец легла на пол. — Н-да, Фудзи был прав — и впрямь держалась на добром слове… — протянула Джун, после чего села на корточки, подобрала переплёт и стала собирать выпавшие страницы. Отодвинув стул, Ичиро вытащил несколько из-под стола вместе с кусками шпагата, протянул сестре. — Сможешь её починить? — Не знаю… Ай, бестолочь, перчатки не взяла. — ругнулась Джун себе под нос, кладя страницы на стол. Какое-то время она молча смотрела на них, пока не склонилась над одним, уперевшись руками в стол. — Ализариновые чернила, ничего себе… Не знаю. Если бы проблема была только в том, чтобы восстановить переплёт, я бы взялась, не раздумывая. Но книга развалилась у нас на глазах, на ней живого места нет. Прежде чем пришить страницы, нужно сначала их очистить, склеить разрывы, убрать заломы и плесень, а тут пергамент… Это велень. Я никогда с ним не работала. — качает головой. — Покажу сперва Ёми-сенсею, посоветуюсь с ним, как лучше её привести в порядок. Книге почти триста лет, на неё даже дышать страшно. — Это одно из первых изданий Басё. — Знаю, поэтому не хочу напортачить. — Джун вернула страницу к остальным, достала из сумки кусок сатиновой ткани и с превеликой осторожностью, не торопясь, запеленала в неё страницы вместе с переплётом. — Ты же придешь на открытие выставки? — Приду. А родители?       С её губ слетела усмешка. — Говорила отцу, и не один раз, ещё в июле — толку-то? Я крепко сомневаюсь, что он о ней помнит. Или хотя бы слушал, когда я говорила, что у меня будет выставка. Каждый раз, когда он спрашивает меня, чем я занималась весь день, то всегда забывает выслушать ответ, так что я не слишком удивлюсь, если сегодня, когда я напомню ему о выставке и спрошу, хочет ли он придти, он посмотрит на меня так, словно впервые ней слышит… А мама сказала «очень постарается». Один бог знает, что это значит. Скорее всего, она просто ещё не успела заглянуть в альманах, чтобы дать окончательный ответ. Но если в нём будет написано, что это неблагоприятный день для совершения поездок и новых впечатлений, то она ни за что не выйдет за порог. Ответит что-нибудь из разряда: «Тут сказано, что сегодня нужно любой ценой избегать острых предметов, необычной пищи и посещения новых мест!». Ты же знаешь, наша мать свято верит, что если сделать что-то вопреки альманаху, то непременно случится беда. А если ещё и вычитает под моим знаком тоже какое-нибудь зловещее предзнаменование, то начнет причитать и меня будет уговаривать отменить все свои планы, — на губах Джун заиграла ироничная ухмылка. Рика вспомнила, как некоторые мико в храме тоже время от времени сверялись с ними, чтобы вверить свою судьбу умозрительным заключениям предсказателей. — Мать всегда расстраивается, что мы с Кайен в него не смотрим. Говорит, что бабушка Кирара умерла из-за того, что в тот день, когда утонула, не сверилась со своим альманахом и не узнала, что тем, кто рожден в год Петуха, ни в коем случае нельзя было в тот день совершать морских прогулок, иначе быть беде. — Её можно понять, — примирительно отозвался Ичиро, — Может, ты не веришь в подобные предсказания, но если бы ты была на её месте, то тоже бы стала суеверной после того, что случилось с ней. — Обаа-сан умерла, потому что наш дедуля проигнорировал штормовое предупреждение и решил прокатиться под парусом во время норд-оста. — хмыкнула Джун. — Волна накрыла палубу, она потеряла равновесие и свалилась за борт, а другая волна перевернула судно. Чудо, что его не прихлопнуло, и он не успел погибнуть от переохлаждения, пока спасатели добирались до них. На похоронах он так и сказал — это чудо, что я не умер. А знаешь, что ответила окаа-сан? Это всё потому что гороскоп обещал ему удачный день. Удачный. Как тебе такое? — Прекрати, Джун, ты говоришь о нашей матери. — строго отдёрнул её Ичиро. — Мать? — Джун повернулась к брату и сказала — сухо. — Да что ты? Не смеши меня, отото. Ты что-то путаешь. Шиота-сан — мать, наша Кайен будет мамой. А эта женщина потрудилась нас родить и на этом всё. Не припомню, чтобы она за всю жизнь хоть пальцем шелохнула для того, чтобы вырастить кого-то из нас. Каждая из кормилиц и нянек, которые заботились обо мне, Кайен и тебе в детстве, и то больше заслуживают называться матерью. Не знаю, как назвать её, ещё не успела придумать.       Ичиро сказал ей что-то ещё, и от Джун следом прилетела фраза, сказанная в довольно резкой форме. Всё, теперь показываться было нельзя ни в коем случае, иначе не избежать неловкой сцены. Вот вечно с ней так — тянет до последнего, и в итоге обстоятельства решают за неё. Рика чувствовала, как у неё горят щеки, но как бы неудобно было слушать то, о чем они говорят, теперь уж выбора не было. Рука заныла от тяжести книги. Вытащив её из подмышки, Рика, едва дыша, осторожно положила её на пол, чтобы не произвести ни шороха. Будет ещё хуже, если они сами её тут обнаружат… Сколько они ещё пробудут в библиотеке? Они искали какую-то книгу и раз уж нашли, то, может, скоро уйдут? Ну пожалуйста! Она очень на это надеялась, почти также, как на то, чтобы им не взбрело в голову взять ещё какую-нибудь книгу в соседней секции. — Откуда Фудзи знает, что в нашей библиотеке хранится первоиздание Басё? — сняв пиджак, Ичиро повесил его на стул, закатал рукава рубашки и сел. — Прадедушке Кияме на юбилей подарил сборник его стихов какой-то важный чиновник. Фудзи сказал, что книга и тогда была не в лучшем состоянии. — Джун с лаской провела ладонью по сатиновому свёртку, будто гладила домашнего любимца. — Он давно знает, что я увлекаюсь раставрированием, и когда мы с ним болтали на свадьбе, вспомнил, что у нас в библиотеке есть книга, которая меня заинтересует. — Ничего себе «увлекаешься». У тебя талант. Ёми-сан не раз говорил, что ты его лучшая ученица. — Он преувеличивает.        Джун подошла к шкафу, коснувшись мимоходом плеча брата — жест украдкой. Рике подумалось, что между ними было чувство сильнее, чем дружба — исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга. — Слушай, а Ка-чан стихи пишет. — Правда? — Правда, — Джун кивает, улыбаясь. — Только она взяла с меня слово, что ни одна живая душа об этом не узнает. — Нэ-сан, ты когда даешь клятвы, всегда скрещиваешь пальцы? — в голосе Ичиро проскальзывает ехидца. — Ты не в счёт. Ка-чан бы и с тобой поделилась, просто стесняется… Вот Шиота-сан сказала, что у неё есть задатки. — Значит, Шиота-сан, — Ичиро взглянул на неё укоризненно. — И кто ещё в твоем списке «не в счёт»? Ты же в курсе, что когда человек делится с тобой секретом и просит о нём никому не рассказывать, это значит, что не надо о нём никому рассказывать. — Знаю, знаю, но ты погоди, сначала выслушай… Я показала ей несколько стихов Кайен, для профессиональной оценки, и Шиота-сан её похвалила. Сказала, что у неё весьма неплохой слог, легкость в рифме и живая образность. — Ты скажешь Кайен? — Нет. Я хочу, чтобы в Уракамэ Шиота-сан сама поговорила с ней, посоветовала продолжать писать. Чтобы развивала свои способности, понимаешь? Было бы здорово, возьми она Ка-чан под своё крыло, наставляла бы её… Меня Кайен и слушать не станет — и я бы не стала себя слушать. Что я понимаю в творчестве? А Шиота-сан писательница, поэтому куда более компетентный советчик, чем я, у неё полно опыта и признанный талант. — Джун смеется, проворачиваясь к нему спиной, берет с полки книгу. — Ты прав, Ка-чан, меня, конечно, убьет за то, что я без разрешения показывала её стихи. Но это для её же блага. Иначе бы она так и прятала их от всех, как в детстве обёртки от конфет под кроватью... Но, честно говоря, я не удивлена. В школе учителя каждый год предлагали Кайен отправлять сочинения на литературные конкурсы, но сколько бы те не уговаривали, она ни в какую не соглашалась. Считала их бездарными опусами и тряслась от одной мысли, что кто-то будет их оценивать и критиковать. Кайен ведь больше смерти боится неодобрения... Но я думаю, эти стихи, которые она пишет, приносят ей ту же радость, как мне, когда я нахожу старые, сломанные вещи и пытаюсь вернуть их к прежнему виду. У каждого есть что-то, благодаря чему можно отвести душу и почувствовать себя счастливым, даже если это сущая мелочь. Я могу понять её чувства, поэтому мне не хочется, чтобы Кайен лишала себя этого и тем более, если у неё есть способности, зарыла их в землю. У неё и без того мало радостей после того, как она вышла замуж. Если кто-то похвалит её и скажет несколько приятных слов, это придаст ей немного уверенности и веры в себя. Потому что… — некоторое время глаза Джун рассеянно блуждали по ряду изогнутых стропил, по окнам под потолком, через которые проникал серый, сиротливый свет, едва касаясь книг. Её затуманенный мыслями взгляд выдавал растущее напряжение. — Не могу я видеть, как всё, что ей остается, это терпеть. Не жить так, как ей хотелось, и как заслуживает, а мучиться с жалким подобием того, о чем она всю жизнь мечтала. Кайен с детства грезила о том, чтобы выйти замуж, с тех пор, как ей было лет двенадцать. Читала, дурочка, взахлёб все эти дурацкие романы о любви, плакала, когда в конце герои преодолевали преграды, чтобы быть вместе, думала, её спасёт принц на белом коне, которого не существует…. Даже когда в восьмом классе какие-то парни в школе зажали её на заднем дворе, заставили снять блузку и показать им грудь. — взросление прошлось по младшей сестре нещадно — в конце начальной школы её тело начало меняться быстрее, чем других девочек, и рано созревшие формы стали поводом для издёвок и травли со стороны одноклассников. — На переменах они вечно задирали ей юбку, отпускали пошлые шутки и до самого выпуска распускали грязные слухи, будто после уроков она уходит с мальчишками в спортзал, и там они по очереди с ней развлекаются. Кайен-то, которая стеснялась даже к школьной медсестре пойти, когда у неё живот болел из-за месячных. А когда нужно было сходить к гинекологу после помолвки, я думала, она прямо в кабинете со стыда в обморок упадёт, — мать семейства Киндай была щепетильна насчёт чести и чистоты невестки, что казалось как минимум странным на фоне распущенности собственных детей.       Он думал, что Джун распалится — знал этот её прищуренный взгляд и скрежещущие интонации. Джун контролировала свои эмоции, как бешеную собаку на коротком поводке. — Отец мог бы её пожалеть и оставить покое. Она такая ласковая и добрая, и меня злит, что никто из этой паршивой семейки этого не оценит, а до Исе и подавно не дойдет, какое сокровище ему досталось — не по адресу. — Джун скрестила руки. — Кайен будет обхаживать этого дуболома и угождать во всём, чтоб тот был доволен, но всё, что ей достанется взамен — смотреть сквозь пальцы на его измены.       Кайен родилась чуть слишком кроткой, быть может, чуть слишком хорошей для её собственного блага. В детстве сестра была до того славной, что ни у кого в сердце не оставалось места для зависти, когда она хлопала ресницами или вскидывала кудрявую белокурую головку; она мило звала его «отото-чан», каждый день наводила порядок в комнате, потому что жалела слуг, не засыпала без ночника и большой тряпичной куклы с нитяным локонами, такими же золотыми, как у её хозяйки, играла со няньками в Сейлор Мун и постоянно льнула к обожаемой нэ-сан. — Ты печёшься о ней, а говоришь, что не добрая. — заметил Ичиро. — На их свадьбе я представляла, как подсыпаю ему яд в бокал с шампанским— весомый аргумент?       Брови у Ичиро поднимаются, но как будто бы без особого удивления: — Как бы то ни было, Джун, у тебя нет права вмешиваться в их жизнь. — хмуро сказал после продолжительного молчания. — Теперь они семья, и ты ничего с этим не сделаешь. В конце-концов, Исе отец её ребёнка. Если ты не можешь ради сестры сделать вид, что не испытываешь к нему неприязни, то постарайся хотя бы не плеваться ядом при посторонних, чтобы ваша враждебность не стала предметом чужих разговоров. Ты и с Садако-сан не ладишь. Не усугубляй. Про вас уже поползли слухи. Веди себя благоразумнее, подумай, как твоё поведение повлияет на Кайен. На её месте ты бы точно не хотела слышать, как посторонние обсуждают, что твоя сестра презирает семью мужа и его самого. Если ты не научишься владеть собой, не научишься терпению, то сделаешь ей только хуже. Откуда ты знаешь, не будет ли Садако-сан пенять Кайен на твоё поведение, что ты их позоришь? Она беременна, ей только нервотрёпки из-за твоего распущенного языка не хватало. Слышишь? — Джун не отреагировала. — Хватит задирать Исе и поливать его грязью, даже с теми, кто будет держать язык за зубами. — Тебе Фудзи разболтал? — Скажем так, намекнул, что был удивлен, когда выяснил, насколько сильно тебе он не нравится — ты несколько раз назвала его блудливым засранцем. — Ичиро, вздохнув, покачал головой. — Джун, я тоже переживаю за Кайен, но от того, что ты поливаешь Исе грязью, ей легче не будет.        Заход солнца за окнами был мрачен, тонкий серп месяца висел низко над горизонтом. Джун, отвернувшись, взяла сборник стихов Такараи Кикаку с полки. — В том-то и дело — кто её защитит? Я больше не могу её оберегать. Некому теперь за неё заступиться. И как бы ей не было плохо, Кайен ни за что не скажет, всегда будет делать вид, что всё в порядке. Не знаю, как ей удаётся врать и искренне верить в своё же вранье. — несколько мгновений был слышен шелест страниц. Исполненная сложной, чуждой ей жизнью, Рика испытывала к Джун симпатию: как она и догадывалась, та была одной из тех немного опасных людей, которые злятся, когда их близких обижают, и сразу бросаются на их защиту. — Отец отказал ей в столь малом — обладать тихим семейным счастьем. Всего лишь в том, чтобы иметь мужа, который заботился бы о ней, об их детях, быть кем-то любимой. Что ему стоило позволить ей дождаться такого человека? Я, конечно, знала, что ей придется выйти за того, кого он выберет, но не думала, что это будет кто-то вроде Исе. Отец понятие не имеет, что за люди его дети, но в жизни не поверю, что он не видел, как Кайен хочет семью, и всё равно предложил её ничтожному мужлану, бабнику и алкоголику в завязке, который её в грош не ставит.       У Ичиро вырвался вздох. Бесполезно. — А что ты? — Что — я? — Ты поговоришь с отцом насчёт «Валь Д’Уаз»? О стажировке, которую тебе предлагал Деварвен.       Джун чуть повернула к нему профиль, вглядываясь в серьезное лицо брата, подергивая на шее изысканный кулон-жирандоль — усыпанный крохотными бриллиантами бант и чистейшие медно-медового цвета топазы: как раз в тон её волосам. На золотых каплях-камнях заиграл свет. Помимо воли Ичиро залюбовался её точеной, молочно-белой шеей с ожерельем, которое он выбирал вместе с Кайен в прошлом году ей в подарок в честь окончания колледжа, и в очередной раз, с потаенным удовольствием, отметил, до чего Джун оно было к лицу — похожа на эльфа или на королеву фей. — О чём мне с ним говорить? Я и так знаю, что он скажет «нет». — Хотя бы попробуй. Он же был не против, когда ты сказала, что помогаешь в музее… — Ты не понимаешь. — грубовато оборвала его Джун. — Он думает, что моя помощь в музее — ерунда. Что это не так уж сильно отличается от благотворительности. Да уж… Все женщины нашего клана занимаются благотворительностью. Кажется, благотворительность, по его мнению, самое подходящее занятие для скучающей светской дамы, которой некуда тратить время и деньги. Поэтому и не против. Но — стажировка? С перспективой выйти на работу? Ну уж нет. — Давай я сам с ним поговорю. — Нет. — отрезала Джун. — Другой такой возможности может и не быть. Если ты покажешь себя на открытии, и отец увидит, как ты хороша, у него не найдется аргументов для отказа… — Найдется — его непробиваемость и убеждения. — Ты ведешь себя глупо.       Джун захлопнула книгу, повернулась к нему и процедила сквозь зубы: — Я ясно и четко ответила, чтобы ты не вмешивался. Что тебе непонятно в слове «нет»? — повернувшись к нему. — Хочешь — верь, хочешь — нет, я устала с ним бороться. Конструктивный диалог у нас с ним, увы, не складывается, потому что он ничего не хочет слышать о том, чего я хочу. Я закончила колледж, но это, очевидно, вершина того, что мне позволено. Пытаться переубеждать его бесполезно, всё равно что кидать об стенку горох. Для него есть только долг, который мы обязаны исполнить вне зависимости от того, хотим мы или нет… Отото, то, что мы его дети, не имеет значения — он будет нами распоряжаться, как своими подчиненными в «Аомори». У нас нет права не делать то, что он нам говорит.        Ичиро терпеливо смотрел на сестру, но тут ему было нечего ответить. Равно как и глава клана, отец имел над ними неограниченную власть, и они пользовались свободой действия лишь в тех пределах, какие им были установлены для них. — Может, он бы и дал согласие, если бы я, как в прошлый раз, притворилась послушной. Если бы делала вид, что покоряюсь ему, как мне подобает, оправдывая его ожидания, ползала на коленях перед ним и умоляла — если бы я прибегла ко всем этим женским штучкам. Но я так не хочу. Не собираюсь больше перед ним унижаться. — То есть, тебе важнее показать характер, чем получить желаемое?       Сестра сердито посмотрела на него. Ичиро никогда этого не говорил, чтобы не вызвать ненужную вспышку бешенства, но из них троих она больше всего была похожа на отца — да, внимательнее к другим, но бывали моменты, когда она стремительно повернется, окинет человека сверху вниз тяжелым взглядом или в голосе проскочит жёсткая интонация — и вот он, их властный, неуступчивый, непримиримый, импульсивный отец, который редко кого слушает и поступает по-своему. — Я хочу, чтобы он увидел во мне человека, который имеет право выбирать. Если тебе не противно пресмыкаться перед ним, пожалуйста, но я — ни за что. — Джун, если подумать… Что тебе стоит поступиться… — Гордостью? — холодно закончила Джун. — Надо же. Не думала, что ты заговоришь, как Кайен. А что насчёт тебя, а? Он уверен, что ты возглавишь «Аомори» вместо него, когда придет время. — Я уже всё решил. — Брось, Ичиро. — Джун с пренебрежением фыркнула. — «Аомори» — твоя гробовая доска, в которую тот заколачивает гвозди. Ты никогда этого не хотел. Думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь каждую минуту, проведенную в «Аомори» с тех пор, как отец начал брать тебя с собой, чтобы ты учился, как устроен бизнес и как управлять компанией? У меня нет ни сомнений, что ты будешь отличным руководителем, но это не твоё. Не хочешь ты этим заниматься, но всё равно с ним не споришь, не перечишь и продолжаешь плясать под его дудку. Как видишь, ты в том же положении, что и я, поэтому не тебе давать мне советы о выборе. Я даже не знаю, что хуже — быть пустым местом без права голоса, как мы с Кайен, или чьим-то проектом, лишенным личности и собственной воли, как ты. — прежде, чем вновь начать говорить, Джун сверкнула на него взглядом, выдерживая паузу, заставившую его насторожиться: — Разумеется, если только ты не хочешь отречься от клана… — Об этом не может быть и речи. — Что ж, жаль.        Ичиро глядел на сестру, но не проронил ни слова. Если в его голове и были какие-то мысли, то они не нашли свое отражение на его лице. Взгляд его глаз цвета сумеречной синевы был несколько отсутствующим, как у актёра театральной постановки, акт за актом отыгрывающий надоевшую ему роль. Стояла мертвая тишина. Джун посмотрела себе под ноги, закусила губу, взглянула на брата и снова опустила глаза. Воздух в библиотеке, казалось, сгустился. Дождь, шедший с перерывами ещё с утра, на время затих, потом зарядил с новой силой. В груди комком свернулась тяжесть. Рика сглотнула вязкую слюну — ей было жаль их всей душой. — Ты ведь не думала о том, чтобы сбежать? — Нет, конечно нет, — солгала она, переворачивая страницу сборника. — Правда? — переспросил Ичиро, не сводя с неё пристального взгляда. — О да. — Почему? — Это ведь будет позор для семьи, правда? И для всего клана. А уж каким унижением станет мой побег для отца… Он будет рвать и метать. Все решат, что либо я спятила, либо спуталась с мужчиной. В любом случае, моей репутации крышка. Думаю, нашим родителям ничего не останется, кроме как отречься от падшей дочери, чтобы хоть немного сохранить честь семьи. Но решившись на побег, я бы все равно не получила то, что хочу. Ни о каком «Валь д’Уаз» и речи не будет, а дороги во все престижные аукционные дома, музеи, галереи, в приличные антикварные магазины или даже мастерские мне будут закрыты. Уверена, об этом бы позаботились. — Рика поразилась, каким будничным тоном говорила Джун. — Пришлось бы переехать в другой город, возможно, сменить фамилию и соглашаться на любую работу, чтобы как-то содержать себя, когда закончатся деньги после продажи моих драгоценностей и кимоно, которые я бы прихватила с собой. У меня же нет, в отличие от тебя, ни трастового фонда, ни личного банковского счёта. Хотя кое-какие сбережения у меня всё же имеются, возможно, их бы даже хватило, чтобы открыть свою мастерскую или небольшую антикварную лавочку… — Ты думала об этом, — констатирует Ичиро. — Не обманывай. — А то как же, — выцедила Джун.       Прежде, чем вновь заговорить, он долго молчит, поняв наконец причину её сердитости и запирательства. — Джун, я знаю, что тебя всё это не пугает. Тебе плевать на позор и на свою репутацию. Тебя никогда не волновало то, что думают о тебе другие, и по клану бы ты точно не скучала. Только, надеюсь, по нам с Кайен, но и ни я, ни она тебя бы не остановили. Я уверен, у тебя давно есть план, и ты много раз продумывала, как его осуществить. И всё же, ты тут. Почему? Ответь честно.       Здесь Джун вынуждена была остановиться, однако написанная на его лице тревога заставила её, знавшую, как высоко он ставит её честность, немного приоткрыться. — Если я все ещё здесь, то это значит, Ичиро, что вышесказанный расклад меня не устраивает. — Ты не хочешь прогибаться, побег тоже не выход… Что будешь делать? — Послушай-ка, какой я нашла красивый стих: — произнесла Джун, держа раскрытую книгу в руках, будто не слышит — «Ива склонилась и спит. И кажется мне, соловей на ветке — это её душа». Ты чувствуешь, какая музыка звучит в нем?       Было заметно, как Ичиро растерялся. — С тобой всё в порядке? — Со мной все в порядке. — В последнее время ты какая-то злая, — заметил Ичиро. — В чём дело? — Из-за тебя. Ты знаешь почему. — Не знаю. — Нет? — Нет. Я тебя не понимаю. — Всё ты понимаешь. — сказала Джун. — Это так трудно, правда? Труднее всего, и в то же время так легко.       Рика зашла в тупик, перестав что-либо понимать. — То, что ты сказал — неправда. Если бы ты попросил меня остаться, я бы никуда не сбежала.       Ичиро смотрел себе под ноги. Рика впервые видела его… смущенным?       Джун положила книгу на стол, подошла к нему и положила свою ладонь ему на грудь, где сердце. Собрав пальцами ткань рубашки и вцепившись в неё, встала на цыпочки и что-то зашептала ему на ухо. Казалось, какие-то неистовые силы подталкивали её к нему — она хваталась за него, как за спасательный круг, уносящий её в какую-то беду. Испытывая неясную неловкость от происходящего на её глазах, Рика вспыхнула. Стеллажи впивались ей в затылок и под лопатки. Отклонив голову, Джун потянулась к его лицу, но Ичиро отстранился и затем крепко поцеловал её в лоб. — Так ничего и не сказано? — уточнила она. — Между нами? — Ничего. И это мудро. — А если я не согласна? — Ты должна согласиться. Мы это обсуждали. Пожалуйста. — его голос звучал нежно, но в нём было твердое внушение. — Джун, прошу тебя… Будь благоразумной. — Ты говоришь прямо как отец.       Джун казалась вся обращённой к нему, в глазах её были и тяга, и задавленный гнев, и печаль. — Ничего мы не обсуждали. Ты просто сбегаешь от того, что чувствуешь. — Ты моя сестра, — взяв за локти, Ичиро с суровым видом отстранил её от себя, и покачал головой. — И? — Джун выдавила из себя усмешку. Но было видно, что ей не до смеха: её взгляд, выражение, поза — всё говорило о неком вызове. — Ну и что? — Только не начинай про родителей, это другое… — Что — другое? В чём разница? В том, что они не любят друг друга, а мы с тобой любим?       Лицо его побледнело. — А если я скажу, что мне сделали предложение? Легко отпустишь?        Ичиро был бледным, но, казалось, после этих слов побледнел еще больше. — Кто? — А-а, значит, не очень-то и легко… Ты тогда сказал мне, что это была ошибка. Что это сётю ударило нам в голову, у тебя нет ко мне чувств, поэтому и лучше обо всём забыть, как о плохой шутке. Ну, скажем, тогда я поверила. Сейчас я не убеждена. Так где правда? Я должна знать, прежде чем дать ему согласие. — Я по-прежнему так и думаю, но… — Тогда мне стоит согласиться? Ты этого хочешь? — проходит одна секунда, две, три… — Скажи мне, как мне следует поступить. — Соглашайся.       Джун задрала голову. — Нет, ты не этого хочешь. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Если человек, по-твоему, достойный — соглашайся. — Лжёшь. — Хватит! — он взорвался — схватил её за плечи, встряхнул, словно отрезвляя: — Ты в своём уме, Джун?! Замолчи сейчас же! Слышишь меня?!       Джун остолбенела. За всю свою жизнь она никогда не наблюдала, чтобы брат бранился с такой злобой и выходил из себя. «Злится… Нет, это хорошо. С гневом я справлюсь. Это лучше, чем когда он в отчаянии хватался за голову после того, что было». Ичиро сумел натянуть поводья и частично вернуть себе привычное ему самообладание. — Если ты не думаешь головой, не думаешь о последствиях, зато я думаю!       Рика не шевелилась и, кажется, перестала дышать, но продолжала неотрывно смотреть на них, испытывая смесь тревоги и неловкости, словно её застали за постыдным занятием. Мысли её хоть не могли ни на чем остановиться и осознать происходящее, тем не менее, даже ей, ребёнку, было ясно, что в их действиях есть что-то запретное. Ичиро разжал пальцы, отпуская её плечи, сделал шаг назад, создавая дистанцию между ними как физическом, так и в ином, незримом, болезненно ощутимом смысле. Джун взглянула вниз так, словно вымеряла возникшее расстояние, которое больше всего на свете ей хотелось преодолеть. — Прости. — Джун шагнула к нему, повернула его лицо к себе, прикоснулась к щеке. Она говорила, не спуская с него бесстрашного, и в то же время ласкающего взгляда. — Но не притворяйся, что тебе всё равно. Я же вижу.       Ичиро взглянул на неё, нахмурил лоб и отпрянул. — Никто не делал тебе предложение. — Нет. Никто. — Ясно. — клокочущий выдох. — Ты за этим всё это устроила? Чтобы услышать, что я люблю тебя? Для чего? Потешить своё эго?       У неё перехватило дыхание; Джун чуть дёрнулась в его сторону после этих слов — или же так показалось, потому что её поза была до странного скованной. Несмотря на обидные слова про «эго», её взгляд просиял, когда до неё дошло, что Ичиро замуровал, но не смог задушить свои чаяния. Она никак не ожидала, что высказанное признание произведет на неё такое сильное впечатление. Что проломит, разрушит, снесёт глухую стену, которую он возвёл между ними? Но сладкое чувство продолжалось лишь мгновение — Джун подняла на него свои глаза и, когда увидела его отчаянное лицо, из неё вырвалось: — Это правда? — Совершенно не важно, правду я сказал или нет. — Ичиро решительно убрал её ладонь от своего лица, но Джун, приблизившись к нему вплотную, перехватила руку, стиснула его пальцы. — Тебе плохо от этого. Так и мне тоже. Честно говоря, Ичиро, единственный человек во всем мире, за которого бы я согласилась выйти замуж, это ты. — вымолвила, не зная сама, что говорит; но, почувствовав, что самое смелое сказано, остановилась.       Рика чуть не поперхнулась слюной. В глотке засвербело, ей приходилось прикладывать все силы, чтобы не закашляться. — Забудь об этом. — отрезал он. — Почему? Нашему отцу с матерью можно было пожениться. Почему нам нельзя? — И как ей достается из-за этого проклятого брака? Люди принимают её в обществе только из-за того, какой вес имеет наш клан. За спиной они говорят о ней с презрением. Или, может тебе надо напомнить, как вас с Кайен травили в школе, называли на каждом шагу выродками инцеста? — Джун не подала никакой реакции на сказанное. — Как только отец узнает… я не знаю, что он с нами сделает. В лучшем случае ты и опомниться не успеешь, как он выдаст тебя замуж и выдворит за порог. И не сравнивай наших родителей с нами. Сейчас не то время, Джун… Никто не поймет… никто больше не посмотрит на подобный брак сквозь пальцы, как раньше, тем более на наш. Мы родные брат и сестра. Ты разве не понимаешь, что произойдет? О спокойной жизни забудь навсегда — люди превратят её в ад. А дети? Ты о них подумала? — Я не хочу детей. — Но я хочу. — Джун поджала губы. —Мать с отцом заключили его договору, их ни дня не связывали чувства, и хуже всего именно это — то, что мы позволили что-то почувствовать друг к другу. — «Позволили»? — угрюмо повторила Джун. — Боюсь, любимый, это не то, что можешь контролировать. Сердцу не прикажешь. — Прекрати ты уже. — простонал он чуть ли не с мольбой. — Никаких чувств между нами быть не может. Не выдумывай. Нельзя, это… это ненормально… Мы должны относиться друг к другу, как к членам семьи, никак иначе... Поэтому мы должны вовремя это прекратить, пока не поздно. Я не хочу погубить нашу с тобой жизнь из-за чудовищной ошибки. Это была ошибка, ты была пьяна и я тоже был не в себе, мы оба ничего не соображали. — Родной… — Почему ты не слушаешь меня?!       Он напряженно ждал, следя за сестрой, которая, впав в задумчивость, уставила в пространство невидящий взгляд. — Я прошу тебя… Не усугубляй положение. Пожалуйста, Джун… не надо. Ни к чему усложнять и без того непростую жизнь, заведомо зная, тем, что принесёт только боль и неприятности. — произнес Ичиро, с трудом находя нужные слова. — Оно того не стоит. — Думаешь? — после паузы изрекла Джун тем же отсутствующим голосом. — У меня такое чувство, что ты себя в этом убеждаешь, а не меня. — пробормотала еле слышно.       «Если бы даже один из нас принадлежал к другой касте, даже самой низшей и презираемой, всё было бы куда проще…».       Они все обучены с самого детства делать то же, что делают все — подчиняться течению судьбы, примирятся с обстоятельствами, не бороться с силами, которые вне их власти, не сопротивляться. Смиренно прогибаться под волю кармы, слепо следовать родительской воле, заставлять себя верить, пусть и то, и другое далеко не всегда справедлива, а иной раз неоправданно жестока. Так уж всё устроено. Вместе с привилегиями принадлежности к высшей касте, ты принимаешь на себя ответственность и обязанности. Это справедливо, и её долг — исполнять эти обязанности, а долг стоит выше личных желаний и убеждений. Ничего нельзя поделать.       Нет. В это верит Кайен, верит Ичиро — не она. Джун ощущала себя кривым деревом, чьи ветви под порывами ветра возмущенно скрипят, хлещут воздух и пытаются бороться с превосходящей по силе стихией, в то время как остальные деревья склонялись навстречу ей. — Прости, что был резок. Есть так много… — Ичиро тяжело сглотнул. — У тебя есть год. Отец дал тебе волю выбрать себе мужа самой. Этот компромисс уже неплох. Найди себе хорошего мужчину, который будет тебя уважать и поддерживать. Подумай, Джун. Среди членов высшей касты есть те, кто может тебе подойти… — на мгновение тот запнулся, но после продолжил с твёрдым, спокойным внушением. — Ты умная и достаточно мудрая, поэтому выберешь себе подходящего человека, и вырвешься из клана. Это лучший выход для тебя. Другого выбора нет. На большее отец не согласится. Решишь с ним спорить — будет хуже. Это я тебе могу сказать с уверенностью.       Джун, казалось, окаменела. — Ты ему это предложил. — выдавила Джун через несколько секунд. — Это твоя идея. Боже мой, что ты наделал… — Это было разумно. — Ты… — Джун нащупала рукой стул, села. — Я ещё гадала, как он… Я всё думала, до чего же это не в его характере… Сначала даже решила, что он шутит. Без его одобрения мне даже в колледж нельзя было пойти, а тут — выбирай сама, за кого пойдешь замуж! Он бы в жизни не позволил ничего подобного, так с чего вдруг… Ну, конечно, теперь всё понятно. Какая же я дура… — Джун поднимает на него взгляд, смотрит в глаза. Так прямо… — Но ты не смог убедить его согласиться без чего-то взамен. Верно?        Ичиро какую-то минуту сидит с видом, который определенно говорит о сопротивлении неким жестоким внутренним силам: меж бровей не сходила глубокая складка, на месте губ появилась белая полоска. Рука, сжатая в кулаке на столе, разжалась, но потом сжалась снова. Потом Ичиро повернулся к ней и выражение его лица было… никаким. Пустым. — Джанг Лей сделал ему предложение. Он хотел заключить с тобой брак. Отец отклонил его, но вместо этого через год я женюсь на его двоюродной сестре Катан, после того как закончу университет. Его семье надо укрепиться в Какине из политических соображений, и поддержка семьи кугэ станет выгодным подспорьем. Помолвка назначена после Сёгацу. — Ичиро умолк, отвернулся. — Если тебе угодно, поговорим об этом, но только один раз, прямо сейчас, потому больше мы не поднимем эту тему. Решение я принял.       Увидев, как в Джун после этих слов разверзается нечто, как значительно кажется то, что происходит в её душе, которая сейчас с треском раскалывалась на части, подобно кораблю, который столкнулся с чем-то огромным и пошёл ко дну, Рика почувствовала, как у неё по хребту пробежали мурашки. — Мхм… Понятно… — отвернувшись от Ичиро, Джун встала из-за стола, отошла на несколько шагов к шкафу. Остановилась: — Понятно, понятно… — она остановилась. Умолкла. И когда вновь заговорила, её голос зазвучал как-то сдавленно и злобно: — Если мне угодно… Благодарю, что сделал мне одолжение. Катан её зовут, да? Это ты, значит, на ней женишься, чтобы дать мне отсрочку? Это, по-твоему, лучшее из всего, что можно было сделать для меня? — Джун, послушай… — Ичиро привстал со стула. — Заткнись! — Канае, ты что тут делаешь?       «Канае?!».       От изумления Рика подалась вперёд и чуть не вывалилась в проход, но в последний момент успела ухватиться за стеллаж, возвращая себе равновесие. Канае! — Канемаки-сенсей! — послышался снизу высокий, чуть дрожащий, будто от волнения, голос мико. — Я пришла взять одну книгу… Но я нашла её, так что я… я пойду… Прошу прощения!..       Послышался топот ног — Канае сбежала из библиотеки. Тишина. Господи, подумала Рика. Она что, всё слышала?! Канемаки-сенсей подошла только что, очевидно, заметив её, но как долго Канае была в библиотеке? Как зашла, что её никто не услышал? Со своего укрытия между шкафами она видела балюстраду, но нижний ярус через неё не просматривался, разве что верхние стеллажи шкафов.        Полнейшее безмолвие нарушил мерный стук гэта — сенсей ушла за Канае. Застыв, как комаину, Рика услышала вздох. Вздох, прямо как перед закланием, такой глубокий, что страшно было слышать. — Кто это был? — Канае. Воспитанница. — Чёрт побери… — Джун побелела, как мел. На ней не было лица. Даже издалека было видно: она превратилась в комок нервов.       Задержав дыхание, Рика вжалась спиной в шкаф, вознося небесам молитвы, чтобы кому-из них не пришло в голову пойти вглубь яруса, иначе от неё на этом самом месте не останется и мокрого места — заживо сгорела бы со стыда. Если увидят, то мигом поймут, что она здесь сидела с самого начала. Неизвестно, сколько успела услышать Канае, но она услышала и увидела столько личного, что ни Ичиро, ни Джун не сможет посмотреть в глаза до конца своих дней. И что они с ней сделают, когда увидят, и осознают, что теперь ей известно то, что может им и жизнь сломать? В её голову, словно фигурку, которую пытаешься протолкнуть в отверстие в сортере, а та все не проталкивается, потому что неподходящей формы, никак не мог улечься факт, что они, родные брат и сестра…        Вспыхнув, Рика остановила мысль, не давая ей развиться дальше, и заставила себя сосредоточиться на том, что происходит прямо сейчас. Как ей себя оправдать? Заверить, что будет держать язык за зубами? Что их тайна умрёт вместе с ней? А что с Канае? Хуже не придумаешь! Стоило представить, каково им сейчас, ей самой стало дурно.       Рика прислушалась. Опасения не подтвердились — пока её разрывало на части, шаги поменяли направление и те, кому они принадлежали, спустились по лестнице вниз. Джун и Ичиро ушли.        Подождав какое-то время, Рика медленно выглянула из-за стеллажей, затем, оставаясь на коленях, подползла к балюстраде. Убедившись, что в библиотеке никого нет, она поднялась на ноги, вернулась обратно к шкафу, расставила книги по местам и спустилась на нижний ярус. Подцепив пальцем дверь, Рика приоткрыла её, высунулась через щель сперва только голову, посмотрела по сторонам. За головой последовала нога, потом другая, за теми — туловище. Из восточного крыла просачивались невнятные голоса, какой-то грохот — слуги готовили ужин. Сердце билось безумно — шансов мало, что кто-то заметит, как она выходит из библиотеки вслед за Ичиро и Джун, но всё-таки стоит опасаться и самых маловероятных путей развития событий. Даже если кто-то из слуг заметит, то, на первый взгляд, вряд ли стоит об этом так переживать — если только кто-то из них обмолвится об этом рядом с Ичиро или Джун.       Когда Рика дошла до комнаты и прикрыла за собой сёдзи, щеки у неё всё ещё горели, как будто последние полчаса она провела у жаровни. Ветерок исподтишка трепал занавеси, по стеклу щелкали капли дождя. «Сердце» Нацумэ лежала корешком вверх на тумбочке. Постояв пару минут посреди комнаты, она подошла закрыть окно, поправила в вазе хризантему, поигралась с маримо, выглянула в сад, походила взад-вперед, села за стол, полистала учебник по кёцуго, потом открыла тест по астрономии, который им задали, ответила на все вопросы («Какой главный спутник планеты Сатурн? А. Ганимед. Б. Мимас. В. Диона. Д. Титан».); промучившись не знамо уж сколько времени муторным чувством, исходила комнату вдоль и поперек, выдвигая ящики, снимая книги с полок, и в конце-концов вернулась на кровать. Ей всё казалось, что надо что сделать, но не знала, что именно, как раздался стук в сёдзи: — Да! — отрывисто отозвалась Рика, перекатившись колбаской к краю, и вскочила на ноги; голос прозвучал слишком громко и неестественно.       Открылись сёдзи. На пороге стояла личная служанка Хинамори, Ай, которая испытавала перед своей госпожой то же благоговение, что и Жердь перед Гирей-саном. — Хинамори-сан желает вас видеть. — Меня? — переспросила Рика после коротенькой заминки. Только этого ещё не хватало. Ай смотрела на неё с непроницаемым лицом, будто бы ничего и не услышала. — Э-эм… Хорошо.       Служанка смерила её взглядом сверху вниз. У него была не очень приятная улыбка — из-за выражения лица, говорящее об утонченном презрении, свойственное и её хозяйке. — Приведите себя в порядок и спускайтесь в гостиную. Я сообщу госпоже, что вы скоро прийдете.       Поклонившись, Ай развернулась и ушла. После новости о том, что ей предстоит провести вечер в обществе Хинамори, её придавило какой-то тупой безысходностью. Знать, что этого не избежать этот как знать, что умрешь. С того момента, когда она принесла извинения клану за своё фиаско, Рике везло с ней не сталкиваться, но счастливым денькам, очевидно, пришёл конец. О каких-то благожелательных причинах желания Хинамори видеть её и речи быть не могло — всё равно что мышь, попавшая в лапы кошки, будет тешить себя надеждой, что та её не слопает.        Служанка помогла надеть ей скромное чёрное кимоно, воротник и рукава которого обрамлял орнамент из цветов глициний, и оби тёмно-фиолетового цвета; волосы Рика собрала в пучок с лентой главы и ничем не украсила. Раньше она бы тщательнее подошла к выбору и оделась наряднее, но теперь это было бы опрометчиво — лучше не привлекать к себе внимания и демонстрировать скромность.        После сборов служанка привела её в хорошо знакомую ей гостиную. Придержав кимоно, Рика опустилась на колени и почтительно поклонилась, опустив голову, пока её лоб не коснулся пола. Хинамори была облачена в шарлаховое платье в пол, поразившее Рику своей красотой, из морского шёлка, который добывался ныряльщицами ама из моллюсков и стоил как годовая зарплата мелкого чиновника в Тансене. На изящной шее красовалось колье из розового золота и бриллиантов. Яцуя сидел на полу в ногах у матери, прислонившись головой к её бедру, и резался в «Нинтендо». Подперев висок рукой, Хинамори гладила старшего сына по волосам, пробегаясь пальцами по светлым прядкам. На безымянном пальце посверкивало кольцо с рубином-«кушон», размером с вишневую косточку, играющий алыми всполохами всякий раз, когда на камень попадал свет от пламени свечей в канделябрах. Приложив усилия, чтобы не скривить лицо, Рика отвернулась, испытывая чуть ли не физические страдания от нахождения с Яцуя в одной комнате. Её взгляд ненароком упал на его кроссовки — крутые баскетбольные «найки» из красно-белой кожи, дорогущие, которые узнала по логотипу — Нацуки, когда был жив, пускал на них слюни в журнале, тыкая в рекламную фотографию. «Ради них я бы и сам побатрачил на шахте». Вспомнив об этом, Рика почему-то ещё больше возненавидела Яцуя. Помимо него, в гостиной находилась ещё и Канае, благоразумно сидевшая на кушетке поодаль от объекта своего воздыхания. Находиться в одной комнате с Хинамори, Канае и Яцуя было пострашнее, чем повстречать самых жутких онрё — мифических духов умерших людей, вернувшихся в мир живых ради мести, но Рика была готова мужественно встретиться с ними лицом к лицу.       Затянув нервы потуже, Рика повернулась и заметила в углу гостиной луч света в тёмном царстве — сунув в рот большой палец, в кресле, подобрав ноги под себя и целиком уйдя в изучение нового выпуска «Сёнен Джамп» у себя на коленях, сидел Годжо. Тот как почувствовал, что она на него смотрит, поднял глаза от журнала. Уголок её губ чуть дёрнулся, но не осмелился на улыбку в присутствие Хинамори. — Добрый вечер, госпожа. — поздоровалась Рика, сидя перед ней на коленях.       Хинамори перевела на неё свой взгляд, посмотрев на неё, как сквозь облако дыма. Глядя с пола на госпожу Йонебаяши, она подумала, что та выглядела не просто элегантно, а почти что величественно. — Учитывая недавний позор во дворце, полагаю, ты не ожидала, что кто-то из клана пожелает тебя видеть. Не то чтобы мне хотелось, чтобы ты здесь была, но пока что ты воспитанница, поэтому должна хотя бы время от времени находиться в нашем обществе.       «Пока что». Хинамори, вероятно, считает, что это ненадолго. Рика всё равно не поняла, почему Хинамори её позвала, но поблагодарила её за доброту. Выяснять истинные намерения — себе дороже.       Женщина ей не ответила и не предложила сесть, и она продолжала сидеть на полу. Не хотелось думать о том, что это намеренно. Рика приготовилась, что Хинамори не упустит шанса расковырять её «позор» — и не ошиблась: — Не все воспоминания о свадьбе у королевы Севенти будут приятными, правда? Не хватало ещё, чтобы наши гости обсуждали, как воспитанница клана Йонебаяши опозорилась перед всеми. Но некоторые из них вспоминали тебя. Приходилось приносить за тебя извинения. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?  — Да, госпожа. Мне очень жаль, что я доставила вам столько неприятностей. Пожалуйста, простите меня. — Рика снова поклонилась. — Упала в озеро, споткнулась на ровном месте, разбив вазу… — Хинамори хмыкнула. — Мне кажется, Гирею стоит пересмотреть свое решение относительно целесообразности твоего места в королевской армии. — ей стало не по себе, но она не отрывала взгляд от пола. — Напомни-ка, какие тренировки ты посещаешь?  — Кэндзюцу и дзюдо.  — Ты и на них такая же неуклюжая?        «Неправда! Я не споткнулась и не упала! Это всё ложь!» — хотелось, так хотелось закричать ей, но пришлось стиснуть зубы покрепче, а пальцы в кулаки посильнее. Обида вспыхнула в ней вновь, словно порох. В этом всём была такая откровенная, явная несправедливость, что её бессильная злость обрушилась на Шиоту. Почему из-за неё ей приходится лгать и терпеть эти нечестные унижения? Ради чего, спрашивается? С какой стати? Несмотря на испорченное кимоно и повлекшие за собой последствия её безрассудного прыжка в пруд, Рика ни секунды не жалела, что кинулась в воду и спасла Мареношина. Как можно жалеть о спасении жизни ребёнка? Ведь сама натерпелась страху, чуть не утонула, вытаскивая его из озера, и только из-за этого её кимоно промокло, она поскользнулась и разбила вазу, но никто, никто об этом не узнает!       «Теперь ничего уже не сделаешь… Каша заварена, но я её расхлебаю». Когда-нибудь всё это забудется, и Шиота с Мареношином останутся в её памяти лишь случившимся однажды неприятным инцидентом — как Рика тогда думала, но насчёт этого она ошиблась.          Перед тем, как переступить гостиную, Рика приняла для себя решение весь вечер делать лишь две вещи: пристыженно держать рот на замке или просить прощения. Лучшего способа отделаться от неё, кроме как уйти в глухую защиту, она пока что не придумала. Но Хинамори была словно заноза, которую никак не вытащить, и все усилия приводили только к тому, что та ещё глубже впивалась в палец. — Признаюсь, я с трудом вижу в тебе солдата, не то что гвардейца личной армии короля… К тому же, та ваза, которую ты разбила, была очень дорогой, ты знала? У тебя ведь нет возможности заплатить за неё, и те деньги, которые тратим на тренировки  боевыми искусствами, покрыли бы часть ущерба. Было бы справедливо вычесть их из статьи расходов на твое обучение. — обдумывала Хинамори вслух свою  мысль, как будто удачную.        Рика застыла. Хинамори, очевидно, считала её плохим объектом для вложений, и намерена была лишить её тренировок — единственной отрады во всей захватившей её круговерти с момента приезда в Тансен. Были ещё шахматные партии с господином Гиреем, которые она каждый раз ждала с нетерпением, его общества, которому радовалась, но они случались настолько редко, что Рика не могла отвлекаться лишь на них. В сущности, в словах Хинамори не было никакого смысла, потому что затраты на тренировки не покрыли бы и десятой доли стоимости вазы, и та отлично об этом знала. Надо думать, ей просто хотелось сказать ей что-нибудь неприятное. Время от времени у неё закрадывалось впечатление, что женщина будто на ней за что-то отыгрывается, но Рика никак не могла понять за что. Её жестокие насмешки с самого начала не имели под собой никакого основания. Когда она сама кого-то недолюбливала, то всегда могла точно сказать за что. Яцуя, к примеру. Рика презирала от всей души этого чванливого самодура, обожающего мучить тех, кого считал слабее, надменного и избалованного, который демонстрировал власть, чтобы унизить себе на потеху, но, в конечном итоге, оказался всего лишь трусливым слабаком.         Рика сидела в напряжении с ног до головы. Её мозг кипел, как горячее масло на сковороде, из нутра просыпался гнев. Казалось, тело сжато в кулак и готово распрямиться и нанести удар. — Простите меня, госпожа Хинамори. Вы правы, это полностью моя вина. Я знаю, что провинилась. И если Гирей-сан примет решение, что я больше не имею права тренироваться кэндзюцу и дзюдо, то так тому и быть. Я сделаю всё что он скажет.   Хинамори сузила глаза, почуяв непокорность.  — Выходит, для тебя мои слова пустой звук?  — Нет, госпожа. Я только хочу сказать…что мы принадлежим главе вашего клана, и он решает что с нами делать.  — Вот как? — протянула она.  — Гирей-сан сам об этом говорил. Разве не так?         Зря она это сказала. Хинамори пустила в неё такой взгляд, который, должно быть, был направлен для того чтобы парализовать её страхом.  — Ты, по всей видимости, считаешь, что ты неприкасаемая, и находишься под защитой Гирея, поэтому позволяешь себе язвить?        По лицу Рики пробежала тень. — Н-нет, я… — Ты уже возомнила себя частью клана, раз живешь под нашей крышей, ешь, пьешь и учишься на наши деньги?          Рика вовсе не собиралась считать чужие деньги, но сравнению тем, что могли позволить себе члены клана, траты на воспитанников были ничтожны. Неужели Хинамори была настолько мелочной? Нет, не может быть. Не в этом дело. «Очередное напоминание о том, где моё место» — догадалась Рика, угрюмо уставившись на глыбу рубина на кольце женщины, и заметила, как Яцуя, глядя в приставку, чему-то ухмыляется. Она попробовала спрятаться в себе: захлопнуть все створки, задвинуть все заслонки в своем воображаемом доме, но голос Хинамори прорывался и туда, подобно назойливому птичьему клёкоту.  Ей пришла на ум королева Умма. Быть может, членам клана претило, что низкородную девочку, по прихоти ками получившей шанс изменить свою судьбу, ставят на одну ступень с ними, позволяют носить их мон? Каковы были их чувства, когда та стала королевой?  — Я знаю своё место, Хинамори-сан. — «Стою на одну ступень выше чамара… Простите меня, Морена-сан».   — Чудесно, что ты об этом помнишь.  Пока я не выяснила, в чём дело, и как это так вышло, что не только тебя, но и твоего приятеля, этого мальчишку, взяли в воспитанники, но уверена, что причина у того и другого недоразумения одна и та же. — Хинамори взяла со столика чашку, глотнула чай. Рика, не отрываясь, следила за движениями её горла при каждом глотке. — Гирей относится к тебе по-особенному, раз спускает с рук твои выходки раз за разом. Глупо иметь два закона — один для тебя, другой для других воспитанников. Следует придерживаться одного-единственного.         Женщина поднялась с кушетки, слегка шумя своим кимоно, и блестя белизной шеи, глянцем волос и украшениями, и подошла к столу, чтобы подлить себе чай. — Если он будет и дальше позволять тебе ходить на свои тренировки, это ничего не значит. Ты не станешь королевским гвардейцем. И даже не из-за того, что у тебя негодная комплекция, ты неуклюжая и неповоротливая, недостаточно умелая, и даже не из-за того, что ты женщина. Твое происхождение — это главная причина. — Я ей тоже самое говорил, мам. — вклинился Яцуя.  — Защищать Его Величества могут только те, кто родился в Какине, без исключений. Даже если предположить, что тебя, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, возьмут в армию, в чём я крайне сомневаюсь, до службы в личной гвардии короля тебя не допустят. — глотнув чай, Хинамори закачала головой, мол, нет, нет, нет, что за ересь. — Разве Гирей тебе этого тебе не говорил?        Хинамори продолжала глядеть на неё в ожидании какого-то ответа, но у неё язык присох к небу. На периферии зрения она заметила какое-то движение, и увидела, как Канае прикрыла ладонью рот, пряча улыбку. Скоро будет верховодить подружками в академии, а пока учится у Хинамори быть особенно беспощадными к некрасивым девочкам, которые будут желать лишь того, чтобы их оставили в покое. Размечтались.         Мико заметила, как Рика уставилась на неё взглядом, за которым мозг транслировал во всех деталях, как мико хныкала у её ног в лесу, и сморщила нос.  — Но это всё, конечно, не моё дело. — рассеяно изрекла Хинамори, — Однако мне бы хотелось избавить тебя от лишних иллюзий, чтобы не тратила время впустую, как и наши средства.  — Я приложу все усилия, чтобы король… чтобы король оценил моё желание служить ему и мои навыки по достоинству, и сделал для меня исключение. — не удержалась Рика, чувствуя, что краснеет от собственной дерзости. — Возможно, мне удастся впечатлить его настолько, что моё происхождение не будет иметь никакого значения, ведь я правда хочу защищать его и…       Но Хинамори лишь вяло, царственно отмахнулась от нее одним пальчиком, одним мизинчиком… Из неё вырвался тяжелый вздох. Очевидно, ни одна мечта, которую она лелеяла, не будет ей одобрена, не будет сочтена достойной похвалы. Хинамори повернула голову в другой конец комнаты и прикрикнула:  — Годжо, прекрати сосать палец!  — Извините, окаа-сан, — пробормотал он, неуклюже отдернул руку, прижал к боку, стиснул пальцы в кулак, чуть ли не сел на него, опустил ноги на пол, и принялся изучать свои носки.  — Сколько можно повторять! Эта твоя привычка меня скоро с ума сведёт! Ты же не младенец, в конце-концов!  — Может, стоит купить ему соску? — фыркнул Яцуя.  — Не выдумывай. Ему постоянно напоминают следить за собой, но у него, как обычно, всё в одно ухо влетает, из другого вылетает. Если бы он слушал, что ему говорят, то давно бы перестал тащить в рот палец! —и рявкнула, что Рика аж вздрогнула: — Годжо, ты слышишь, что я тебе говорю?!  — Слышу…  — А ты слышал то, о чем я раньше говорила? — прервала его мать.   — Д-да, я…  — Тогда почему ты до сих пор это делаешь?! Говоришь одно и тоже каждый божий день, и всё без толку! Видимо, ты всё-таки не слышал? Или пропускал мои слова мимо ушей, потому что тебе важнее тыкать в кнопки на своей приставке или уткнуться в мангу? Тебе что, нравится над матерью издеваться? — Н-нет, окаа-сан, я не… Простите, пожалуйста, я буду следить за собой.  — Да ты всё время так говоришь. — Яцуя выгнул бровь, глядя на младшего брата с нескрываемым презрением. — Со-су-нок.         Хинамори легонько ущипнула Яцуя за ухо и пожурила, как несмышленое дитя, и переключила своё внимание на него. До Рики доносились с трудом сдерживаемые всхлипы. Покосившись в сторону кресла, она смотрела, как Годжо елозит в кресле, шарит по карманам в поисках бумажных платочков, но оттуда вываливались только комки тех, что были использованы, и фантики от жвачки. Пока Хинамори была занята Яцуя, Рика протянула ему платок. Годжо, хлюпнув носом, взял её и высморкался с трубным звуком. Ей было жалко мелкого тихоню Годжо, который имел привычку в задумчивости посасывать палец, пока не спохватывался сам или его кто-то не дёргал — тогда он торопливо вытаскивал палец и вытирал о джинсы.        В гостиную зашла служанка и принесла в комнату поднос, на котором стоял хохин со свежезаваренным чаем. Поставив одну из них перед Хинамори, она наполнила чистую чашку, забрала грязную, повернулась к Яцуя.  — Мне газировку принеси. Апельсиновую.  — Что-то еще нужно, господин?        «Ремня бы тебе по заднице».        То, как Хинамори защищала своего старшего сына всеми правдами и неправдами, закрывая глаза на его жуткий характер, говорило о том, насколько беззаветно она любит его, и Рика могла понять это. Любовь бывает слепа, и порой заставляет человека жить во власти собственных иллюзий. Гирей-сан говорил, что его отец с успехом управляет основным делом клана, банком, принадлежащем Йонебаяши ещё с начала восемнадцатого века. Хинамори наверняка рассчитывает, что старший сын когда-нибудь в будущем займет место отца, но даже ей в свои девять было ясно, что Яцуя — непроходимый дурень. Глупый, злой, который ничего из себя не представляет и лишь козыряет статусом родителей — что может быть хуже, и, тем не менее, получил все блага жизни, к которым относится, как должному, а потому вряд ли сумеет воспользоваться ими с умом. Несправедливо, но как есть. Можно было тешить себя надеждой, что Яцуя ещё свое получит, но за последние месяцы Рика чаще замечала за собой, что уже не верит в справедливый мир, как раньше. Всем воздается по заслугам? Ага, как же. Но если сам пожелаешь, чтобы воздалось — воздастся, стоит только взять дело в свои руки и подумать головой. А на что повлиять нельзя и никак от тебя не зависит, молишься небесам. Обидно лишь за Годжо, но тот, кажется, уже примирился с тем, что все дети равны, но не все достойны любви, и любовь их матери предназначена старшему брату.        Оставшийся час прошёл более спокойно, но Рика всё равно была как на иголках. Хинамори попросила Канае сыграть на флейте рютэки, и мико блестяще исполнила сольное произведение из гагаку «Танец дракона», после чего посоветовала брать частные уроки у преподавателей музыки и пообещала этому поспособствовать. После того случая с письмом Хинамори оттаяла к мико, и вновь проявляла к ней своё расположение, чем Канае безмятежно наслаждалась, уверенная, что больше ничто не омрачит её безоблачное будущее. Сидя рядом с госпожой, мико улыбалась, опустив глазки, но когда женщина отворачивалась, стреляла ими в сторону Яцуя, который замечал её влюбленные взгляды и ухмылялся. Рика едва обращала на них внимания, но внимательно слушала, о чем говорят Хинамори с Канае. «Скажет ли она что-то о том, что услышала в библиотеке?». Скорее всего, мико молчала, потому и сама не знала, что ей делать с их секретом. Хранить? Или обмолвиться с Хинамори? Такахаси ей ещё в Шинкогёку говорил, что Канае ничего не стоило распустить о ком-то слухи, если бы это посулило ей выгоду, как с Михо и главной ролью в танцевальном выступлении на мацури в прошлом году. Поймет ли её подлая натура, как она навредит им, если не будет держать язык за зубами? Или воспользуется тем, что теперь знает о Ичиро с Джун, чтобы сблизиться с Хинамори? Или просто решит, что об этом нужно кому-то рассказать, ведь они же брат с сестрой, скажет Хинамори или их матери…         Рика не могла ответить себе на вопрос, почему переживает о них. Кто они ей? Никто, и судьба их её никак не касается. Это не её дело, и, если призадуматься, они сами во всём виноваты и навлекли на себя беду.        Рика умела хранить секреты. Будь она единственным невольным свидетелем их близости, то превратилась бы в тайного хранителя их секрета: ни Джун, ни Ичиро, ни одна живая душа бы не узнала о том, что сегодня ей довелось услышать и увидеть в библиотеке. И пусть этот секрет был ужасен, пусть она бы предпочла никогда в жизни о нём не узнать, но хранила бы. Но тут Рика представила — а что, если бы она ушла из библиотеки, когда Джун с Ичиро зашли в неё? Что тогда? Канае была бы свидетелем, и ничего сделать было бы нельзя. Стоп, а может, кто-то из них сам захочет поговорить с мико? Объяснит, что это было чистое недоразумение, что она всё не так поняла? Хотя… Что уж можно было не понять… Только до дурака бы не дошло, что чувства, которые испытывают друг к другу Ичиро и Джун, совсем не те, что положено испытывать брату и сестре.        Зашла Ай и объявила, что ужин подан. Когда они выходили из гостиной, Яцуя наступил на подол кимоно — в последний момент Рика успела заметить его ногу и оступилась, но не упала.  — У меня, кажется, дижавю.        «Дежавю, придурок» — не подав виду, Рика стиснула зубы.         Сев за стол, Рика старалась не глядеть туда, где пустовало место Такахаси. Ужин подавала Морена с другими служанкаии — сашими из желтохвоста, охлажденные овощи с гранатовым мисо, утиную грудку с пряно-перечным соусом. Ставя тарелки на стол — без спешки, но шустро, мелькая за спинами членов клана — служанка бросила взгляд на девочку. Рика смотрела в тарелку, сгорбившись с палочками над столом. Только у ребенка может быть столь смятенный и подавленный вид. Ей хорошо знакомо такое выражение лица — так выглядит человек, который дорого бы дал, чтобы оказаться сейчас в другом месте.         Но в это время Рика уже думала ни о Хинамори, ни Яцуя. Заранее зная, что Ичиро не будет, она заметила, что и Джун не спустилась на ужин. Арисава припозднилась и пришла после того, как подали суп. Ни её супруга, ни мужа Хинамори, ни Гирей-сана не было. Закончив трапезу, женщины вышли из-за стола и покинули обеденный зал. Запах их духов какое-то время еще витал в воздухе. За ними ушли Яцуя, Канае и Годжо. Появились служанки и принялись наводить порядок. — Кроха, ты не съела десерт.  — Что? — вздрогнув, Рика пришла в себя и увидела перед собой Морену. На ней было косодэ песочного цвета из льна с широкими рукавами, которые служанка подобрала тасуки, чтобы не мешались, и тёмно-коричневая юбка до щиколоток. — Да, да, всё очень вкусно. — пробормотала девочка.         Морена нахмурилась. Персиковый пирог с бисквитом и сливочно-малиновым кремом стоял перед ней нетронутый. Это был нонсенс — Рика с ума сходит по сладкому. Служанка посмотрела на дверь, отодвинула соседний стул, села рядом.   — С тобой всё в порядке?         Рика посмотрела на Морену. Куцые прядки волос, выбившиеся у висков, колыхались от слабого движения воздуха, дующего из окна. Служанка выглядела уставшей. Взгляд зацепился за ожог на оголенном предплечье, замазанный оранжевой плоской лечебной мази. — Морена-сан, что бы вы сделали, если бы случайно узнали чей-то секрет… и при этом другой, не очень хороший человек, тоже о нём узнал, и может его кому-нибудь рассказать?   — Хм, — Морена дотронулась пальцами  до губ. — Этот секрет способен серьезно навредить, если кто-то о ней узнает?         Рика кивнула.  — А тот другой человек, который не очень хороший, плохо относится к тому, чью тайну знает? Они враги?  — Нет… Нет.  — В таком случае, я бы поговорила с тем человеком, чтобы мы с ним оба молчали. Вы же не намеренно узнали о нём?  — Как сказать, — пролепетала Рика.  — Ты не могла бы сказать поконкретнее, в чем дело, чтобы я понимала, как тебе помочь? — сказала Морена другим тоном, подняв на неё глаза. — Подробные объяснения необязательно говорить, если не хочешь — достаточно в общих чертах. Просто чуть-чуть уточни.         Морена ждала, глядя на неё. Рика крепко зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, и выложила всё, как могла завуалировав ситуацию, в которой оказалась, тщательно следя за тем, чтобы не сказать ничего лишнего,  при этом зная, что если бы даже служанка о чем-то догадалась, то и виду бы не подала. Выслушав её, Морена с минуту ничего не говорила.  — Думаю, я бы объяснила тому человеку то, что этот секрет способен непоправимо навредить ему и тем, кто ему близок. Тот будет страдать, и вину за это придется нести ему. Даже если ему кажется, что стоит поделиться с кем-то этим секретом, что это правильно, следует помнить об ответственности, которая приходит, когда вмешиваешься в чужую судьбу. Никто не знает, как аукнется ему это в будущем. Карма штука очень своевольная. Вдруг его судьба тоже окажется в чьих-то руках? Я бы поступила именно так.           Девочка ничего не сказала. Взглянула на неё. В мыслях у неё прояснилось, всё встало на свои места. Затем поднялась со стула, поклонилась служанке и вышла.           Рика поднялась на второй этаж и подошла к комнате Канае. Не дождавшись ответной реакции, раздвинула сёдзи, почти уверенная, что та сейчас прячется где-то с Яцуя.  Но нет. Мико, сидевшая за столом, повернулась к ней и посмотрела на неё и слащаво улыбнулась, словно своей лучшей подружке, которую на самом деле терпеть не могла.  — Ну, Рика, тебя можно поздравить. Теперь ты официально не подкидыш, а изгой. — сказала она ей. Рика не ответила. — На днях, после того, как ты подкинула Хинамори то письмо, я обдумывала, каким образом испортить тебе жизнь. Но теперь ты опозорилась перед королём и, можно сказать, сделала это для меня. Не знаю, довольна я или нет, потому что хотела сделать это сама, но итог меня устраивает. Хотя, признаюсь, мне тебя даже жаль. Я бы посоветовала тебе… — Спасибо, оставь свой совет себе. Я к тебе не за этим пришла.  — Да? И зачем?  — Поговорить.  — Понятие не имею, о чем нам с тобой разговаривать. У меня нет на тебя времени. Уходи. — но вместо того, чтобы уйти, Рика перешагнула через порог и закрыла за собой сёдзи, скрывая раздражение. «На то, чтобы выплюнуть очередную гадость время есть, а на разговор нет? Ну ну». Канае вскочила со стула:  —Ты глухая?! Или не понимаешь самых простых вещей? Проваливай! — Нет. А ты всё-таки лучше сядь.        Спустя двадцать минут Рика спустилась вниз и пошла на кухню, которую слуги вовсю отмывали после готовки ужина. Одна из служанок, Мизури, сообщила ей, что Морена ушла по поручению, и спросила, что ей нужно.  — Мизури-сан, скажите, сегодня готовили свежий йокан?  — Йокан? — переспросила она. — Не уверена. Надо проверить. А что? Хочешь йокан?         Рика изложила ей свою просьбу. Сперва Мизури крайне озадачили её слова, и служанка собиралась отказать, утверждая, что это будет совершенно неуместно, и попыталась добиться от неё разъяснений, зачем ей это, собственно, нужно то, о чём она просит, но Рика упорно настаивала на своём. По тому, как служанка вздохнула и потрясла головой она поняла, что та ей поможет, но её лицо по-прежнему выражало неодобрение. Мизури выдворила её из кухни и сказала ждать в обеденном зале.         Рика просидела за столом целую вечность, слушая, как снаружи стеной лил дождь, усеивая каплями листья деревьев, лепестки цветов, мох и камни, как воет ветер. Тонкий серп месяца висел в чёрном небе низко над горизонтом.       Стук гэта — и появилась Мизури с подносом.  — Держи. Смотри не опрокинь, смотри под ноги. — протянув ей поднос. — Не знаю, что на тебя нашло, но не забудь поклониться госпоже.  — Да. Благодарю вас.        Вкусы Джун оказались на удивление неприхотливы. Взяв поднос с горячим чаем кукича, простого сорта, приготовленного из стеблей и веточек чайного куста, а не как более элитные сорта, из листьев, цукэмен, мисочкой умэбоши и йокан, Рика направилась во внутренний двор поместья, обогнула его по энгаве, стараясь идти поближе к стене, дошла до лестницы и, ступая осмотрительно, чтобы не поскользнуться, поднялась на третий этаж. Отсчитав нужное количество фусума, Рика остановилась возле покоев Джун, села, поставила поднос на пол и постучала в створку сёдзи.  — Войдите. — послышался голос, не поинтересовавшийся именем гостя.         Вздохнув, Рика открыла сёдзи, взяла поднос, поднялась и переступила порог.         Комната, выстланная татами, была выполнена с восточной отделкой, как и во всем поместье, и обставлена мебелью в стиле тансу: трюмо, украшенное позолоченной фурнитурой, лакированные комоды с росписью и инкрустацией, книжные шкафы и письменный стол из можжевельника, кровать, частично закрытая от взора бебу с шелкографией.       В комнате стоял едкий запах клея и скипидара. Джун сидела за низким столом, подогнув под себя ноги, спиной к сёдзи и, держа в руке кисточку, кропотливо промазывая чем-то книжную страницу, лежащую на хлопчатобумажной материи. Поверх домашней юкаты цвета охры с изящной вышивкой соловьев в ветвях умэ был надет рабочий фартук. Рыжие волосы собраны на затылке в неаккуратный пучок.        Учуяв запах еды, Джун, не повернувшись, обронила:  — Я не хочу есть. Унесите.  — Госпожа Джун, извините за беспокойство.         Её руки над книжной страницей прекратили манипуляции. Девушка обернулась, увидела её — в ввалившихся голубых глазах промелькнуло удивление.  — Что ты тут?… — не закончив, она уставилась на поднос, несколько мгновений разглядывала его содержимое. — Зачем ты это принесла?  — Вас не было на ужине, и вы наверняка голодны…  — Нет, не голодна.  — Я спросила слуг, что вы предпочитаете есть, и они сказали, что вам… Вы часто просите  цукэмоно и умэбоси, — немного задыхаясь от волнения, произнесла Рика. — И вам приготовили свежий йокан… — Прошу — когда хочу. — с холодным безразличием отозвалась Джун. — Ты за этим пришла? Чтобы принести мне поесть?        Её мрачность оказалась заразительна: расстроившись, Рика решила, что совершила ошибку, придя к ней. Она уже собиралась снова извиниться и уйти, но в последний момент остановила себя. Раз пришла, надо довести дело до конца — вряд ли в следующий ей хватит мужества. — Прошу прощения, госпожа Джун… Простите, просто… — пролепетала Рика, и та вдруг взорвалась: — Хватит мямлить! Мне не нужны твои извинения! Я три раза сказала, что не голодна, но у тебя всё равно хватает дерзости лезть ко мне с непрошеной услужливостью! Если тебе есть, что сказать, говори и убирайся!       Рика, смущенная грубым, постыдным срывом больше, чем своим присутствием в её покоях, низко поклонилась, чтобы спрятать смятение. Её раздражительность и невежливость охолонули Рику, особенно на контрасте с их последней, столь приятной встречей в тясицу с ней и её братом. До сих пор поражало, до чего первое впечатление о Джун оказалась обманчивом, до чего эта девушка была не похожа на ту, какой казалась со стороны: не тихой, кроткой и мягкой, как взбитые сливки, а свирепой, закаленной сталью, не стеснившейся зубоскалить и стоять на своём.          Увидев поклон, Джун тут же опомнилась — сжав кисточку в пальцах, провела рукой по лицу, опустила глаза, и несколько секунд сидела в неподвижном безмолвии.  — Прости, я не… — её голос зазвучал виновато. — Ками, это было так безобразно... Пожалуйста, извини мою несдержанность, Рика. Я не собиралась на тебя кричать.  — Всё в порядке, Джун-сан. — Рика прочистила горло. — Вам не за что извиняться. Это вы простите мою назойливость. Мне следовало замолчать сразу после того, как вы сказали, что не голодны… Вы позволите вам кое-что сказать? Я не отниму у вас много времени. — Я тебя слушаю.        Рика кивнула и поставила поднос, села, положила ладони на колени и произнесла: — Извините, что сегодня вас заставили почувствовать себя в неловком положении... Но вам не о чем беспокоиться.        Кисточка замерла в воздухе. Джун обомлела. Рика заметила, что у той задрожала рука.  — Что… что ты сказала? — казалось, вся кровь отхлынула от её лица — губы побелели, кожа стала серой. С ней случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Рика чуть не кинулась вон из покоев, едва выдерживая её взгляд, в котором мешались замешательство и страх, который вылез наружу и выпирал, как крыса в брюхе змеи. Будда всемилосердный, зачем, зачем она в это полезла?! Осознание, что и до её ушей добрался их во всех смыслах личный разговор, наверняка лишь ещё одним булыжником лягут на душу девушки!  — Я говорю о том… Что вам не о чем беспокоиться. Никто не узнает. Ни одна живая душа. Пусть вас это не тревожит.  — Я не понимаю… — её тон, её выражение говорили об обратном, но она была слишком потрясена. — О чём ты?…        Рика коснулась пальцем уха, и Джун замолчала, каким-то образом поняв этот нехитрый знак. Она могла бы прямо всё растолковать, но посчитала это лишним. К изумлению Рики, Джун вдруг сильно покраснела, и вид её от этого стал настолько уязвимым, что ей самой стало неловко, точнее, ещё более неловко:  — Рика…  — Это всё что я хотела сказать. Благодарю вас, что не выгнали и согласились меня выслушать.        Джун всё не сводила с неё взгляда. — Не могу понять, о чем ты думаешь.  — Ни о чем, госпожа. — не встречаясь с ней взглядом, сообщила девочка. Ручонки чуть подтолкнули поднос в её сторону. — Пожалуйста, выпейте хотя бы чаю. Слуги приготовили для вас свежий йокан с мандарином и имбирем, как вы любите. Остальное я могу забрать, если вам будет угодно.  — Послушай, ты всё… — Простите, но это не мое дело, госпожа.  — перебила девочка чрезвычайно вежливо и деликатно. — Уверяю, у вас нет нужды объяснятся со мной. Это касается лишь вас и господина Ичиро. А у меня, в свою очередь, нет права обсуждать то, что никоим образом не имеет ко мне отношение — ни с вами, ни с кем-либо ещё. И до Канае это доходчиво донесли, поэтому и она тоже очень хорошо это понимает. Пожалуйста, ни о чём не беспокойтесь. Считайте, что ничего не случилось. Прошу прощения, что потревожила вас. Доброго вечера. Разрешите уйти?         Джун не сразу кивнула. Рика посмотрела на неё мельком, слегка поклонилась, раздвинула  сёдзи, встала с колен и ушла.        Её замутило от мысли, что надо вернуться в свою комнату, и вместо того, чтобы пойти к себе, Рика свернула за угол, и, добравшись до комнаты Такахаси, быстро прошмыгнула через створку сёдзи.         В комнате друга был порядок — работа слуг: кровать заправлена покрывалом без единой складки, книги лежат на полках, тетради в углу стола, канцелярия — в ящичках. В спальне стоял невыносимый аромат цветущих шелковиц, а на тумбочке возле кровати  — коробка с бумажными салфетками и пустой пузырёк капель для носа от аллергии. Рика представила, как лучший друг по ночам просыпается по ночам, задыхаясь и чихая, со слезящимися глазами и заложенным носом. «Бедняга Такахаси» — подумала она, и пока вспоминала его жутчайшие приступы сенной лихорадки на шелковицу.         Тихо-тихо, на цыпочках, хоть она и была босиком, прокралась к кровати. Снаружи раздались шаги. Рика виновато обернулась — кто-то идет? Но незнакомый силуэт за фусума проскользнул мимо. Она заползла под покрывало и угнездилась на краю. Пышные подушки пахли смягчителем для белья, мятой с мелиссой и родным запахом, таящимся в прохладной наволочке, там, где недавно покоилась вихрастая макушка друга. И хоть было в этом что-то жалкое, Рика, лежа на боку, зарылась лицом в подушку, утешаясь этим запахом — так щенок зарывается в старое пальто. Такахаси не было рядом всего пару дней, и Рика подумать не могла, что будет по нему так скучать — но скучала. Привязанность к нему принесла с собой боль и тревогу, которые исчезали только с его присутствием рядом, и пустоты, которая жадно требовала её заполнить. Почти год как они не расставались ни на день, и сейчас отсутствие Такахаси ощущалось так, будто ей отрезали кисть или, например, стопу: жить можно, но не сказать чтобы приятно. Непривычно, не как прежде. Первое время в Шинкогёку похожим образом она скучала по семье, обкладываясь перед сном их вещами, которые ещё хранили на себе их запахи, как мамин кардиган хранил её духи, а от клетчатой рубашки Ишиды шёл запах дёгтя.          Лежа в постели, Рика прислушивалась к шорохам, доносившимся снаружи. Перед глазами был краешек наволочки с вышитым моном клана золотистыми нитями. Каждая наволочка, простынь, пододеяльник, носовой платок, предмет одежды воспитанников от ночной рубашки до нарядного фурисодэ был заклеймен гербом Йонебаяши. «Заклеймён». Слово, произнесенное в мыслях безмолвно, зудело у неё в ушах, как надоедливый комар. Протянув руку к наволочке, Рика поскребла по мону ногтем, после чего принялась обводить линии: круг, в который заключен козодой, короткий клювик, округлое тельце, пёрышки, длинный хвост. Когда её палец провел по линиям мона столько раз, что она могла бы начертить его в воздухе с закрытыми глазами, Рика переместила его на тыльную сторону ладони, став выводить очертания мона на кожу.  «Заклеймён». «Заклеймён». «Продали».  «Собственность».            Вернувшись к себе, Рика заснула и увидела страшный, мерзкий сон. Какой-то человек вспорол ей живот, раздвинул в стороны плоть и стал выкладывать на кровать органы. Он брал их по одному, вышивал на каждом козодоя и бросал обратно в неё вперемешку со множеством вещей: кандзаси, который был в ее волосах на свадьбе; шахматные фигурки из слоновой кости, которые высыпали прямо из коробки; ленточка из чёрного шелка; менганэ с перчатками, которыми она пользовалась на тренировках; засушенную хризантему. Все эти вещи человек собирал, ходя по её комнате, и складывал между органами по очереди, не торопясь, будто выбирал для них лучшее место, а его лица она никак не могла разглядеть. Когда в неё упало золотое кольцо с инталией, Рика дёрнулась во сне. 

***

 Морена сгребла с пола охапку сырых полотенец, утерла кистью вспотевший лоб, бросила их в корзину для белья, водрузила её на спину и поспешила в прачечную. Суббота — день стирки и глажки; в поместье было больше двадцати спален, гостевых и ванных комнат, потому смена белья начиналась с рассветом и затягивалась до самой ночи. Весь день стиральные машины, сушильные шкафы, утюги и отпариватели работали без перерыва, из-за чего в прачечной по выходным стоял жар и удушливая влажность.         Она уже была на полпути к служебной постройке, чтобы отнести очередную порцию грязного белья на стирку, как увидела, что навстречу ей идёт Сидан.  — Возвращайся. Ты нужна в доме. — скомандовала смотрительница за слугами. — Господин Андо приказал приготовить ванную. — А как же белье? Успею отнести? — Морена, чуть повернувшись, показала корзину. Сидан щёлкнула языком, вытянула руку, и стояла, нетерпеливо глядя, как она стаскивает с плеч плетеный короб с грязным бельем.  — Чтобы через пятнадцать минут всё было готово, так что пошевеливайся.  — Домо.         Вручив корзину, Морена развернулась и сломя голову понеслась обратно. Дзори скользили по мокрому после ливня булыжнику, которым были выложены извилистые дорожки сада; она так спешила, что чуть не навернулась, зацепившись за валявшийся побег бамбука. Чертыхнувшись, она перепрыгнула через него. Пятнадцать минут! Как успеть за это время? Ведь всё должно быть безукоризненно! Сбросив дзори на пороге, Морена засучила рукава, подтянула тасуки повыше и взбежала по лестнице.         Просторная ванная, отделанная под крытый онсэн, находилась в конце этажа. Пол в ней был выложен из полированного красного коа, а стены облицованы камнем и кедром. Большую часть пространства занимала купальня, встроенная в пол с горячей минеральной водой из термального источника с вулканического полуострова на юге Какина, отделанная шлифованным камнем и гладкой галькой. Стена, выходящая в сторону озера, сада и леса на территории, принадлежащей клану, была застеклена, представляя собой панорамное окно от пола до потолка. На стене в дальнем конце комнаты висел какэдзику изображением морского пейзажа в Тоттория с бушующими в шторме волнами. В соседних помещениях находилась камаба, где нагревалась вода для купальни, сауна и массажный стол.        Морена подготовила всё необходимое для купания: принесла горячее сакэ, поставив поднос с чашкой на бортик, повесила свежие полотенца на специальной дощечке с подогревом, проверила температуру воды с помощью градусника. Убедившись, что вода комфортная, добавила эфирное масло с хвойным ароматом в чашу с горящими углями, придирчиво оглядела каменку. Угли в деревянном треножнике возвышались тлеющей горкой. Слух различал шипение и треск огня. Расправив домашнюю юкату, Морена осмотрела купальню, проверила, есть ли всё необходимое в сауне, после чего, удовлетворившись приготовлениями, кивнула сама себе, встала на колени прямо на татами, не выказывая никакого неудобства, расправила складки на длинной юбке и сложила на ней руки. Вскоре к ней присоединились две служанки, специально обученные техникам массажа. Они мастерски находили узелки на перетруженных мышцах, разгоняя кровь, что скрывалась под кожей, мускулами и жилами. Сидя в пустом коридоре в ожидании, служанки через некоторое время расслабились и начали шептаться между собой, тихонько хихикая. Морена щелкнула пальцами, пресекая смех, и сверкнула строгим взглядом. Те тут же умолкли, но одна из них съехидничала:  — Морена-чан, мы не знали, что госпожа Сидан назначила тебя своей преемницей. Ты тоже теперь всеми слугами помыкаешь?  — Если вы обе сию минуту не закроете свои рты, то госпожа Сидан будет рада узнать, что вы восторгаетесь тем, как она умеет помыкать. — невозмутимо сообщила Морена. — Ощутите на своей шкуре.        Послышались шаги и шелест одежды. Служанки тут же склонились ниц. Андо остановился между ними перед сёдзи.  — Всё готово? — спросил, не обращаясь ни к кому конкретно. — Да, господин. Прошу вас,— спохватилась Морена.          Мужчина мотнул головой в сторону служанок, едва взглянув на них, повернулся к ней.  — Ты останься. Эти пусть уходят. — буркнул он.  — Вы уверены? Разве вы не хотите массаж после купания? Уверяю, они прекрасно знают свое дело, вы будете довольны…  — Не сегодня. Мне ещё раз повторить?  — Прошу прощения. Как пожелаете, Андо-сан, — приподнявшись с колен, Морена открыла створку сёдзи и за его спиной замахала рукой, отсылая нерешительно застывших девушек, кыш, мол, отсюда. Обе встали, поклонились, и ушли. — Пожалуйста, зовите меня если вам что-нибудь понадобится, я всё время буду здесь.        Как только Андо зашёл, Морена закрыла створку, чтобы не мешать чужому уединению, и снова села, подобрав под себя ноги. Прикрыв глаза, не двигаясь, служанка погрузилась в некое подобие медитации, уходя в себя и в то же время её сознание оставалось открытым для того, чтобы не пропустить голоса хозяина за сёдзи, если тот позовёт её. Она думала о новой книге, которую вручил ей Ринтаро-сан перед тем, как они покинули Кобу, «Нарушенный завет» Симадзаки Тосона ( «Отличная книга, Рени, просто отличная. Для себя ты подчерпнешь из неё много полезного»). Морена дала обещание, что прочитает её после того, как закончит предыдущую. Сам господин в очередной раз перечитывал свою любимую «Антигону» Софокла. Он был большим поклонником и ценителем античной культуры, в том числе Древней Греции. Ринтаро-сан частенько повторял, что древние греки — самый прогрессивный и мудрый народ из всех, что когда-либо существовали на земле. Его библиотека была переполнена античной литературой: трагедиями Эсхила, Гомера, Еврипида, трудами Геродота, трактатами Сократа, Платона, Аристотеля, Диогена, Эпиктета и его последователя Марка Аврелия, и всем желающим с большим удовольствием показывал свою коллекцию. Неудивительно, что Шиота-сан великолепно разбиралась в истории — погруженная с ранних лет в страстное увлечение своего отца, она изучала его собрание книг и впитывала в себя культуры и хроники цивилизаций прошедших эпох, изложенные в трудах великих философов, историков и поэтов.          Хотя Морена не обладала образованностью в привычном понимании, она старалась восполнять этот недостаток расширением кругозора с помощью книг, что позволяло ей иметь чувство собственного достоинства. Ринтаро-сан был уверен, что её любовь к чтению — результат природной любознательности и пытливого ума, но истинная причина её тяги к чтению была куда более произаичной: когда от собственной жизни становилось тошно, и её одолевала тоска зеленая ( тоска на грани хандры, когда ничего не хочется, но желание жить ещё теплилось), её утешала мысль, что у нее всегда есть возможность сбежать от неё, забыться в суете, хлопотах, печалях и радостях других людей, проживать их жизни, ограждаясь от собственной. Книги были её способом хотя бы ненадолго сбежать в другую реальность, где ей зачастую было гораздо лучше, чем в своем теле.  Как оно называется? «Эскапизм» — новое слово в еженедельном кроссворде «Тансен Симбун», которое попалось ей на прошлой неделе.          Кроссвордами Морена увлеклась в одиннадцать лет — через год, как научилась читать, и в то же время начала неистово, как одержимая, записывать каждое выученное слово в блокнот. Время от времени они вспыхивают в её голове, как лампочка, когда, например, поздно вечером, после тяжелого дня  выходит из ванной, и ловит взглядом своё мутное отражение в запотевшем стекле, и на изнанке черепной коробки вспыхивает «изнеможение». Замечая, как Нанао каждый вечер достает из кошелька деньги и скурпулёзно пересчитывает их, даже если не потратила ни дзени, а потом вслух рассуждает, сколько заработает в следующем месяце, где-то в глубине мозга чешется слово «скряга». При взгляде на членов клана горячо пульсирует «гордыня», «жадность», «расточительство». Глядя на огромную гору постельного белья, которое надо выстирать, выгладить и заправить, или помыть каждое из сорока окон в поместье, или смазать каждую створку сёдзи тавотом, натереть деревянные полы тряпкой, вымоченной в олифе, зудит слово: «тошно». А глядя на Рику, на подкорке всегда режется одно и то же — «тревога».       Одних только синонимов слова «тревога» Морена знала штук десять: беспокойство, волнение, мнительность, нервозность… После того вечера, когда из комнаты Яцуя выманивали щитомордника, к «тревога» прибавилась «злоба». Но впервые «злоба» царапнула её ещё в ту ночь, когда Морена впервые вытряхнула Рику из кошмара. У неё и сейчас кровь стыла в жилах, когда она вспоминала те жуткие вопли на весь дом, как уронила ведро из рук и подорвалась с места, уверенная, что сейчас прибежит к ней в комнату и увидит что-то страшное.       «Тревога» и «злоба» вовсе не то что должно изводить ребёнка, которому всего девять лет. Но чего ещё ждать, если пережил убийство всей семьи? Однако, корень проблемы оказался глубже, чем то, что лежало на поверхности.        В последний раз, приведя Рику в чувство после страшного сна, Морене пришлось использовать всё свое искусство и терпение, чтобы выжать из неё слова. Сначала девочка сжимала рот и мотала головой, отказываясь говорить, но как только удалось, какой-то муторной лавиной кроха вывалила на неё всю историю, от того дня год назад, когда произошел «Тот Ужас» до последнего разговора с главой, который огорошил её тем, что её дядя — наемный убийца. — Ненавижу себя за то, что скучаю по нему… И его ненавижу! Убила бы его просто! Или нет… — сжимая ручки в кулаки, Рика мотала головой. Ей казалось, та вот-вот схватится за голову. — Не знаю… Сама не знаю! — потом повернулась к ней и жалобно спросила: — Что же мне делать, Морена-сан?        Морена не знала, что сказать. Что следует говорить в такой ситуации? Ей так хотелось быть всезнающей и рассудительной, дать мудрый совет. Лучше винить? Отпустить все обиды и простить? Или постараться забыть? Как ей научить не терзать себя? Как же тяжело… Лучше бы этот Ренджи просто сгинул, чтобы Рика о нем забыла, чтобы он сгинул, словно его и не было. Или нет — чтобы нашёл её и молил о прощении? Или… Ох, как же поступить?       Морена знала за собой, что мучиться от противоречивых чувств — её конёк. В приюте Морена мечтала найти своих родителей, но думая о моменте, когда встретит их, всегда терялась — то ли побежит, чтобы броситься в объятия, то ли плюнет в лицо за то, что они бросили её на свалке. Она понимала, как ей повезло вырваться из Шиона, но в то же время испытывала безотчетный страх, что вся её жизнь пройдет вот так: с опущенной по-рабски головой, на коленях на полу, в резиновых перчатках с тряпками, в убогой возне с чужим бельем, мытье туалетов и готовке, в служении и подчинении. Ей хотелось учить девочку быть порядочным человеком и предостерегать от опрометчивых поступков, веря, что сильные люди терпеливы. Терпеть — значит обуздывать в себе чувства: ненависть, обиду, гнев, огорчение, страх. Если не давать им воли, то и жизнь будет легче. Но… боже, как же ей не хотелось, чтобы Рика превратилась в кого-то вроде неё! Ту, кто терпит и с молчаливым смирением глотает всё, что преподносит жизнь.          Чуткий слух уловил шорох за сёдзи. Морена застыла, прислушиваясь, и бросила взгляд на часы на запястье, спрятанные под рукавом косодэ. Прошло тридцать пять минут. Обычно больше получаса он не тратил время на процедуры, а потом направлялся к себе, чтобы заняться работой. У этого человека все расписано по минутам — его жизнь подчинялась чёткому ритму, привычки были неизменны и не подвержены ни советам, ни влиянию со стороны.          После предупредительного стука Морена попросила позволения зайти. Получив утвердительный ответ, она раздвинула сёдзи, поднялась с колен и вошла, извинившись за беспокойство. В воздухе густо висел пар, исходящий от нагретой воды, обоняние щекотали ароматы древесной коры, хвои и диких трав. Её взгляд скользнул по пространству, заметив, что бутылочка рядом с чашками стояла пустой. Стало быть, попросит принести ещё сакэ — если бы после купания остается нетронутой, то слуги приносили ему чай. Морена подошла к Андо, помогла ему надеть чистую юкату из плотного коричневого хлопка с моном Йонебаяши, сев перед ним на колени, завязала пояс особым способом, благодаря которому тот крепко держал юкату, поправила узел, после чего обула ноги в гэта. Как только они покинут ванную, Морена скажет служанкам привести всё здесь в надлежащий порядок. — Господин, вы желаете выпить ещё сакэ? — спросила Морена, не разгибая полностью спины после поклона. Этого требовали хорошие манеры. Более того, это была её обязанность. — Да… Думаю, да, — рассеянно ответил тот, поглощенный какими-то своими размышлениями.  — Принести вам его сейчас или позже? — Сейчас.          Андо вышел из комнаты, и Морена, прикрыв сёдзи, засеменила вслед за ним с опущенной головой по коридору на почтительном расстоянии. После того, как она принесёт сакэ, будет ясно, насколько ей предстоит задержаться в поместье прежде, чем чувством выполненного долга сможет пойти отдыхать. Как правило Андо не пил больше двух бутылок сакэ, в редких случаях — на одну больше, а это значит, что к полуночи она вернется к себе.         Коридор был погружен в тишину. Андо жил отдельно от супруги, занимая покои в другом конце этажа. У слуг были длинные уши и не менее длинные языки, которыми они без зазрения совести мололи, сплетничая между собой о членах клана, из-за чего Морена знала, что также обстояло и в их доме в Датокобе. Все знали, что их брак, как в большинстве кланов кугэ, заключен по договору, и раз имеется наследник, ни к чему заставлять себя терпеть общество друг друга. А зачем? Нежных чувств  супруги друг к другу не испытывали, и, вероятнее всего, уже давно обзавелись любовниками. Морена могла представить, как они женились: Андо, отвернув лицо в сторону, только чтобы не смотреть четырнадцатилетней невесте в глаза, повторял за буддистским священником брачную клятву. Арисава, нервно улыбаясь, повторила клятву за ним, потом, может быть, они сухо поцеловались. Она задумалась об Арисаве. Трудно было представить, какой бы мужчина мог удовлетворять подобную женщину в постели...       Морена почувствовала, как заливается краской, и вытряхнула из головы досужие мысли.        Они остановились у комнаты. Морена, опустившись на колени, раздвинула перед Андо створку сёдзи и, как только он зашёл, закрыла створку и поспешила на кухню и приготовила всё необходимое для ужина. Пока подогревалось сакэ, она ещё раз перемыла чистую посуду и натёрла её до блеска; чашка завела свою песню, и она обрадовалась этому звуку, который ей удалось довести до совершенства. Потом приготовила еду: ломтики сырого угря унаги, суп, белый рис, кусочки араваны в соусе из юдзу с тонко нарезанным огурцом и изящно нашинкованной редиске, маринованной в уксусе. Морена с трудом отвела глаза от белого угря, до которого была большая охотница, и подавила позыв голода.        Поставив всё на покрытый чёрным лаком поднос, Морена вернулась в покои господина Андо. Его комната имела традиционную для богатых домов Какина, но по-своему изысканную обстановку. Больше всего ей нравилось, что в центре комнаты в нише была крохотная имитация сада с торо, карликовыми бонсаями и кокэдама и даже сэкитей — группы неотесанных камней, обложенных мхом и засыпанный мелкой галькой, лежали меж растений. Перед тем, как приготовить ванную, она тщательно убралась в комнате, разгладила постель, увлажнила плитняк в саду, обрызгала водой деревья, чтобы листва их поблескивала то там, то тут в мерцающем свете, пока маленький сад не стал сказочной страной, где росинки танцуют под ветром, поменяла местами несколько светильников, и свет от ламп, которые она расставила в кажущемся беспорядке, делало маленькое большим, обыкновенное — редким, изящным. Все вместе создавало удивительно гармоничное целое. Свежие цветы в икебане смотрелись как нельзя лучше. Зайдя в покои с подносом, Морена ещё раз обратила внимание на сад и порадовалась созданной ей красоте. Возле него, в центре комнаты стоял низкий стол, за которым сидел Андо, повернув голову к саду — его взгляд, не останавливаясь ни на чем, бесцельно блуждал от предмета к предмету.  — Прошу меня извинить за ожидание. — вежливо сказала она, сев перед низким столиком на колени.  Морена подала легкие закуски на лаковом подносе, расставив маленькие мисочки и палочки для еды в том порядке, как её учили, с утонченностью, будто полжизни посвятила премудростям этикета, что, впрочем недалеко ушло от правды. Всё было безукоризненно: положение палочек, прихотливый узор, образуемый ломтиками рыбы на рисе. Она поставила  бутылочку сакэ на столик и поклонилась перед тем, как налить напиток в чашку. Устроившись на подушке, Андо смотрел, как она наливает горячего саке — не более наперстка — в чашку из дерева хиноки и протянула ее обеими руками: указательный и большой пальцы левой руки аккуратно держали сосуд, указательный палец правой руки касался донышка. Наполнив её, она не пролила ни капли.       Предложенная ему чашка была выпита без всякого выражения. Затем он опрокинул вторую порцию подогретого напитка, не чувствуя вкуса. Потом другую, третью… Морена взяла пустую бутылку из-под саке, наклонила горлышко над чашкой, чтобы убедиться, что бутыль пуста, — встряхивать её считалось дурным тоном, после чего поднялась с подносом, бесшумно подошла к двери, опустилась на колени, поставила поднос, открыла сёдзи, встала, прошла через дверь, опять встала на колени, подняла поднос и перенесла через порог, закрыла сёдзи и вернулась с двумя наполненными бутылями.       Новые были опустошены с той же молчаливой сосредоточенностью. Спустя час, по её подсчётам, в общей сложности Андо выпил шесть бутылок, и явно не собирался на этом останавливаться.  — Вам не нравится саке, Андо-сан? — деликатно спросила Морена.  — Слишком слабое. Оно не пьянит. — Вы стремитесь забыться?  — Нет — решить проблемы.  — Я могу вам как-то помочь, господин? Разумеется, если вы посчитаете, что это в моих силах.  — Помочь? — Андо изогнул бровь со смешком, похожим на кашель. — Нет, ты мне не поможешь. Я должен решить их сам.  — Понимаю. Прошу прощения, если вам показалось, что я лезу не в своё дело. Пожалуйста, извините меня за то, что надоедаю, но я подумала: лучше всего спросить.  — «Если вы посчитаете», «если вам показалось»… Эта форма вежливости, вечно предусматривающая чужие чувства, раздражает. — беря чашку с сакэ, сварливо прервал её мужчина.  Морена в раскаянии склонила голову.  — Примите мои…  — Послушай-ка, — Андо перебил её на полуслове, — Хватит неуместных извинений. Я выразил своё мнение. Просить прощения за это необязательно. Если бы ты высказала своё, я бы ещё понял, за что ты расточаешь свои «извините» и «прошу прощения» — не хочешь лезть не в свое дело и тому подобная чушь. — повернувшись, он поглядел на неё. Морена, замерев, моргнула. Его рот скривился в непонятной усмешке. — Полагаю, сейчас ты станешь извиняться за то, что позволила себе распоряжаться моими чувствами. — Нет, Андо-сан. Прежде я бы спросила, какую форму вежливости вы предпочитаете, а потом попыталась бы сгладить свою оплошность и вернуть вам покой. И всем было бы хорошо — и вам, и мне, ведь тогда бы я знала, какое вы предпочитаете общение со слугами.        Не донеся до губ сакэ, он повернул голову и посмотрел на неё. Его хмурость немного рассеялась.  — Такого ответа я ещё не слышал. И что, много ты знаешь форм вежливости?  — О, их великое множество. Поправьте, если я ошибусь, но вы, по всей видимости, предпочитаете ту, где меньше пустых слов и больше дела. Но другому человеку, к примеру, больше нравится слушать похвалу, получать комплименты и любезное обхождение. К каждому человеку можно подыскать подход, чтобы он был счастлив и доволен. Нельзя со всеми вести себя одинаково. Особенно это касается слуг. Если вы довольны, то и мы тоже. Впрочем, по-моему слуги должны помалкивать — от них требуется быть исполнительными и расторопными, не более того. — И как ты находишь к каждому этот свой нужный подход? — спросил Андо, сделав большой глоток хмельного. Морена подумала, что он, должно быть, считал это пустым занятием. Находить подход! За свою недолгую жизнь, будучи служанкой она повидала много важных особ, и знала, что некоторые из них, те, кто давно привык к власти над окружавшими их людьми, перестают нуждаться в том, чтобы искать к кому-то подход — их приказы выполнят в любом случае.  — Порой достаточно краткой беседы, чтобы понять, а в иных случаях просто наблюдения со стороны, подобно тому, как ведёт себя кошка, можно понять её характер.  — Человек — не кошка. — Вы, конечно, верно подметили. — Морена поколебалась, подбирая верные слова. — Кошки, как и все прочие животные, не говорят, поэтому приходится следить за ними и угадывать, что им нравится, а что нет, какие у них привычки, к чему они привязаны. Да, они не столь умны, как человек, но человек то же животное — говорящее, устроенное куда сложнее, но принцип срабатывает и с ним, позволяя построить кое-какие незначительные, но полезные выводы. Но я буду признательна, если вы дадите мне подсказки… В любом случае, извините меня, что я вас рассердила. Я желала лишь услужить вам.        Тот довольно долго на неё смотрел прежде чем отвернулся и опрокинул сакэ. Морена искала признаки опьянения, но оно никак не проявлялось: ни заплетающегося языка, ни запинках в речи, ни поплывшего взгляда, только лицо слегка покраснело от выписки, и на этом всё. От того количества спиртного, что он выпил за столь короткое время, кто угодно уже давно должен быть пьян. Из коридора послышались шаги — служанки привели в порядок ванную и теперь направлялись в домик для прислуги. Морена прислушалась и наморщила лоб. Возле сёдзи шаги стали тише, а потом затихли — подслушивают, мерзавки, чтобы потом посудачить и выдумать слухи. — Могу я чем-нибудь ещё быть вам полезной, Андо-сан? — Морена сидела перед столиком на коленях и, сложив ладони на коленях. — Или хотите, чтобы я ушла?  — Останься. — и неожиданно прибавил: — Выпей со мной.        Морена замешкалась.  — Андо-сан… Простите, я не могу.  — Не можешь? Почему это?  — Мне не дозволено… Извините, господин, простите великодушно, но я никак не могу разделить с вами сакэ.  — Это я уже услышал. Теперь я хочу услышать причину.  — Я служанка, и совершенно точно вас уверяю, что не достойна этой чести. С моей стороны будет самым правильным уйти и не мешать вашему отдыху своим присутствием… — Ты мне не мешаешь. — буркнул он.  Морена чувствовала в его голосе нажим, но пыталась сопротивляться:  — Простите, господин, но я ещё раз хочу сказать, что вам следует смотреть на меня как на вещь: деревянный столб, сёдзи, камень в саду — что угодно, но никак не на того, кто имеет право есть и пить вместе с вами, словно я и вы на равных. Это недопустимо.  — Ясно… Скажи-ка, во всех этих правилах этикета мне дозволено решать, с кем я хочу выпить? — спросил он, вперившись в неё потемневшим взором. Он раскраснелся ещё сильнее, голос его стал отрывистым. — Или нет? Или я должен подчиняться тому, что говорят мне служанки? Ты будешь указывать мне на то, что допустимо, а что нет?  — Разумеется… Прошу прощения, Андо-сан… — промямлила Морена, пытаясь скрыть появившуюся в голосе дрожь. Младший брат господина Ринтаро был известен своей вспыльчивостью, которую унаследовал от своего отца Киямы, и приступами ярости, во время которых он мог обругать любого без всякого повода. В большинстве случаев страдали его подчиненные в «Аомори» и собственные дети, но зачастую доставалось и слугам, если те попадались ему под горячую руку — они потом ещё долго тряслись в ужасе, ходя по дому на цыпочках и боясь даже дышать в его присутвии. Из всего окружения Андо не боялась перечить лишь его старшая дочь. Сидеть рядом с этим человеком всё равно что с предметом, который вот-вот взорвется. — Замечательно. Как ты там сказала? «Если вы довольны, то и мы тоже»? — Морене ничего не оставалось, как кивнуть. — А теперь налей себе сакэ, чтобы я был доволен.         Андо не спускал с неё глаз. Слуги не принадлежат себе — ей внушали эту максиму с восьми лет. С того момента, как они переступают порог дома, каждый из них становится собственностью хозяев. Как бы ей не хотелось, она обязана подчиниться. К тому же, Андо был такой значительный человек, что никто из членов клана — кроме Гирей-сана и его братьев — не смел ослушаться его. Что же говорить о ней?        Морена почувствовала, он начинает терять терпение. Не дай бог он придёт в бешенство. Глаза, поддернутые кумаром, впились ей в лицо.  — Ты слышала меня?        «Только попробуй его разозлить, и тебе не поздоровится».        Её лицо оставалось неподвижным. Как же не хотелось… Но другого выбора, кроме как повиноваться ему и отвечать за последствия, какими бы они ни были, у неё нет.        Андо протянул ей пустую чашку, повёл бровью, и продолжал держать до тех пор, пока она не взяла её. Затем он сам наполнил её сакэ и сказал:  — Теперь пей. Это первая из многих.         Его слова поселили в ней тревожное предчувствие, но снаружи Морена ничем не дала это понять. Она медленно поднесла чашку к губам, не зная, как поступить, и решила попробовать пригубить. Плотно сжав губы, она наклоняла чашку с саке до тех пор, пока не почувствовала, как жидкость коснулась губ, лишь слегка намочив их. — Сколько тебе лет? — Семнадцать, господин.  — Кто твои родители?  — Я не знаю. — Не знаешь?  — Нет, Андо-сан. Я сирота. Я не знаю, кто мои отец и мать, и никогда их не видела. Меня нашли на улице младенцем нескольких дней от роду в Джундайре и отнесли в приют. Я росла там до восьми лет, пока меня не забрали в дом вашего клана служанкой.  — Почему мой брат забрал тебя из Шиона?  — Это долгая история, господин, я не думаю, что…  — Я просил тебя говорить, а не думать. — прервал её Андо, после чего склонил голову и подпер подбородок сжатым кулаком, приготовившись слушать.  — Да, конечно, как вам будет угодно. — сказала Морена спокойным тоном. — Когда мне было восемь и я ещё жила в Шионе, произошёл один случай, в результате которого я встретила господина Ринтаро и его покойную жену, Итори-сан. В тот день в Хидеко-но проходил летний фестиваль. Я… играла тогда с друзьями в темари, и в самом разгаре игры случайно налетела и сбила с ног госпожу Итори. К счастью, я не навредила ей, но сама умудрилась во время падения удариться головой об мостовую и потеряла сознание. Итори-сан проявила ко мне доброту — она подняла меня, утешила и потом спросила как меня зовут. Я сразу поняла, что эта женщина из благородной семьи, однако, признаюсь, даже не представляла насколько, и была удивлена, что она проявила ко мне чуткость, потратив своё время на какую-то оборванку с улицы. Через неделю в наш приют пришел человек, который служил в то время вашему клану, и сказал, что они забирает меня с собой. Он привез меня в ваш дом и с тех пор я живу здесь.         Морена закончила свою повесть, взглянула на Андо. Трудно сказать, что он думает о её словах. Её рассказ был отчасти приукрашен, но большая часть была правдой. Где эта ложь, знает лишь она, Ринтаро-сан и его покойная жена, но важности в ней не было.  — Ясно.  — За все годы я прониклась к господину Ринтаро и госпоже Итори большим уважением. Никому во всём мире я не хотела бы служить, кроме их семьи. Это правда — сказала Морена искренне, но эти слова почему-то прозвучали лицемерно.       Морена услышала, как Андо хмыкнул, будто её слова не внушали ему доверия, и спросил:  — Ты любовница моего брата?    Морена опешила, но внешне ей удалость остаться невозмутимой — ничто не выдало её настоящих чувств, но внутри всё всколыхнулось и вскипело от негодования. Думать так низко о господине Ринтаро?! В высших кастах, где мужчины ни в грош не ставили женщин, когда Итори-сан была жива, тот носил жену на руках, сдувал с неё пылинки и позволял с точки зрения патриархального уклада Йонебаяши вопиющую вольность — принимать участие в семейных делах клана. Когда они познакомились, Итори-сан работала юридическим консультантом в банке «Йохберг» и продолжала работать почти десять лет после замужества, пока полностью не посвятила себя семье, оставив работу по собственному желанию. Госпожа Итори была из высшей касты, но её семья была ниже положением, чем двенадцать главных домов кугэ. Как-то раз Ринтаро-сан со смехом поделился, как впервые встретил её. «Впервые я увидел Итори в зале совещаний — в тот момент, когда я зашёл, она выплеснула кофе в лицо одному из наших юристов и назвала его свиньей. Клянусь, я потерял голову. Тогда отцу пришлось отправить меня домой, потому что весь день я не мог ни о чём думать». Ей нравилось, что он рассказывал об этом с удовольствием. Её влияние на него было таким значительным, что в высшем свете поговаривали, что в его бытность главы клана, Йонебаяши управлял Ринтаро, а Ринтаро — его жена. Поэтому предположение, что он заставлял её спать с ним, Морена восприняла как оскорбление в сторону господина Ринтаро — а это всё равно что задеть её собственную гордость.  — Нет, господин. Ринтаро-сан ни разу за всё время не проявлял ко мне такого интереса. — возразила она. — Вот как?  — Он видит во мне лишь служанку и не более того.  — Мой брат уж слишком тепло относится для того, кого считает всего лишь служанкой.  — Господин Ринтаро великодушный человек и с уважением относится ко всем слугам. — терпеливо ответила ему Морена, вопреки желанию нагрубить — она была взбешена его словами.  — Не сомневаюсь. И, конечно же, он слишком благороден, чтобы даже на секунду представить, какого было бы с одной из них в постели. — сказал Андо, не скрывая язвительного тона. — Извините, господин, но вы не правы. — с нажимом возразила Морена. — Ринтаро-сан не такой человек. Он никогда не пытался воспользоваться мной, не желал видеть меня своей любовницей и не давал ни единого повода подумать иначе. И позвольте сказать, что я бы никогда не посмела его соблазнить. Пожалуйста, поверьте, я скорее бы покончила с собой, чем бросила тень на его доброе имя.        Морена стиснула зубы, приказывая себе успокоиться. Её взгляд бросился на полную чашку, и прежде, чем она отвела его, Андо заметил его. — Что ж… Прошу меня извинить. У меня не было цели задеть тебя или как-то унизить. Просто мне любопытно было узнать, какого рода у тебя отношения с моим братом. Очевидно, у Ринтаро к тебе в каком-то смысле отеческие чувства, которые я от своего незнания воспринимал несколько… иначе.         Извинить? Её до того потряс его ответ, что у неё чуть челюсть не отвисла.  — Почему ты так смотришь на меня? — усмехнулся Андо, после чего, глядя на неё поверх чашки, осушил очередную порцию сакэ.  — Я… — Морена откашлялась, облизнула пересохшие губы, и с усилием выговорила: — Вы не должны передо мной извиняться.  — Может, ещё скажешь, как мне руководить своей компанией? Или, скажем, как воспитывать собственных детей? — его тон, несмотря на содержание фразы, звучал снисходительно. Его сощуренные, больше круглые, чем вытянутые глаза с приподнятыми вверх уголками напоминали глаза какого-нибудь зверя из семейства кошачьих, горного льва или рыси. Морена перевела дыхание, несколько смущенная тем, что чуть не вышла из себя, она решила потешить его гордыню:  — Пожалуйста, извините меня за мою резкость, Андо-сама… Уверяю вас, господин Ринтаро никогда не прикасался ко мне… Я не знаю, какие чувства он ко мне испытывает, об отеческих я и мечтать не смею, но я уверяю, он точно не желает и никогда не желал делить со мной постель.        Голос её был полон раскаяния, но Морена, несмотря на свою проницательность, была ещё слишком юной и имела слишком мало жизненного опыта, чтобы понять, что именно это он и хотел услышать. — А что ты чувствуешь к нему?  — Уважение. Долг. Любовь.  — Нет, не любовь. — из мужчины вырвался смешок.   — Я готова отдать за него жизнь. Чего уж больше? Но если вы имеете ввиду что-то романтическое — о нет, конечно же нет! Подобная любовь не для подобных мне. — Как странно. Я и не знал, что чамарам, ко всему прочему, не положено ещё и любить. — почесав бровь большим и указательным пальцем, Андо кивнул на чашку с сакэ. — Пей. Ты ничего не выпила. — Андо-сан, мне не позволено с…  — Я разрешаю. Просто выпей сакэ, сделай мне приятно. Оно слабое, но вкус у него сносный. Никто не узнает.        Но Морена колебалась. Андо проследил за тем, как её руки неуверенно потянулись к бутылке, взяли, затем наполнили чашки, его и свою, и взяли последнюю.  — Ты никогда не пила до этого алкоголь? — По своей воле — нет. — «По своей воле»? — мужчина вскинул бровь, призывая к пояснению.  — Когда я жила в приюте, кормилицы давали младенцам чайную ложку сакэ когда не могли их успокоить.  Поэтому мы все попробовали спиртное ещё в глубоком детстве.         Ответ вызывал у Андо взрыв смеха.  — Ты, поди, меня разыгрываешь?  — Что вы, я бы не посмела! — уголки её губ дрогнули, приподнявшись в улыбке — чуть-чуть. Пока он пил сакэ, Морена искоса следила за ним сквозь полуопущенные ресницы, пытаясь понять, что у него на уме, и предугадать что будет дальше.  — Так что же… — глядя на неё, он постучал пальцем по стенке пустой чашки. — Чамарам запрещено любить?   — Никто не может запретить человеку любить, даже чамарам. Ни боги, ни короли, ни законы, ни что-либо ещё. К сожалению, это невозможно. Но испытывать чувства к тому, кто выше тебя по статусу и крови — нет, не положено. Такая любовь обречена на гибель и принесёт только боль тому, кто её себе позволит.  — Звучит так, словно ты хорошо знаешь о чём говоришь.  — Это только моё мнение, Андо-сан. С тех пор, как я усвоила, где моё место, я никогда его не забывала. Но личным опытом оно не обосновано.  — Хм, — Андо взял палочками ломтик сырой рыбы. Морена проследила за тем, как тот исчезает у него во рту. Тот словил её взгляд и вскинул бровь. — Что, голодная?  — Нет, нет, что вы… — возразила Морена, слегка сконфузившись. — Простите, что смотрела, как вы едите. Я хотела убедиться, что еда пришлась вам по вкусу.  — Ты сама её приготовила?  — Да. Вы всем довольны?  — Недурно.         Удовлетворенная тем, что справилась со своими прямыми обязанностями и сумела угодить,  Морена ответила полупоклоном. Разгладила складку на выглаженной юбке.  — Вам больше ничего не хотелось бы?         Андо скользнул по её лицу взглядом, взял со стола маленький апельсин и протянул ей. Морена взяла апельсин и с помощью ногтей, не касаясь пальцами самого фрукта, раскрыла его, как цветок: дольки плода напоминали лепестки, а сегменты кожуры —  чашелистики, протянула апельсин ему. Цитрусовый запах защекотал им ноздри.  — Прошу вас.  — Значит, ты считаешь, что любишь моего брата… — Андо взял одну дольку и съел, смакуя, запил сакэ. — И что же, он знает об этом?  — Знает. Ринтаро-сан всегда об этом знал. И Итори-сан знала. До встречи с ними никто не относился ко мне по-человечески. Впрочем, тогда я того и не заслуживала. Но благодаря им я изменилась в лучшую сторону. Стала… терпимее. И спокойнее. Это уж точно. За это я им благодарна.         Её мятликовые глаза смотрели очень серьезно, когда она произнесла это.  — И это ты называешь любовью? — хмыкнул Андо.  — Вы, наверное, считаете, что я наивная… Что служанка может знать о любви? Тем не менее, я думаю что любовь и страсть это разные вещи. Ринтаро-сан говорил, что каждый человек может относиться к близости так, как им кажется, она того заслуживает. — И чего же та, по-твоему мнению, заслуживает?  — Он восхищается простотой, поэтому считает, что это лишь утоление телесного голода. Плотский зов. Не более. Я с ним согласна. Людей могут связывать и более важные вещи. — её взгляд вдруг метнулся в сторону. — Истинная любовь — это влечение душ, она не нуждается в физическом выражении, за исключением, может быть, дара смерти. Многим любовь видется страстным чувством, но как по мне, настоящая любовь спокойна как штиль. Она не требует громких слов, вычурных клятв, шумных заверений и не нуждается в широких жестах. Она тихая и мудрая. Верность, долг, забота, доверие, уважение — это то, что есть любовь, единственное, в чем любовь нуждается.        Андо весьма развеселили её слова — или же на него, наконец, подействовало полдюжины бутылок горячего сакэ — он чуть ли не покатился со смеху, и смеясь, всё качал головой. Морена растерялась.  — Господин, прошу прощения, я сказала что-то смешное?  — Нет-нет… Просто что-то подобное я слышал от одного своего знакомого. — Андо взял еще дольку апельсина. — Он работает на Парламент и в сорок лет всё ещё не женат. Всё твердил, что ему, мол, нужна настоящая любовь, что без любви он не сможет построить отношения с женщиной, и не женат, потому что ищет «одну-единственную». Тебе, наверное, покажется, что он безнадежный романтик, но многие знают, что он спит с мужчинами и скрывает своё извращение такими вот отговорками. Вот и «истинная любовь».         Морена услышала брезгливость в его голосе.  — Если мужчина предпочитает телесную близость с другим мужчиной, какое кому дело до этого, кроме них самих? Какой от этого им вред или другим? Может быть, между ними тоже может быть любовь. Между прочим, некоторые буддийские секты даже рекомендуют это как одну из форм поклонения Богу. — подчёркнуто ответила Морена.    — Форма поклонения Богу… Ну-ну,  — Андо цокнул, но, вроде бы, не рассердился. — Мой брат говорил, что ты умна для прислуги. Кажется, я начинаю ему верить.  — Ринтаро-сан судит обо мне выше, чем есть на самом деле. Всё, что вы видели, это лишь отражение достоинств тех, кто воспитывал и обучал меня.  — Ты умеешь читать?  — Да, Андо-сан. — кивнув. — Грамотная служанка? Это что-то новенькое. — Андо глянул на неё. — И кто же научил тебя чтению? — Со мной занималась госпожа Итори и госпожа Шиота. — Морена бросила взгляд на плотно закрытые сёдзи. — Когда меня привели сюда и обучили обязанностям прислуги, я несколько лет была одной из её личных служанок.  — Зачем?  — Личная прислуга обязана уметь читать и писать, чтобы помогать… — Я не об этом тебя спрашивал. — прервал её Андо. — Не понимаю, зачем делать личной служанкой своей дочери ребёнка? Мало было других, более опытных слуг?  — Не знаю, господин, — нутро подсказывало ей, что с этого момента со словами следует обращаться аккуратнее. — Я делала то что мне говорят, господин. Ринтаро-сан поступил так как счёл нужным. Если он посчитал, что я пригожусь здесь, то мне ничего не остается кроме как подчиниться, а размышлять о причинах — это не моё дело. Слуги не должны строить умозаключения о намерениях хозяев, а думать о том, как их лучше исполнить. — Ты, судя по всему, хорошо знаешь своё место.  — Каждый должен знать свое место, господин Андо. Хорошо знать, кто вы и что вы. Пожалуй, это единственное сходство между членами высшей касты и чамарами. К счастью, мне известно, кто я. Ещё как известно.        Улыбка на её лице была безукоризненно отрепетирована. Андо долго смотрел на служанку, определяя ее речь и манеры в привычных понятиях деловых переговоров. И не придерёшься. Не открывается ни с какой стороны. Ни за какое слово в её речах нельзя зацепиться. Это игра в духе его брата: слова льются потоком, в них столько смысла, столько всего, над чем можно подумать, а толку — ноль, и всё для того, чтобы запудрить мозги. Он забыл, что Ринтаро — великий актер, который, если понадобится, может превратить собственное лицо в маску и исполнить любую роль, и никто не узнает, что он замышляет: ни его родня, ни друзья, ни партнеры по бизнесу, ни конкуренты, ни враги, что позволяло ему строить планы, не опасаясь, что кто-то им помешает. Разве он не поступает так? Разве не такова его дочь, эта ведьма Шиота? И его жена — та ещё была штучка.          Ночной воздух, нагретый за день и ещё не остывший, застыл неподвижной, влажной духотой. На висках у неё застыли капли пота. Косодэ прилипло к уставшей от сидения спине и подмышками. Морена глубоко вздохнула, вытерла пот со лба тыльной стороной кисти, и заметила, что в это время Андо смотрит на неё, но всякий раз, когда он видел, что она замечает его тяжёлый взгляд, тот отводил его в сторону, а выражение его лица становилось угрюмым, и он налегал на спиртное.  — Господин?        И тут прозвучала просьба, озадачившая её:  — Сложи мне стих. — Э-эм… Простите… Стих? — переспросила Морена, не уверенная, что правильно его поняла. — Тебе что, не нравится поэзия?  — Нравятся, только… Вы хотите, чтобы я сложила вам хокку? — Ринтаро-сан любил устраивать поэтические состязания. Он был искусным мастером сложения — поэтический дар принес ему не меньше славы, чем Шиоте-сан её писательский талант, но в отличие от него, поэтесса из Морены была посредственной. — Ты что-то имеешь против?  — Нет, Андо-сан, ничего не имею, только... Понимаете, мои способности к хокку ниже среднего. Вряд ли я смогу порадовать вас ими… — Это уж мне решать.  — Вы совершенно точно в этом уверены? Подумайте как следует. Я ведь далеко не Мацуо Басё, а всего лишь служанка. Ваши уши могут этого не выдержать. — добавила она шутовской серьезностью, взяв бутылочку и наклонив её над пустой чашкой.  — Я не верю, что хокку от той, кто описывала любовь в таких витальных красках, могут быть настолько ужасны. — сказал он и ткнул палочками в один из ломтиков редиски, разложенных по тарелке. — Прошу, Андо-сан, не возлагайте на меня слишком больших ожиданий, я их не оправдаю.  — Я попросил тебя сложить стих, а не  нарисовать чертеж реактивного двигателя.  — Простите, господин, но вы недооцениваете всю сложность сложения хокку. — служанка нервно засмеялась, слабым движением смахнула пот со лба: из тени ресниц выглянули огромные глаза — их взгляд пронзал насквозь. — Складывая стих, человек должен передать свои впечатления от только что увиденного или услышанного, описать момент всего в трёх строках — сказать многое, используя так мало слов…  В маленьком стихотворении каждое слово, каждый образ на счету, потому они приобретают особую весомость и значимость. Каждое слово имеет смысл.  — Я слушаю.        Морена пыталась заставить свой мозг работать и посмотрела в сторону окна. Светила луна, и цикады звенели, как в джунглях… С ветвей жасмина, склонившихся под тяжестью цветущих соцветий, осыпались белые лепестки; его пьянящий, глубокий, травянисто-сладкий аромат проникал в покои через открытую створку.   Цветущий ночью жасмин  Обвивает пленительным ароматом,  Укрывает сенью от глаз любопытной луны. — Можете ничего не говорить — я знаю, вышло убого. — Морена криво улыбнулась. — Но жасмин за вашим окном очень красив. Мне захотелось что-то сказать о нём.         Она услышала, как Андо глухо усмехнулся.  — Я бы не сказал, что мои уши пострадали… Ну а что бы тебе хотелось сказать на самом деле?         Морена вскинула голову и на долю секунды взглянула на него: гордого, надменного, сурового мужчину в красно-коричневом кимоно перед собой, человека, которого жалел и презирал старший брат. На породистом, неулыбчивом лице сильно выделялся длинный нос, такой же, как у господина Ринтаро — фамильная черта, характерная для членов клана Йонебаяши. Его челюсть была напряжена, жестокие, колючие глаза снова воззрились на неё, пробуравливая с… выжиданием? В нём было и что-то ещё, но она никак не могла распознать что именно, чувствуя беспокойство. — Морена? — властно позвал её мужчина по имени — впервые.  — Извините, Андо-сан. Я задумалась.  — пояснила она более чем вежливо. Потом продекламировала:  Слова слетают с уст моих, подобно искрам из костра,  Как знать, быть может,  Одному из них удастся разжечь мировой пожар.        Позже он задавал ей вопросы, прихлебывая саке и не замечая, что Морена все ещё цедит из своей чашки первую порцию. Вскоре ей пришлось отправиться на кухню за новой бутылкой, неизвестно какой по счёту. Кажется, девятой. Или десятой. Столько сакэ уже свалило бы быка, но он все ещё соображал, ещё и говорил членораздельно. «Нужно хотя бы принести ему ещё закусок, иначе совсем опьянеет» — с беспокойством подумала Морена и достала из выдвижного ящика нож, чтобы нарезать ещё сашими и гоя мамэ.       Вернувшись, она поставила на стол тарелочки с закусками и собиралась наполнить его чашку до половины, но мужчина резко схватил её за кисть и заставил плеснуть в неё сакэ доверху, так, что даже немного вылилось через край. Морена начала выговаривать извинения, но Андо одним взглядом заставил её умолкнуть.  — Ты действительно умна… А вот Арисава дура каких поискать. Говорить с ней всё равно что говорить с куклой — только и умеет, что улыбаться, хлопать ресницами да кивать головой, и двух слов связать не может. Смазливая, но до того безмозглая, что аж тошно становится. Хотя ей все-таки лучше держать свой рот закрытым — как откроет, такую дурость порой ляпает… Нет уж, пусть лучше помалкивает. Мало того что дура, ещё и бездельница. Даже то, чем обычно занимаются жены вроде неё слишком утомительно — ходить по магазинам, тратить деньги мужа на тряпки, драгоценности, салоны красоты, принимать гостей, обставлять дом по вкусу. Целыми днями лежит в кровати, но при этом всё равно устает. Понятие не имею, как можно устать от безделья, но ей это удается. И всё время лазит в свой альманах, приговаривая: «О, я не могу сегодня ехать в театр, ведь мой гороскоп обещает мне там неудачу!». — передразнил он жену. — Пока я или этот её альманах или какой-нибудь шаман-предсказатель не дадут ей указания, что делать, она даже из дома не выйдет. Всё равно что собака, которой пока не дашь команду, с места не сдвинется. Порой кажется, её приводит в ужас одна только мысль о том, что ей придется подумать над чем-то своими мозгами. Безвольная баба, которая ни за детьми, ни за слугами даже проследить не в состоянии. — Морена слышала, как слуги посмеивались над тем, что Арисава не принимала никаких, даже самых пустячных, решений вроде покупки новой пары туфель без согласования с альманахом или Оха Аса, лунного календаря. — Ума не приложу, как у Кирары могла родиться такая рохля с придурью.         Хмель уже сильно действовал на него, и Андо уставился на неё вопросительно, словно ждал, что она с ним согласится. Ей оставалось только кивнуть, чтобы потешить его самолюбие, легчайшее движение — и он бы остался доволен. Морена кивнула, хоть ей и было это не слишком приятно. С ним нужно было вести себя как с любым другим высокородным, которому надо поддакивать, которого надо задабривать.       Андо прекрасно это видел, и по мере того, как текла беседа, его мрачность все сильнее усиливалась вместе с опьянением. Вена на лбу у него запульсировала, он уже не беседовал, а изливал вслух свои мысли:  — И эта твоя якобы любовь к Ринтаро… Что ты вообще о нём знаешь? Он подобрал тебя с улицы, пожалел, как заморыша, и ты журчишь елейные песенки о его доброте и великодушии. Но ты такая же наивная, как и все остальные. Слышать не могу, как все считают моего брата святым. Великий Гуахаро! Он же тебе наверняка не говорил, что это была его идея — женить меня на собственной племяннице? А? Иначе всё, что завещал наш отец после смерти Кираре, досталось б её муженьку, этому кретину Накамуре, который промотал бы наследство до последнего дзени, и акции наших компаний вместе с ним, как только бы у него закончились денежки. «Всё должно оставаться внутри семьи»… Он так этого боялся, что надоумил Кирару на этот брак. Едва дождался, когда у Арисавы пойдет первая кровь. — Морена ошеломленно молчала. Ринтаро-сан? — Попробовал бы он спать с той, кого знал ещё грудной, я бы на него посмотрел. Омерзительно. Во время первой брачной ночи она скулила, как утопающий щенок — ещё с полгода после этого я не мог заставить себя до неё дотронуться. А теперь у нас трое детей. — он умолк, взглянул на служанку, слушающей его излияния затуманенным взглядом. — Когда родилась Джун, первое, что я подумал: «Боги, неужели придется снова ложиться с этой женщиной в постель?». Но мне нужен был наследник, и на те — родилась Кайен. — Андо всё смотрел в чашку сакэ. — Для некоторых отцов дочери являются отрадой, но Кайен точно такая же, как Арисава — пугливая, робкая и бестолковая, а Джун с самого детства была нелюдимой и замкнутой, а теперь, видите ли, стала слишком умной, чтобы выйти замуж. Неблагодарная. Всю жизнь получала что хотела, жила при слугах, нужды не знала, никогда не утруждала себя считать деньги, но при этом упрямо не желает исполнять свой долг. И как выдавать её замуж, если о ней ходят слухи, как о взбалмошной девице, которая не чтит родительскую волю? Разумеется, никому не нужна своенравная жена, которая думает лишь о себе, из какой бы родовитой семьи она не была. Не дочь, а сплошная морока... Никогда не думал, что собственный ребёнок будет приносить мне больше проблем, чем бизнес.         Морене было не по себе от всех этих откровений, и в какой-то момент хотелось его остановить, но молчала. Нет, правильнее будет не открывать рот, а потом сделать вид, что ничего не слышала. И всё же она оживила в своей голове слова Андо — какое разочарование он, должно быть, испытывал, когда у него рождалась очередная дочь! Первый ребёнок — увы, девочка, но крепкая и здоровая. Помолившись, они с женой сделали еще попытку, но на свет появилась Кайен. Это их встревожило, и вторую девочку, ещё одну неудачу, привезли домой без восторга. Когда Арисава забеременела в третий раз, надо полагать, время, когда узнается пол ребёнка, она ждала в страхе, не представляя, что с ней сделает муж, если снова получится дочь. Но ками смилостивились, и родился мальчик, принесший женщине долгожданное облегчение. Его окружили таким вниманием, что дочери стали чувствовать себя лишними. — Жаль, что Ичиро ненавидит наш клан. Но он должен возглавить вместо меня «Аомори». Я готовил его для этого с рождения, чтобы тот когда-то занял моё место, ведь он мой наследник. Ичиро такой способный, он умён и находчив, но, кажется, его не интересует семейный бизнес… Чхать он хотел на него. Ни кресло гендиректора, ни компания ему не нужны. Он не рвется до власти, не проявляет амбиций, в нём нет ни капли честолюбия, но в отличие от Джун, он, по-крайней мере, знает о своём долге.         Андо заметил, что она смотрит на него с неким пониманием. Служанка оставалась невозмутимой и неподвижной. — По-твоему, что семейные дела не следует обсуждать вот так, посреди ночи, со служанкой?         Морена сделала большой глоток саке. Потом другой, пока не осушила чашку и отставила её. Андо, наблюдавший за этим, не сказал ни слова. Не разбираясь в сакэ, даже она почувствовала, что оно и впрямь слабое.  — Видите ли…  — Что?  — Я только хотела заметить, Андо-сан… Позвольте мне кое-что сказать. Это не моё дело, и вы будете вправе наказать меня за наглость, но я уверена, что в жизни нет ничего важнее чем семья. Единственное, что по-настоящему важно и имеет ценность. У вас замечательные дети, и они заслуживают лучшего.  — Лучшего чем что? — оборвал он её, приняв прежний, грубый тон, сузил глаза и впился в неё взглядом. Морена вздрогнула, увидев, что тот взбешён. «Это было лишним… О, ками, помогите мне».  — Я не так выразилась, Андо-сан. Конечно, я не хотела сказать ничего, что бы оскорбило вас или вашу семью. Я хотела сказать, что, по-моему, вам очень повезло… — Я не спрашивал твоего мнения.  — Прошу простить меня, господин, конечно, вы не спрашивали. Но я подумала, что вам нужно это услышать… — Ты берешься диктовать, какими должны быть мои мысли?  — О нет, пожалуйста, извините меня, конечно нет. — выдавила она. — Я только старалась ответить вам честно. Мне показалось, вы цените честность… Но тот небрежно отмахнулся от неё, дав знак ей заткнуться. Морена тут же умолкла, украдкой взглянула на Андо. Тот сидел отрешенно, забыв о ней, приземистый, крепко сбитый, смотрящий в пространство. Прошла пара минут, и он подал знал налить ему сакэ. Служанка потянулась наполнить его чашку, и отодвинула рукав, чтобы он не мешал ей наливать хмельной напиток. Её рука, обнаженная до локтя, была покрыта тонким золотым пушком. Андо не отводил глаз от руки. Его взгляд поднялся вверх и приковался к лицу служанки. Губы розовые, как бутон розы, полные, но не вульгарные, мягкие, но не вялые, чувственно припухшие от сакэ; кожа была упругой, матово-золотой, а местами лоснилась и буквально лопалась от внутреннего натяжения, на носу и щеках покрыта веснушками. Не миниатюрная, но всё равно хрупкая — он мог бы поднять её одной рукой, а если бы обхватил ладонями её талию, его пальцы сомкнулись бы. Если не обращать внимания на шрам, на неё было приятно смотреть, приятней, чем на любую другую женщину из всех, кого он знает. — Что-то не так, господин?  — Ничего. — хрипло произнес он. — Я вспомнил, как впервые увидел тебя. — О, вот как? — на веснушчатом личике мелькнула улыбка. — Прошу прощения, я совсем не помню, как впервые встретила вас, Андо-сан.  — Два года назад. У Инумацу был юбилей. Сорок лет.        И снова улыбка. Тогда Ринтаро привёз её, пятнадцатилетнюю, из Кобы, где жил после того как Инумацу стал главой, а когда тот слёг, вернулся обратно в Тансен. Он хотел её с самого первого мгновения, как только увидел, возжелал, как ни одну из тех женщин, что у него были. Весь вечер он пожирал её взглядом, чувствуя, как весь дрожит, словно взнузданный конь, от желания коснуться, и не мог оторвать взгляд всякий раз, когда лёгкая и изящная, словно деревце, девичья фигурка появлялась в зале, помогая разносить блюда и наполнять бокалы, такая обходительная, предусмотрительная, ухаживающая за каждым гостем так, будто он — хозяин вечера. Помнил, как стоя за спиной, она наклонилась к нему и спросила грудным шёпотом, чтобы не потревожить его отдых. : «Господин, вы не желаете ещё вина?». Услышав её голос, в котором звучала шелковистая мягкость, он вспотел как юнец: сердце бешено заколотилось, а перед глазами слегка плыло. Молодая служанка стояла совсем близко, опустив взгляд, с кувшином вина в руках. От неё пленительно пахло чем-то горько-сладким, пропыленным, как от засушенных полевых трав. Он буркнул что-то утвердительное, и спустя миг дивный аромат её стал ещё слаще, ещё невыносимее, когда она наклонилась наполнить его бокал, и вдыхал его, наслаждаясь каждой секундой её присутствия рядом, но потом её позвала Шиота. Девушка крутанулась на месте и поспешила к ней; несмотря на целомудренно-свободный покрой, её тело буквально просвечивало сквозь бежевую ткань юкаты, тугие бедра по-ланьи двигались под тонким хлопком. Взволнованный её запахом, её близостью, Андо следил за ней, не отрываясь, почти не участвуя в беседах. Девчушка всё делала хорошо — знала, куда встать, что говорить, когда можно подойти и с какой стороны, а когда не стоит. Его жена сидела рядом, по другую руку, но делала вид, что ничего не замечает — или, скорее всего, действительно ничего не замечала, но старшая дочь заметила и до конца ужина смотрела на него с неодобрением.        Даже то что девица служанка, ещё и из чамаров, не могло отвратить его. В отличие от многих знакомых ему мужчин, Андо всю жизнь придерживался мнения, что интрижки с прислугой — прихоть из ряда вон, пошлая и смехотворная. Но эта была восхитительна, само воплощение женственности, юной, полнокровной, которая заставляет пробудиться в мужчине инстинкт охотника. Даже сам король Насуби захотел бы её себе, и Ринтаро, конечно же, желал её, что бы она ему тут не говорила. Брат не затащил её в постель только по одной причине — всё из-за своего напыщенного, пафосного благородства, которым он безмерно гордится, а вовсе не из-за любви к умершей жёнушке. Сейчас ей семнадцать, и он хотел её, как и прежде, нет, ещё сильнее. Но она была непостижима и неприступна: её вышколенная вежливость, поклоны, кивки и обходительность не более чем стена, за которой девушка укрывалась — непроницаемая стена, которая рождала в нем бессильную ярость. Очевидно, кроме его брата… О, нет, с ним это всё было неподдельным: Андо видел, как блестят её глаза, как они полны теплоты, когда она говорит о нём.         Андо протянул руку и заправил за ухо выбившуюся прядь, задев щеку с гладкой кожей костяшками пальцев, задержался на ней. Прикосновение обожгло её, как каленым железом. Морена замерла. Что-то толкнуло её изнутри, как тошнота, поднимающаяся из пустого желудка.  — В тот вечер я больше не мог ни о чем думать. Вернувшись сюда, я хотел видеть тебя каждый день. Ты догадывалась об этом?         Служанка посмотрела на него пустым взглядом и сказала:  — Нет, господин.            Андо взглянул ей в лицо. Холоднее могильной плиты. Спина выпрямлена, глаза ничего не выражали. Легкий ветерок трепал выбившиеся нитки волос, придавая ей еще больше сходства с статуей, но её застылость лишь сильнее пробуждала желание ощутить её тело, упрятанное в грубую одежду служанки.        Кожей на шее Морена ощутила его горячее дыхание, учуяла запах сакэ. Широкая ладонь ослабила пояс, стягивающий талию, потянув за узел, приспустила с плеча косодэ вместе с тонкой тканью бельевой сорочки.       Всё тело напряглось с немым криком «НЕТ». Липкий страх начинался от внутренней стороны лодыжек, поднимался по икрам, проходил сзади под коленками и подползал к бедрам. Морена оказалась не готова к тому, что сделалось очевидным: он явно желал её долгое время, скрывая это до сегодняшнего дня. Догадывалась ли, что этим всё кончится? В душе — да, догадывалась. Его глаза смотрели на неё слишком уж тяжело — с тех пор как она вышла из раннего детского возраста, мужчины слишком часто бросали на неё такие взгляды, поэтому ей лучше прочего был знаком этот голод в них. Наивность и доверчивость женщины превращает мужчину в её врага — ни тем, ни другим Морена не страдала, но она оказалась в ситуации, где у неё слишком мало сил и власти. Нет — их вовсе не было. Он мужчина — а значит сильнее её, он кугэ — а значит неприкосновенен. А кто она? Служанка. Чамарка. Её никто не защитит, а кричать, отбиваться, касаться, не имело смысла — только себе хуже сделает. Есть ли надежда на то, что у неё получится избежать того, что обещали недвусмысленные касания? Ей была невыносимой мысль, что Андо попытается её изнасиловать… но столь же невыносимой была мысль вернуться обратно в Шион, если ему не понравится её сопротивление. Если её уволят и отошлют, никто из уважаемых семей не примет её, от этого позора ей будет не избавиться. Никто не возьмет её в качестве прислуги, а на лучшее ей рассчитывать не на что… Что её ждет, если вдруг он выйдет из себя?          Он коснулся её шеи, оглаживая путь вдоль до ямки между ключицами,  дотронулся до оголенного плеча. — Может, взглянешь на меня?  Фраза прозвучала не как приказ, а как совет. Его голос успокаивал и ободрял — прямо как голос любовника, увещевающий недотрогу.        Морена подняла взгляд на Андо. Казалось, он упивается ею — будто утоляет жажду. У некоторых мужчин, перебравших с алкоголем, похоть становится дикой и неудержимой, и они теряли над собой контроль — самое время молиться, чтобы он был не из их числа. — Не попробуешь остановить меня?        Морена вздрогнула так, словно наступила на оголенный провод. Ей показалось, что он спрашивает её просто так, чисто ради интереса. Разве имеет значения, что ответит служанка-чамар? Он всё равно мог взять то, что хочет, согласна она или нет.         Мужчина поднял её лицо пальцем за подбородок. В какой-то момент он был так близко ко ней, что она могла видеть влагу от сакэ на его губах. Сердце в груди билось, как у загнанного животного. Сунув руку в складки юбки, она стиснула кулак так, что побелели костяшки пальцев. — Андо-сан… — сглотнув, начала Морена, но Андо оборвал её на полуслове:  — Не волнуйся, я не наброшусь на тебя. Если бы я захотел взять тебя силой, я бы уже это сделал. Можешь думать обо мне что угодно, но я не насильник.  — Я бы о вас никогда так не подумала... — пролепетала она. — Не лги. Уверен, ты подумала именно это, как только я до тебя дотронулся.  — Н-нет, я… — предметы перед глазами слегка поплыли. Голова болезненно пульсировала от умственных усилий, прикладываемых к тому, чтобы придумать, что же ей делать.  — Тогда почему ты смотришь на меня так, словно ждешь, что в любую секунду я могу сорвать с тебя одежду?        «Потому что я с десяти лет слышу, что мужчины говорят обо мне. Они научили меня опасаться вас — любого из вас». — Это осторожность, — сказала Морена, глядя прямо ему в глаза. — И что бы ты сделала, если бы я попытался?  — Что бы я сделала? Что за важность размышлять, что бы я сделала, Андо-сан? Простите, но я прямой человек, поэтому будем честны — ничего бы я вам не сделала. Если вы пожелаете, то мне ничего не останется, кроме как подчиниться. Вы и сами это прекрасно понимаете. Моя обязанность — служить вашей семье. Это мой долг — делать всё, что вы пожелаете, чтобы вы были довольны. В противном случае меня ждут трущобы, где кто угодно в любой день может на меня наброситься, и не факт, что я останусь в живых после того, как он возьмет то, что ему нужно. — её голос был негромким, спокойным, но звучал достаточно твёрдо. — Но если вы отпустите меня, это будет значить, что вы видите во мне человека… Что в вас есть хоть капля человечности.         Андо даже растерялся. Не обращая внимание на сползшее с плеча косодэ, Морена согнулась над татами в низком поклоне.  — Я не хочу вызвать ваше неудовольствие, господин, но хочу сохранить себя… свою честь.  — А тебе есть для кого её хранить? — вопрос сверху прозвучал как провокация. Морена разогнулась, почти слыша, как хрустит её позвоночник. Её охватило чувство, что она идёт по узкой дорожке, выложенной посреди горящих углей. «Нужно тщательно выбирать каждое слово». — У тебя есть мужчина, который о тебе заботится? Обручального кольца я не вижу, значит, ты не замужем. Жених?  — Нет, господин. — Почему?  — У меня нет цели найти себе мужа.  — Да?  — Вы находите это странным?  — Одинокая женщина — несчастное и беспомощное создание, которое ничего не может в этой жизни сама. Женщине нужно быть при мужчине. Её смысл жизни в том, чтобы выйти замуж и родить детей, а если бы оно было не так, мы бы все уже вымерли, не дожив и до эпохи Сэнгоку. Женщина создана для семьи, и ни для чего иного, что бы кто ни говорил, а весь этот бред о том, что в наше время женщина может строить карьеру, реализовывать потенциал и имеет право выбора только морочит девочкам головы. Полагаю, служанки вроде тебя хорошие жёны. Сомневаюсь, что вы перечите своим отцам и мужьям, ведь ваш удел повиновение. — Послушание важно для женщины, — со стесненным сердцем сказала Морена, не сумев не отметить странного противоречия: он презирал жену за качества, которые со свирепой убежденностью считал главными в женщине — покорность, безгласность и полную зависимость от мужа. Кивнув, Андо допил саке, и шевельнул рукой, чтобы служанка наполнила его чашку. — И ты никогда не влюблялась? Никого не желала, чтобы захотеть быть с ним?         Ей хотелось рассмеяться ему в лицо. Морена с трудом удержала свои губы от того, чтобы те не задёргались, стремясь изогнуться в едкой ухмылке. — С самого детства я практически не покидала пределы поместья. Мои обязанности не позволяют мне искать с кем-то отношений и… — Мне трудно поверить, что к семнадцати годам у тебя ни разу не было связи с мужчиной. — Меня это никогда не интересовало.  — Вот как? И любовников тоже не было?  — Нет, господин.  — Тогда ты дура. — заключил Андо.  — Разве несколько минут назад вы называли меня умной? — заметила Морена, глядя куда-то мимо его плеча, сквозь стены, в бесконечную пустоту. О её присутствии в покоях говорило её тело, но не душа, которая пребывала где-то в другом месте, куда никому не добраться.  — Если ты ни разу не задумывалась, насколько ты желанная и сколько способна дать тебе твоя красота, то я не знаю, кем тебя ещё называть. — говорил он вполне серьезно, но Морена, по-прежнему сидя в неподвижной позе, ничего не понимала. — Может, ты и не дура, но тут очевидно глупа и недальновидна. Неужели тебе никогда не приходило в голову, что мужчина готов отвалить все деньги мира ради того, чтобы побыть с тобой одну ночь? Нет… Хотя бы десять минут. — служанка оторвала взгляд от светильника, потрясено уставилась на него. — Я мог бы хорошо позаботиться о тебе, Морена. — его голос изменился. — Тебе больше не пришлось бы быть служанкой. Вместо того, чтобы намывать полы, возиться с тряпками и стирать чужое белье, ты могла бы иметь свой дом, личную прислугу и деньги. Много денег. Будь я твоим покровителем, ты бы ни в чем не нуждалась. Я был бы к тебе более чем щедр.        От того, как он прямо заявил о своём желании сделать её любовницей, ей потребовалась минута, чтобы придти в себя от шока. — Мне ничего из этого не нужно. — произнесла Морена едва слышно, даже на секунду усомнившись, что сказала это вслух. Затем, поклонившись, продолжила: — Мне лестно… Андо-сан, я крайне  польщена, что вы находите меня достойной того, чтобы опекать меня в качестве моего данны, но мой долг — служить Йонебаяши. Сожалею, что не могу служить вам иначе, как члену клана, но позвольте принести пользу по-другому. Я буду присматривать за вашим домом, заботиться о вас, госпоже Арисаве, и о ваших детях. Ведь кто-то должен делать это… Я хорошо исполняю свои обязанности служанки. Вы можете обращаться со мной как вздумается, но я не могу быть вашей… — … любовницей. — закончил Андо с глухой усмешкой. — Тебя очень сложно соблазнить, не так ли? — Прошу прощения, господин, но это тут совершенно не причём. Если вы желаете, я найду для вас приятную женщину, которая скрасит ваш отдых и доставит вам удовольствие. Она сделает для вас всё что угодно. Уверяю, вы останетесь довольны.  — Я бы и без твоей помощи нашёл себе девку, которая раздвинула бы передо мной ноги, не успей я закончить говорить «покровитель». — и спросил вдруг, причём совершенно спокойно. — Я тебе настолько неприятен?          В детстве Морена резала в глаза всё, что думает. Сейчас ей было это не под силу.  — Ни в коем случае. — Тогда объясни мне причину отказа. Тебе что, не хочется другой жизни, кроме как быть прислугой? Многие служанки умерли бы на месте от радости, если бы им предложили быть любовницей.  — Уверена, это так. Вы очень щедры. Но я всегда старалась делать всё, чтобы избежать этого. Кто-то может продавать себя за деньги, но я не могу. Будь я кем-то иным, а не собой, я сочла бы ваше предложение огромной честью, господин, и согласилась бы на него, но я отказываюсь. Для меня это всё равно что стать…  — Шлюхой? Шлюха мне и не нужна. Если бы я нуждался в той, от которой требовалось бы только ублажать меня в постели, то я бы выбрал кого-нибудь поопытнее, чем ты. Я хочу, чтобы ты посвящала всю себя только мне: встречала у порога, готовила еду, подавала сакэ, развлекала меня болтовнёй, стихами — словом, делала всё, что делает женщина для своего мужчины. Взамен я буду полностью содержать тебя и обеспечу куда более достойные условия жизни, чем те, что у тебя сейчас.  — Простите, но я не вижу разницы, Андо-сан.  — Другой мужчина заплатит меньше, чем я.  — Поймите же… Дело вовсе не в том, сколько вы заплатите, а в том, готова ли женщина принять его цену…  — Значит, ты не готова?  — Простите меня, господин, нет.        Несмотря на ущербное происхождение, на статус прислуги, что делало её положение рабским, в ней было не пойми откуда взявшееся достоинство, которое не позволит легко её сломить.        Не дыша, Морена посмотрела ему в лицо, пытаясь угадать по его лицу, разозлился он или нет, а если разозлился, то что будет дальше. В следующий миг Андо взял её руку. Она думала, он собирается поцеловать её, но он только поднес её к лицу, вдохнул мускусный запах кожи с терпкой ноткой какой-то травы или пряности.  — Я уверен, тебя не раз искушали предложением покровительства. Что тебе предлагали такого, чего не могу предложить я?  — Вы считаете, что я в настолько унизительном положении, что готова продать свое тело, лишь бы мне жилось получше? — резко вырвалось у неё. —  Я предлагаю тебе уговор, и спрашиваю, что другие мужчины предлагали тебе, чего ты не получишь от меня.  — он заправил волосы ей за ухо, провел тыльной стороной кисти до конца пряди, лежащей на плече, накрутил на указательный палец и, пока ждал от неё ответ, поглаживал между пальцами. — Вы не сможете дать мне то, что мне нужно. — Ты сомневаешься в моих возможностях?        Она столько лет служила этой семье, что в чем не приходилось ей сомневаться, так в возможностях клана Йонебаяши: они могли купить что угодно и кого угодно, обанкротить преуспевающую корпорацию по щелчку пальцев, стереть в порошок репутацию самых влиятельных лиц в стране, любого политика или бизнесмена, который имел глупость вставлять им палки в колёса.  — Ни в коем случае.  — Чего ты хочешь?  — Андо-сан… — Почему ты такая гордая? — спросил он испытующе.  — Прошу извинить меня, господин, если я была груба, я не заслужила такого…  — Я знаю! Никто из женщин не заслужил!  — Андо хохотнул. — Не ожидал, что мне придется уговаривать чамарку стать моей любовницей! И не припомню, когда мне в последний раз вообще приходилось выслушивать столько раз чей-то отказ. Но так уж вышло, что я хочу только тебя. Есть ещё какие-то причины, более вразумительные, почему ты отпираешься? Тебя смущает, что я женат? В этом, что ли, проблема? — Морена даже не знала, что ответить и к своему стыду поняла, что ни разу не подумала об Арисаве — когда беда упала на её голову её волновало лишь то, как выпутаться из положения. — Конечно, я не разведусь. Об этом не может быть и речи. Однако мой брак не препятствие. Тебе нечего опасаться. Если о нашей связи узнают, при наихудшем раскладе будет опозорена только моя репутация.         Его рука скользнула вниз по плечу. Никакой реакции, но даже сквозь шершавый лён косодэ чувствовалось, как её мышцы окаменели.       Внезапно Андо схватил за ладонь, рывком притянул и плотно прижал к своему паху, и она почувствовала вздыбленный, тяжелый от крови... У неё сорвалось дыхание, кровь бросилась в щеки.  — Чувствуешь, как я тебя хочу? — выдохнул он. — Ни одну женщину, как тебя… Никого никогда так не хотел. — крепко держа, он накрыл её прижатую ладонь своей рукой и настойчиво двинул ей — сперва пальцами, потом всей ладонью по твердому, напряженному стволу. Морена слышала, как он тяжело дышит, чувствовала, как его пробирает от едва сдерживаемого желания взять её прямо на полу. — Пожалуйста… — выдавила она. — Пожалуйста, прошу вас, не надо. Я умоляю вас.        Она не знала, как ей удалось выговорить эти слова сквозь оцепенение. Пот ручьем бежал у неё по спине, загривок и шея были мокрыми. Когда её в детстве хлестали розгами или палкой во время наказания, она никогда не просила о жалости, какой бы ни была боль, даже когда всё тело от ударов горело заживо. Но это было в сто раз хуже. Ещё немного, и начнёт рыдать и умолять её отпустить. Неужели он всё-таки передумал и решил получить то, что так хотел? Слова всего лишь слова, в конце-концов. Её отказ — пустой звук! Ошибкой было мыслить в отношении таких людей, как Андо, категориями морали. Такие, как он, с самого рождения привыкли получать то, чего они хотят — или добиваться этого силой. Но взывать к его милосердию — это всё что ей оставалось в её положении. К благоразумию и смысла не было: он не брезговал завести в любовницы чамарку, зная, к тому же, что эта связь незаконная, но прямо заявил, что для него это не имеет значения.       Приложив всю силу воли, Морена заставила себя поднять голову,   посмотреть ему в глаза. — Если у тебя с моим братом такие чудесные отношения, почему же Ринтаро после похорон Инумацу не забрал тебя с собой в Уракамэ?  — Ч-что?… — прохрипела Морена. Вопрос застал её врасплох. Ей стало не по себе. Живот скрутило, по телу пробежали мурашки от дурного предчувствия. — О чём вы, Андо-с…        Он схватил её за горло. Морена вытаращила глаза. Руки взметнулись к шее, вцепились в его пальцы, чтобы защитить шею. Ногой задев столик, она сбила с него чашки. Сакэ разлилось по татами. Она открывала рот, пытаясь глотнуть воздуха, царапала его руки, но не могла дышать — тот держал её и только крепче сдавливал горло одной рукой. Перед глазами темнело, предметы теряли свою четкость, сердце стучало во всем теле набатом, Морена только его и слышала, изо всех сил цепляясь за угасающее сознание. Из глотки вырывались хрипы.       Не ослабляя хватку, Андо рывком подтянул её к себе, беспомощную, едва дышащую, и оказавшись вплотную с её побагровевшим лицом, процедил:  — Если я узнаю, что ты шпионишь... Получу хотя бы одно доказательство, что ты вынюхиваешь для Ринтаро, как натасканная шавка, я лично засуну тебя в такое место в Шионе, что ты будешь до конца своей убогой жизни жалеть о том, что моя рука сейчас не сломала тебе шею. — говорил он отрывисто, всё тише и тише, сжимая руку. В глазах вспыхнул пурпурный свет. — Тебе это ясно?  — Андо-с-сан… — засипела Морена, ни живая ни мёртвая от страха. — Отвечай. — налитые кровью голубые глаза вонзились в неё, словно ножи; воздуха не хватало, становилось нечем дышать. — Ты поняла меня?       Не имея сил говорить, Морена кивнула. В ушах стоял звон. Андо опустил руку и отвернулся; глотая воздух, она, отпрянув от него, рухнула на татами. Морена захлебывалась воздухом, её мелко трясло с головы до ног. Голова кружилась, грудь ходила ходуном, старый лён застиранного косодэ трепетал в такт загнанному дыханию. Ладонь взметнулась к горлу, обхватила место, где секунды назад была его ладонь — то ли убедиться, что её ничто больше не держит, то ли унимая рвущую глотку боль; теперь её душил только страх. Не обращая внимания, Андо потянулся к бутылке и плеснул в чашку сакэ.  — Это было предупреждение. Запомни его. — бросил он, едва взглянув на неё. — Пошла вон.  — Если я в-вас чем-то оскорбила… — глотая ртом воздух, Морена кое-как сумела разлепить онемевшие губы. Голос её подводил. Помолчав несколько секунд, ей удалось усмирить дух и продолжить. — Прошу вас, простите меня.        Он промолчал, поднес к губам чашку. В глазах у неё прояснилось, но расплывчатый силуэт качало. Глотку изнутри словно исполосовали лезвиями, даже слюну было больно — всё равно что  глотать осколки стекла.  Ясность мысли вернулась к ней. Нужно срочно исправлять ситуацию. Нельзя оставлять всё вот так, как сейчас. Морена напрягла весь свой ум, придумывая, что сделать, чтобы стереть этот момент. — Господин Андо, молю простить мне мои ошибки. — она заставила себя произнести все это едва слышным, покаянным тоном. — Уверяю, у меня никогда не было злого умысла по отношению к вам. Очевидно, я сделала или сказала что-то не так, раз дала повод подумать о вероломности. Позвольте узнать, где я допустила оплошность, раз вы решили, что я шпионю за вами, чтобы больше её не повторять?        Служанка поклонилась и, казалось, едва сдерживала слезы. Её голос подрагивал; услышав его, любой, даже самый свирепый и сварливый мужчина сразу бы успокоился, пребывай он в самом плохом расположении духа.  — Хм… — Андо немного остыл. — Это не важно.   — О, нет, нет, прошу вас, скажите мне, где я провинилась! Мне очень стыдно за своё поведение. Я испортила вам вечер, нарушила ваш покой, я такая глупая, раз даже сама не понимаю, где мой промах. Конечно, нет ничего удивительного, ведь я служанка.  — Ладно! — гаркнул он. — Я принимаю твои извинения.  — Благодарю вас, господин.— она ещё раз согнулась в поклоне, всё еще мужественно сдерживая слезы. — Позвольте мне как-то загладить свою вину. — добавила она заботливо.         Заботливо. После того, как он её чуть не задушил, ей удается сказать что-то заботливо. Женская слабость и самобичевание подействовали на него. Андо взглянул на неё. Зеленые глаза блестели от слёз. Её хрупкое совершенство, утонченное изящество заставили его почувствовать себя грубым и неотесанным мужланом.        Морена почти убедила себя, что буря почти миновала — но это были лишь первые капли дождя.  — Ты там, вроде, говорила о том, что готова быть служанкой в моем доме. Прислуживать моей жене и детям. Так или нет?         Морена замерла. — Я никогда не говорю того, что не могу исполнить.  — В сентябре, когда мы покинем поместье, ты поедешь с нами, — сообщил, больше не смотря на неё. — Ясно?         Тишина.  — Как скажете, господин,  — ответила она недрогнувшим голосом. 

      Взяв поднос с пустыми бутылочками из-под сакэ, Морена вышла из покоев. Её трясло, дышать было тяжело, она то и дело сглатывала — как будто рыбья кость застряла в горле. Горло горело огнем. С трудом удерживая поднос в дрожащих пальцах, она быстрым шагом завернула за угол, поставила его на татами. Боль в груди, слабость и головокружение обрушились на неё неожиданно. Её покачнуло в сторону; Морена привалилась плечом к стене, едва не осев. Зажмурившись, постояла, прошлась туда-сюда, вспоминая, как правильно дышать, чтобы угомонить боль, но та не унималась. Потом скомкала косодэ, заткнула им себе рот и закричала.        Через минуту она взяла в руки поднос и направилась на кухню, делая всё что могла, чтобы отсечь мысли об Андо, но как только дошла до середины коридора, услышала голос, зовущий из-за фусума. За ними находились покои Арисавы.         «Эта ночь не кончится. Никогда не кончится» — в отчаянии подумала Морена, и раздвинула сёдзи — у неё не было права игнорировать приказ.        Оставив поднос за порогом, она пересекла порог спальни — роскошной спальни: с кроватью под балдахином, огромной, как корабль, и туалетным столиком с множеством флаконов из матового стекла. Арисава, в шелковом пеньюаре с вышитым узором лотосов и водяных кувшинок, плавающих среди ряски в пруду, который имитировали пронизывающие шелк голубые нити, сидела за трюмо и, глядя в зеркало, прочесывая мягкой щеткой распущенные волосы, прядь за прядью. Очень красивая женщина. Ни возраст, ни роды троих детей не отразились ни на лице, ни на фигуре: ни морщин, ни располневшей талии. Кожа у неё лоснилась, а глаза с огромными зрачками были чёрные-чёрные, а веки влажные, воспаленные, словно у подопытного кролика — у той была привычка дергать свои ресницы.       Морена почувствовала неприятный запах, обвела взглядом спальню и заметила стоящие в вазе подзавявшие лилии со склоненными кремово-белыми головками. От них шел приторно-сладкий, затхлый аромат, как с увядших венков на свежей могиле. Печальный вид. Потом ей бросилась в глаза мутная, тинисто-зеленая вода в вазе. С нарастающим недоумением Морена перевела их на незаправленную постель, подсохшую икебану в токонома, слой пыли на зеркале и переброшенное через ширму белье, и поняла, что тут не убирались по меньшей мере неделю. Слуги не могли забыть наводить здесь порядок.  — Да, госпожа? — отозвалась Морена хриплым шёпотом, избегая отражения Арисавы. Свет от лампы над ним бил ей в глаза, и Морене только и хотелось поскорее добраться до домика прислуги. Голос у неё звучал как во время дифтерии, когда в горле нарос круп, и воспитатели заставляли её кашлять, чтобы она не задохнулась.          Арисава обернулась к ней. Морена опустила взгляд  и сама себя устыдилась. Сакэ, разлитое из упавшей чашки, когда Андо взял ее за горло, попало на юбку.  — Лапочка, ты не могла бы принести мне чай? — попросила Арисава, рассеянно улыбнувшись. — Сейчас ещё так поздно, но что-то мне чая захотелось… — С мелиссой, госпожа? — не поднимая взгляд, уточнила Морена.  — Да, с мелиссой, большое тебе спасибо. Только не слишком крепкий, а то я не усну.         Это был странный комментарий, потому что Арисава не ложилась спать раньше шести утра, и поэтому слуги никогда не готовили на неё завтрак.          Морена, поклонившись, очень медленно, как сомнамбула, развернулась, вышла из спальни, подобрала возле сёдзи поднос и пошла на кухню. Часы показывали без пяти полночь. Сполоснув посуду, она поставила её сушиться на мойку, взяла из ящика гайвани, прокипятила и достала коробку с листьями мелиссы и мёд. Арисава пила только слабо-слабо заваренный чай, чуть ли не на одной чаинке, где вкуса мелиссы как такового практически не было, а вода едва окрашивалась в желтоватый цвет. Эту технику она знала, и из любопытства как-то раз сделала себе этот чай — всё равно что пить пустой кипяток.         Чай пришлось заваривать дважды — в первый раз, стоя над гайвани, Морена так ушла в себя, что пропустила время, когда чай приобрёл темно-желтый оттенок. Очнувшись, выругалась, выплеснула напиток в раковину, заварила ещё раз, выждав буквально несколько секунд, после чего и пошла наверх.   — Ах, вот спасибо. — Морена поставила перед ней чашку. — По-моему, он всё-таки чересчур крепкий... — протянула та, сделав глоток.         Чёрт побери.  — Простите, госпожа, давайте я переделаю. — Нет, нет… Ничего страшного. Не утруждайся. Не хочу тебя лишний раз гонять… Я и этот допью потихоньку. —  вздохнула она, и её пальцы запорхали вокруг глаз. Коснувшись век, она одумалась и положила руки на колени.  Беспечность в голосе была столь безоблачной, что Морена, покосившись на трюмо, заставленное не только склянками с уходовыми средствами, пудреницами, флакончиками с духами и баночками без этикеток, догадалась, не уснёт та вовсе не из-за «чая». Таблетки здесь присутствовали точно — от этой женщины все словно отскакивало.        Она уже собралась уходить, как Арисава произнесла:  — Кажется, мне что-то в глаз попало... Ты не могла бы посмотреть?  — Конечно. Наклонитесь, пожалуйста. — согнувшись, чтобы получше разглядеть слезящийся глаз, Морена протянула к ней руку, мимолётно поймав своё отражение в зеркале — на её лице было выражение потерянности и покорности, похожее на выражение умной собаки, когда она виновата. От неё разит сакэ, пахнет её мужем, его одеколоном. Морена сжала пальцы в кулак, не смея коснуться её рукой, которую тот клал на свою твёрдую от возбуждения плоть, чтобы она убедилась, как он хочет её, и чувствовала себя грязной, испорченной, непорядочной. «Шлюха». Морена почувствовала это слово также, как если бы его вырезали на коже, подобно её шраму — оно было тяжелым и липким. Учуяла ли Арисава от неё знакомый аромат? Трудно сказать — эта женщина всегда избегала любой ситуации, которая может причинить ей неудобство.  — Спасибо большое, — её улыбка замерцала, как свеча на сквозняке, то появляясь, то пропадая, быстро-быстро. — Ты славная девочка.  — Н-нет, я… — Морена, стушевавшись, отдёрнула руку, её взгляд упал на чёрно-белую фотографию в округлой рамочке из антикварного серебра с резным орнаментом, и сразу узнала её мать, Кирару. Морена пришла в поместье через три года после смерти старшей дочери Киямы Йонебаяши, и память о ней была ещё свежа в умах слуг, которые отзывались о ней не иначе, как о старой злобной ведьме. Кирара со своим супругом, Накамура, жили в старом родовом поместье клана в Учитаке, недалеко от Тансена, но часто приезжала в родной дом и со слов Нанао, даже после замужества вела себя в нём, как хозяйка:         «У-у-у, милочка моя! Та ещё тетка была. Жуткая, просто жуткая! Ты б её видела. Настоящая мегера! Сварливая, жадная, взбалмошная карга. Била слуг за каждую провинность, причём каждого наказывала сама — у неё в комнате лежали розги. Поводы для наказания были какие хочешь, могла избить хотя бы за улыбку я её присутствие. Одной служанке, говорят, руку сломала, когда та нечаянно разбила тарелку, а своим личным служанкам отрезала волосы за проступки, но никто ей слова не смел сказать. Пока Кирара тут жила, то всем распоряжалась, и все вздыхали с облегчением, когда она возвращалась обратно в Учитаке. Честное слово, Рени, все радовались, когда она отправилась на тот свет, даже её муженёк, а её слуги чуть не рыдали от счастья. Когда Кирара приезжала в поместье, то всегда жила с Арисавой одной комнате, и в это время прямо-таки клещами в неё вцеплялась, даже на внуков не обращала внимание. Понимаю, Арисава её дочь, и старуха, по ней, наверное, скучала, но лично мне всегда казалось это диким. Раз она была так привязана к ней, странно тогда, что она выдала её замуж, когда Арисава ей ещё в пояс дышала, тебе не кажется?».        Маленькой Морена представляла себе Кирару эдакой уродливой горгульей: крючковатый нос, длинные ногти, длинные седые волосы вдоль спины, пока однажды, когда её учили, как чистить фарфор, не наткнулась на портрет в покоях господина Ринтаро, была страшно удивлена, когда увидела не страхолюдину, а довольно привлекательную, статную женщину с породистым лицом, светло-русыми волосами, собранными в косу, узкими сизыми глазами, морщинками в уголках глаз и вокруг рта на восковидной, как у резиновой куклы, коже. Но от фотографии веяло жутью: то ли от пронизывающего взгляда, то ли её позы, в которой сидела Кирара, в осанке и руках — в лежащих на подлокотниках богатого парчового кресла, ощущалось какая-то зловещая оцепенелость, как от зверя, застывшего перед прыжком.         Выдавив из себя нечленораздельное «Доброй ночи», Морена чуть ли не выскочила из покоев Арисавы.       Она шла по безмолвной чёрной пустоте галерей поместья, но в этой бездне имелось и утешение в форме тишины и одиночества. Расставив посуды из мойки по местам, Морена тщательно протёрла раковину и столешницу до блеска, и ещё с минуту просто стояла, оперевшись на неё обеими руками. Снаружи слышен был треск цикад. Где-то часы пробили полночь. Падая с ног от усталости, она дошла до двери, взялась за ручку, чтобы расстелить свой футон в комнатке размером в восемь татами рядом с похрапывающей Нанао и провалиться в сон. Но на самом деле Морена бы с радостью вышла отсюда, прошла мимо жилого дома для слуг и шагала бы, не останавливаясь, несколько дней, несколько месяцев, пока не дошла бы до каких-нибудь дальних берегов, где могла бы бродить в одиночестве, читать книги и решать кроссворды.       Что-то заставило её отпустить ручку, отвернуться и подняться на второй этаж. Пересекая коридор, она с каким-то облегчением отметила, что не слышит ни единого звука, приоткрыла сёдзи и заглянула внутрь комнаты.        В спальне было темно, только светились красные цифры будильника. Час ночи. Луна сияла сквозь дыру в грозовых облаках, рваные края которых были залиты мертвенно-белым, ослепительным светом. Над изголовьем, привязанный за бечевку, на петельке покачивался маримо, связанный из махровой пряжи, с оберегом, который монахи заговорили молитвой в храме, чтобы тот отводил дурные сны. Рика спала, сопя и еле заметно подергиваясь во сне — свернувшись клубком, такая маленькая, жалкая под стеганым одеялом. Под закрытыми веками хаотично двигались глаза, под бледной кожей просвечивались голубоватые венки. Морена увидела, что та прижимает к себе боккэн, который казался слишком большим по сравнению с ней самой. Щека покоилась на древке, руки, притиснутые к горлу, вцепились в рукоять так, словно с твердой верой, что меч её защитит. Морена знала, что подобная убежденность рождается бессознательно, из беспомощности — когда нужна какая-то опора, за которую можно ухватиться.         Служанка не стала забирать боккэн у неё из рук и вместо этого пристроилась на краешек кровати, и вспомнила день, как впервые встретила Рику. Каково же было её удивление, когда открылись сёдзи и перед глазами появился ребёнок — гораздо младше всех воспитанников, что до этого приезжали в поместье, сущая крошка, на вид лет семи, не больше. Как правило детей из храма Шинкогёку забирали в возрасте двенадцати-тринадцати лет, когда ребенок формируется как личность и можно было оценить характер, степень его зрелости, целеустремленность, силу воли, а зачатки его способностей становились видимы для окружающих. Но выяснилось, что новой воспитаннице девять, а не семь  («Вообще-то, мне уже девять» — у Морены вырвался смешок, вспоминая, как та скуксилась, будто её обозвали малявкой), которая тут же огорошила её тем, что Морена получила своё имя в честь богини весны и плодородия.       «Не лучше ли было бы, останься ты в храме?…».  — Морена-сан?… — раздался сиплый голосок из-под вороха подушек и одела. — Что случилось?         Морена, вздрогнув, пришла в себя. Приподнявшись на локте, с заспанным видом, Рика, клюя носом, смотрела на её мутным взором. На щеке краснел след от боккэна. Взъерошенные волосы, чернее сажи, делали её похожей на подбитого воронёнка.        Морена слегка покачнулась, точно призрак, раздумывающий, не пора ли исчезнуть. Осталась.  — Нет-нет... — с поспешно натянутой улыбкой. — Просто решила тебя проведать. На всякий случай, а мало ли... Спи, кроха.        Подобной безотрадной улыбки у Морены Рика ещё не видела — губы улыбались, а в глазах — глухая безысходность. Служанка в целом редко улыбалась — настолько красноречивы были её глаза, осанка, точно выверенные движения.         Рика потянулась к ней. Пальцы сжали её руку, и Морена крепко стиснула их в ответ, коснувшись запястья — биение пульса заходилось птичкой, попавшей в клетку. Испугалась, подумала Морена. Но затем, когда в окно проник свет, исходящий от выглянувшей за сизыми облаками полной луны, упав на лицо девочки, она поняла, что ошиблась. Пронизывающий взгляд серых глаз изучал её лицо, прощупывал все его черточки в попытке узнать причину лежащей на нём печали, в глазах  — всеохватный вопрос, тревога без конца и края. Рика была наделена особой чуткостью: ей удавалось замечать тонкую грань, отделяющую, к примеру, негодование от бешенства или тревогу от печали, а в молчании слышать невысказанное.  — Вас кто-то обидел?        Обескураженная пауза. Последнее слово прозвучало веско, тяжело, и ей представилось, что оно упало в подушку, как увесистый камень, и оставило глубокую ямку. Морена разразилась хриплым утробным смехом. От такого рокота Рику пробрал озноб. — Нет, кроха, меня никто не обижал. — сказала Морена, понимая, как неубедительно звучит её голос, и ненавидя себя за это. — Честно? — прозвучало недоверчиво. Рика подобралась на постели, пробуравливая её испытующим взглядом; душа у неё была не на месте: — Это Яцуя?         «Что бы мне с ним вытворить? Вырвать ему ноги?» — было написано поперёк её лба.  — Нет. — А кто? Кто вас обидел?         Рика как почувствовала, что она собирается солгать, и не дала ответить, сказав: — Морена-сан… Вы простите, что я скажу, но вы выглядите так, будто на вас небо рухнуло. Что стряслось? Что-то плохое?! — Рика заговорила резко, словно тряся её за плечи. — Морена-сан!   — Ничего не стряслось, кроха. Всё в порядке. — вырвался у неё тяжелый выдох. — Думаю, я просто устала... Это всего лишь усталость. Не переживай. День выдался какой-то тяжеловатый… Мне надо отдохнуть и всё снова будет хорошо.       Морена повторяла: «Всё хорошо, всё в порядке». А потом поняла, что ей с рождения не было ни хорошо, ни в порядке она не была.       Рика, покусывая губы, насупилась. Что-то определено произошло, и ей было неприятно, что Морена не открывается ей, держит правду в себе. Так ли нужно было к ней приставать? Они обе знали, что отстраненность и молчание — элемент власти для того, кто чувствует себя бессильным, но не хочет выглядеть слабым.       Девочка погладила её по ладони. Сочувствие. Оно трудно выражается словами: её голос робок.  — Если не хотите рассказывать, не надо, я не буду заставлять. Но, Морена-сан, вы сами говорили, как плохо держать всё в себе.  — Неважно я, однако, придерживаюсь своих же советов, — отозвалась служанка, усмехнувшись. В голосе болотным огоньком — крохотным, но ярким — вдруг промелькнула прежняя смешливость, — Простишь меня?  — Прощу. Если вы позволите себя обнять. — и, подняв палец вверх, — Мама говорила, что когда человеку плохо, объятия напоминают, что тот, кто рядом, хочет ему помочь, и ему становится лучше.        Еле заметно кивнув, она развела руки в стороны и подхватила девочку; та бросилась к ней в объятия и обвила её, как обезьянка, уткнувшись ей в шею, покрытую липкой испариной.       Едва почувствовав, как к ней прижимается детское тельце, тёплое дыхание на шее, худенькие руки, обвивающие плечи, Морене почему-то захотелось плакать. Веки зачесались, стали зудеть, и из глаз, которые были начисто сухими несколько лет, просочились слёзы. Запрокинув лицо к потолку, Морена быстро-быстро заморгала, чтобы не позволить им скатиться, но когда опустила, Рика вырвалась. Увидев солёную влагу, наполнившую её глаза, подрагивающую, как вода в переполненном стакане, девочка разволновалась, засуетилась и принялась с ней нежничать — бережно вытирала ей слезы с щек, ворковала на ушко успокаивающие слова, как маленькой. — Ну что вы, Морена-сан! Ну что вы… — Рика порывисто притиснула её голову к своему плечу, погладила её по макушке растопыренной ладошкой. — Не переживайте, что бы там ни было, всё обязательно будет хорошо. Не надо вам плакать, от слёз только голова разболится. Знаете, как у меня голова болит, когда я плачу? Ужас как, не передать словами!       Вот так зрелище, уныло подумалось Морене: ребёнок утешает взрослого… — Морена-сан, я давно хотела сказать, от вас всегда очень вкусно пахнет. — сообщила Рика. — Это что?         Морена посмотрела в упор на ребёнка, прижатого к груди.  — Отдушка. Я пользуюсь детской присыпкой. Из-за возни с посудой кожа на руках трескается, только присыпка и помогает.  — А-а… Ой, погодите, — девочка выкрутилась из рук, потянулась к прикроватной тумбочке, дёрнула за шнур ночника и спрыгнула с кровати. — Погодите, сейчас, секунду… Я, правда, хотела, чтобы они сперва засохли, ну да ладно, думаю, ничего страшного, если вы увидите его свежим… — Свежим? — переспросила Морена непонимающе.        Опустившись на колени, Рика залезла  под кровать и вытащила коробку от менганэ и перчаток, после чего села рядом и положила на колени. — Морена-сан, пожалуйста, сядьте у зеркала. — попросила Рика, помахала рукой. — Садитесь, не бойтесь.        Морена не стала задавать вопросов и сделала то, что от неё просили: подобрав складки застиранной юбки, опустилась на колени перед зеркалом, оцепенело глядя куда-то в нижний угол, чтобы не видеть своего проклятого лица, которое приносит лишь одни беды. Какое-то время за спиной слышалась возня, и её головы вдруг что-то коснулось: шуршащее, невесомое, пахучее... Морена подняла взгляд на свое отражение.  — Боже правый…        Морена застыла, глядя в зеркало во все глаза, напрочь лишенная дара речи. На её волосы был возложен венок из цветов: желтые, густомахровые сумирэ, пышные бутончики маргариток, медуниц с игривыми, воланистыми лепестками, будто оборки от платьев, и примул с красными гроздьями нандины, заплетенные в ветви колючие тёрна.  — Вам нравится? — спросила Рика застенчиво. — Помните, перед королевской свадьбой вы позволили сделать вам причёску? Я тогда подумала, что в ваших волосах лучше всего будут смотреться живые цветы. Но свежие пачкают волосы, они все были бы в пыльце, и я решила сделать вам венок из сухоцветов. Он и держится крепче, хотя сыпется немного… — она смахнула с её плеча упавшие лепестки. — Я успела его только где-то дня четыре подержать на солнце, хотела отдать попозже, когда он бы полностью высох. Но свежий, наверное, тоже смотрелся бы красиво?… Ну вот, теперь я не знаю, как надо было лучше сделать! Вам бы какой понравился больше, сухой или свежий?   — Любой. — прохрипела  Морена, коснувшись цветочного венца на голове. — Любой.       Стоя за спиной, Рика любовалась ей через зеркало своим непостижимым взглядом. — Как же вам идёт, Морена-сан! Знаете, я думаю, вас не просто так назвали в честь богини. — Мне приятно, кроха, но, к сожалению, я не могу похвастаться божественным происхождением.  — Тогда… Хм-м… Раз так, то вы — Елена Троянская! — объявила Рика после непродолжительных раздумий. — Афродита выбрала её, потому что посчитала прекраснейшей из всех смертных дев. Недаром же из-за неё началась война!       Морена порадовалась, что в комнате темно, что лунный свет, проникающий через окно, был тусклым, зыбким, и скрыл то, как жаром полыхнуло её лицо, как смущение щедро окрасило кожу.  — Перестань, — пробормотала она.  — Морена-сан, вы себя недооцениваете. — скрестив руки на груди, Рика неодобрительно покачала головой, но прозрачно-серые глаза почему-то посмеивались над ней. — Вы же не стесняетесь своего шрама? Поверьте, он вас ничуть не портит. — её голос запнулся, и вновь зазвучал уже с виноватыми нотками: — Простите… Простите, пожалуйста.  Я знаю, что он на вашем лице не случайно. Он у вас с детства?  — С рождения. Это доро-мон. На третий день всех новорождённых детей из низшей касты клеймят доро-мон.  — Чтобы все знали, что вы чамар?  — Да.  — Поэтому чамары практически не выходят из Шиона? Потому что из-за приметного шрама люди их сразу узнают и будут сторониться? — В лучшем случае.        Комната погрузилась в непоколебимую тишину. Рика села перед ней, подняла голову, взглянула ей в лицо.  — Морена-сан… Я могу?…        Не дожидаясь окончания, Морена кивнула, догадавшись, о чем та её сейчас попросит.         Рика придвинулась ближе.  Морене пришлось наклониться, чтобы коснуться щекой её ладони. Едва касаясь пальчиками, словно под её прикосновениями лицо может треснуть, и оно расколется, рассыпется на кусочки, девочка провела линию сначала по одному рубцу, потом по второму: двигаясь по лбу, затем вниз, задевая бровь, пока не дошли до глаз. В них можно было увидеть молодую листву, зеленеющую поздней весной, которая ловила робкие, сияющие лучи, подаренные утренним солнцем. Ресницы, золочёные, будто припорошенные пыльцой, затрепетали, когда веки сомкнулись. Рика водила кончиками пальцев по щеке, отмечая про себя, как меняется рельеф. Здесь, возле носа, где кожа забрызгана тёмно-коричневыми крапинками, кожа восхитительно шелковиста, но если провести чуть левее, структура меняется, становится более выпуклой, шершавой, как наждак, а потом, минуя бугристость — снова ощущаешь шелк.       Шелк и наждак. Наждак и шелк.       Раньше ещё никто не выражал желание коснуться её шрама. Какое-то время назад Морена сама испытывала к нему отвращение. Безобразный — вздутые над кожей рваные рубцы цвета дождевых червей. Человек, оставивший их, не пожалел сил, чтобы вонзить лезвия глубоко, постарался, чтобы порезы, даже после того, как заживут, ничем нельзя будет скрыть. Цубаки говорила, что когда её нашли, левая половина лица была похожа на кусок гниющего сырого мяса, а тело горело в жаре — очевидно, что никто не позаботился о том, чтобы обработать раны, и в них попала инфекция. Раны были воспалены, из них тёк густой гной, а левый глаз до того опух, что все в приюте были уверены, что она останется слепой. Морена, конечно, не помнила, испытывала ли боль, но по словам воспитателей, плакала она так истошно, что её услышали среди целлофановых пакетов, овощных очисток, яичной скорлупы и прочих отходов. В приюте её выходили — заражение не успело стать слишком серьезным, чтобы её прикончить. В каком-то смысле ей повезло — её лицо могло быть изуродованным гораздо сильнее. Морена ненавидела свой шрам, но с годами примирилась с его присутствием и научилась жить с ним, словно жена с нелюбимым мужем. Не потому что тот был безобразен, а потому как едва взглянув на него люди понимали, с кем имеют дело. И всё, конец. Морена становилась бесправным существом с клеймом неприкасаемых, скот. Права человека на скотов не распространяются; шрам украл её жизнь, её личность, до конца своих дней она была вынуждена стать его заложницей.         Морена открыла глаза, посмотрела на Рику.  — Знаете, Морена-сан, на свадьбе я видела много знатных дам, но среди них не было ни одной красивее вас. Нет-нет, честное слово это так, вы уж верьте мне, пожалуйста, я вас не обманываю. Вы самая-самая красивая. Никто из них вам в подмётки не годится! Будь вы там, то затмили бы их всех! Но вот что я вам скажу — трудно будет вам найти достойного вас жениха. — с озабоченным видом говорит девочка: — Придется ему в лепешку расшибиться, чтобы вас завоевать, а потом носить на руках, осыпать цветами, кормить момодзи и каждый день благодарить небеса за то, что они послали ему вас… Ну, понимаете, да?           От этой наивности на неё накатила тоска, но от услышанного во рту стало сладко, как от спелого, согретого солнцем абрикоса. Морена по себе и по окружению в приюте знала, что в сиротстве дети зачастую становятся замкнутыми, нелюдимыми, дичились посторонних, но к Рике это не относилось. Она видела в её глазах восхищение и поистине девчоночье обожание, трогательное, которое росло и расцветало, превращаясь в цветок привязанности, прорастающий нежными лепестками сквозь детство. Девочка звала её «Морена-сан», ластилась к ней, с радостью откликаясь на ласку и заботу, чувствовала гнев за неё и пожелала отомстить. «Никто и никогда не чувствовал гнев за меня. Никто». Морена мало что знала о любви — у неё никогда не было человека, которым бы дорожила, но сейчас ей казалось, что она познает её, желанное, искреннее, бескорыстное чувство…        Тело напряглось. Её захватил страх. Она чуть было не отстранилась, но усилием воли удержала себя на месте. «Не хочу никого любить. И любимой быть тоже не хочу» — пульсировало у неё в голове в такт биению сердца. Остро, болезненно. Почему? Может, это какое-то превентивное желание сохранить себя в безопасности? Любовь ищут, о ней молят, но жизнь всегда стремится сломать, истоптать, изгадить, осквернить её, словно она не имеет право на существование. Любить так небезопасно, так самонадеянно отдаваться во власть столь капризного чувства, которое делает уязвимым и беззащитным. А в одиночестве можно быть неуловимым, как вода. «Кому как не тебе это знать?» — спросила Морена про себя, глядя на девочку. Но Рика хотела любить, и желала быть любимой, и выражала это в той откровенности, присущей только детям. — Спасибо. — отстранившись, произнесла Рика, и захихикала. — А у вас щёчки порозовели.         Она бережно сняла венок, положив его себе на колени, после чего коснулась своего лба, сердца и сделала жест ладонью в её сторону.  — Я видела уже этот жест! — воскликнула Рика. — Его показывал мальчик-чамар на фестивале! Что он означает?  — Это «ханеи». Все кто родился в низшей касте знают его. «Тебе — моя мудрость и мое сердце». Им человек благословляет другого, когда хочет выразить благодарность.  — Не грустите, Морена-сан. Когда я вырасту, то обязательно найду способ, как сделать так, чтобы вы не были чамаром. Честное слово.        Морена отвечает ей гримасой, которая не тянет на улыбку. — Мне приятно, что ты обо мне заботишься, но… Ай, ну вот. — служанка достала из кармана юбки платок. — Опять у тебя сопли потекли. Давай, сморкайся,— девочка жмурилась и морщилась, пока ей вытирали нос, но терпела, —  Давно пора поговорить с Канемаки-сенсей, чтобы тебя отвели к врачу. Тебе следует думать о себе, а не о служанке.  — Не беспокойтесь обо мне. У меня всё будет в порядке. Я сильная, Морена-сан. Я со всем справлюсь и  позабочусь о себе. И о вас тоже.  — Необязательно это говорить. — Но это правда! — запальчиво отозвалась Рика.  — Ты не сможешь ничего для меня сделать, кроха. И не надо. Моя жизнь это моя карма, и ты не будешь в неё вмешиваться. Со мной всё будет… — речь её споткнулась. — Боги знают, что делать с моей жизнью.         Наступает долгое-долгое молчание. Вздохнув, Рика на секунду прикрыла глаза, открыла их снова.  — Вы говорите о карме… Будто заслуживаете всё плохое, что с вами случилось. Но это глупо. Не может так быть, чтобы все заслуживали плохие вещи, которые с ними происходят.         Морена не могла ответить на её вопрос.  — Я часто думала об этом в Шинкогёку… И здесь, по правде говоря, задумываюсь, чем люди заслуживают смерть и боль. Что бы там не говорил Будда, вряд ли из-за того, расплачиваются за то зло, которое совершили в предыдущей жизни. Ни мама, ни Нацу с Ишидой не были плохими, и не делали никому зла… Нацу, бывало, устраивал драки в школе, пакостил тем, кто им с Ютой не нравился, а учителя от его розыгрышей на стенку лезли, и маме он хамил, не часто, но бывало… Но он ведь не заслужил смерти за это, правда? — взволнованно прибавила она, когда Морена промолчала и ничего не ответила. — А те, кто их убил, до сих пор живы, пусть и сидят в тюрьме. Но мне от этого ни капли ни легче. Это несправедливое наказание. Они живы, хоть и убили столько людей, и я не знаю, что с этим делать. Правда, совсем не знаю, как с этим жить. Вы говорили, что нужно простить, чтобы стало легче… Но я не могу. Не могу я их простить. Если даже они на коленях попросят прощения у их могил этого все равно будет недостаточно. Если карма существует, то почему всё так? — «Что сказать?» беспомощно думала про себя Морена. «Что теперь, пусть обрушится правосудие, пусть обрушится небо?».    — Бог им судья — каждому воздается и платится по его заслугам. — Нет, — отрезала девочка.  — Рика…  — Теперь у меня никого нет. Ренджи не захотел, чтобы мы жили, как семья. Ну и ладно. Плевать мне уже на это. Но благодаря ему теперь я знаю, что мне надо полагаться только на себя. Никто обо мне не позаботится, пока я сама этого не сделаю. — та, казалось, говорила не с ней, сама с собой. — И на мне ведь ещё Такахаси. И в храме остались мои друзья, я хочу им помочь, хочу вытащить их оттуда.. Поэтому я должна попасть на службу к королю. У меня нет выбора, понимаете? — Понимаю, — соврала Морена.  У нее никогда друзей не было — в приюте дети её сторонились, а в поместье клана сверстников, с которыми бы можно было завести дружбу, не было.         Минуту они смотрели друг на друга. Морена набрала полную грудь воздуха, выдохнула, привстала с затекших ног. Рика ещё совсем малютка — в девять лет дети не должны говорить подобные вещи, взваливать на себя ответственность за других, надрываться, чтобы получить будущее, в котором не придется с разбитым сердцем переживать повторение пережитого кошмара. Не много ли для ребёнка, которому пришлось слишком рано повзрослеть, у которого отняли семью, дом, всё детство? — Простите, Морена-сан. — спустя минуту раздался голос; Рика говорила уже спокойнее. — Я вас только расстроила. Пока у меня плохо получается держать их в себе… Но я учусь.— Рика сидела, скрестив пальцы на коленях, будто в молитве. — Канемаки-сенсей говорит, что нужно учиться не давать волю эмоциям. Она говорит, что мы должны уметь очищать сознание от людей и создавать внутри себя уединение, чтобы обрести в нём гармонию. К примеру, можно построить внутри себя дом. — Ты уже учишься строить его? — Да, стараюсь, но это жутко сложно... Сложнее всего, чему мне приходилось учиться. Даже тренировать каты и то легче! Иногда у меня получается его представить, но он почти сразу же исчезает. Невозможно обращать внимание на то, что видишь и слышишь! Ну или почти невозможно… Сенсей говорит, это искусство. Чтобы научиться достигать забвения, требуются годы, и ваши ритуалы и обычаи в этом помогают.  — Расскажи, какой он.  — О… — Рика приставила большие пальцы друг к другу, ускальзывая в себя. — Что ж… Он не очень большой и напоминает минка. Внутри него много-много комнат с карагами-сёдзи. Их соединяют между собой галереи, которые ведут в самую глубину, где есть комната — просторная, как додзё, только пол в ней выложен не татами, а деревом. Но во всём остальном планировка очень похожа на додзё… А во внутреннем дворе есть сад, похожий на Суккэй-эн. Это священный сад в Шинкогёку. Мне нравилось туда ходить читать и готовиться в нём к занятиям с Сейширо-саном. В нём всегда очень тихо.  — Любишь тишину?         Рика кивнула — да, правда, она любит тишину, хотя раньше об этом даже не задумывалась. — Когда вокруг слишком шумно и много людей, мне становится не по себе… Не знаю почему. Такахаси вот терпеть не может сидеть в тишине. И пяти минут не выдерживает. Ему всегда хочется о чем-то поговорить, поэтому он такой тарахтелка. — Рика говорила, а сама разглядывала её ступни, покоящиеся на татами, и маленькое пятнышко лунного света, которое, пробиваясь сквозь занавески, ложилось на её щеку.  — И что в комнате?  — В ней есть токонома, алтарь… — Морена заметила, как Рика, замявшись, будто чего-то застеснялась — и не ошиблась. — Только не смейтесь, ладно?  — Не буду, кроха, — пообещала она.  — Я… Хм. Я воображаю самурайские доспехи.  — Они принадлежат кому-то великому?  — Датэ Масамунэ. Он великий самурай периода Эдо. Его прозвали «Одноглазым драконом» из-за того, что ослеп на один глаз после того, как переболел оспой, но он был настоящим воином. В пятнадцать лет он победил в огромном сражении и подчинил себе целую провинцию! — Я знаю, кто такой Датэ Масамунэ, кроха. Я служанка, но я не безграмотная. — с усмешкой сказала Морена.  — А ещё меч… Хаккьокен.   — Родовой меч клана? — не без удивления спросила Морена. — Откуда ты про него знаешь?  — Два месяца назад, когда Гирей-сан приехал в храм, чтобы выбрать новых воспитанников, он привёз катану с собой. Он рассказал мне о том, что меч выкован двумя кузнецами-оружейниками, Масамунэ и Мурамаса. Считалось, что клинки Масамунэ символ чистоты и непорочности, они несут в себе миссию мира. Они принадлежали выдающимся и доблестным воинам. Мастер считал, что сила меча, как и сила всякого воинского искусства, может быть направлена на разрушение, но истинное его предназначение — защита и сохранение мира. За мечами Мурамаса закрепилась спорная слава кровожадного оружия с демоническим духом, которые несли зло и смерть. Мастер Масамунэ ковал мечи, бормоча молитву «да будет мир», а Мурамаса — «да будет ужас в мире». Их молитвы выкованы на лезвии. Гирей-сан тогда сказал, что его назвали Хаккьокен, потому что в переводе со старого кёцуго это слово означает «зеркало». В мече отражены мир и добро, которые проповедовал Масамунэ, и гнев с яростью, которую вкладывал Мурамаса.  —  И ты стараешься уйти туда, когда тебя что-то беспокоит? Что ты делаешь?  — Стараюсь представить комнату во всех деталях, и если получается, то просто на них смотрю. — девочка заглянула ей в глаза. — Это странно?  — Нет ничего странного в том, чтобы искать способ защитить себя от боли. Время от времени это просто необходимо — уходить от всего, что её причиняет, в одиночество, чьи стены защитят. — «Иначе люди, конечно, сошли бы с ума, поубивали друг друга — или самих себя». Морена  решила, что не стоит говорить этого вслух. — Главное не прятаться в себе слишком глубоко и надолго, иначе можно потерять связь не только с миром, но и с самой собой. — выпрямившись, Морена посмотрела куда-то над головой Рики.  — Простите, не понимаю. — её брови сошлись на переносице.  — Как же?… — Морена поскребла щеку костяшками пальцев в раздумьях, как же объяснить. — Тебе нравится читать книги о самураях и ронинах. Если бы кто-то из них сбежал с поля боя во время сражения, избегая опасности и боли, вряд ли бы ты восхищалась ими, не так ли? Понимаешь?  — Кажется, да.  — Тут примерно тоже самое. А теперь иди-ка спать, кроха. И пора нам с тобой прекращать беседы на ночь глядя.         Девочка уселась на край кровати, свесив босые ноги. Морена махнула руками, мол, ну-ка, спать, бегом-бегом, и та проворно доползла на четвереньках до подушки, забралась под одеяло. Её руки проверили, чтобы пятки были накрыты, подоткнули одеяло с боков.  — Оставить тебе ночник?         Рика отрицательно мотнула головой.  — Остаться с тобой, пока не уснешь?  — Нет, всё в порядке, Морена-сан. Я знаю, что мне не приснится плохой сон.   — Вот как? — Потому что вы были здесь. Когда вы приходите, мне потом не снятся кошмары.       Морена почувствовала, как внутри неё что-то ослабло, отпустило её, нечто до этой секунды завязанное тугим узлом.  — Спасибо… — голос звучал надломленно. — Спасибо, кроха.        Рика провалилась в сон. Морена поцеловала её в лоб, провела рукой по волосам. Потом взяла венок с края кровати, вынула из него медуницу и положила её на алтарь рядом с курильницей, где все еще стояла остывшая палочка благовоний.  — Боги, прошу, будьте к ней милосерднее после того что вы допустили. 

***

      Нельзя сказать, что она совсем успокоилась к тому времени, когда пришла в жилой домик для слуг: если бросить камень в пруд, вода еще долго продолжает расходиться кругами после того, как камень окажется на дне.        Сбросив на пороге дзори, Морена зашла в пустую кухню, положила венок на стол, свернула волосы в жгут, закрутив в пучок, и открыла шкаф. У всех слуг имелась своя полка, где они могли хранить всё что хотели: рис, специи, чай, кофе, сладости. Полки были подписаны, поэтому «перепутать» свою и чужую было невозможно. Все годы в поместье Йонебаяши она регулярно становилась свидетельницей бурных препирательств, споров и скандалов, когда время от времени на кухне заводился вор и пропадала еда. Доходило того, что большая часть слуг хранила свои съестные пожитки в жилых комнатах, хотя по правилам это было строго запрещено. По утрам слуги считали содержимое своих полок, проверяя, не пропало ли что за ночь — все, кроме Морены. Её страсть к фантастически острой еде, способной прожечь дыру в животе, не давала ворам и шанса поживиться за её счёт. Однажды Нанао попробовала одно из её любимых блюд под названием дактоританг: куриное рагу с щедрой порцией гочугару, пастой из перца чили, смешанных с соевым соусом, чесноком, имбирем и кунжутным маслом. Блюдо, которое у неё вызывало лишь легкое покалывание на языке, оглушил своей остротой соседку, погрузив рот ( и слезные железы) в ад: три дня Нанао не только не могла есть и пить ничего, кроме воды и разбавленного молока, но и с трудом разговаривала до того раздутыми губами, будто их покусали пчёлы. Сакурай поверить не мог, что блюдо настолько острое: — Поверь на слово: даже в самой раскаленной сковороде у самого злобного демона ты не почувствуешь столько жара и боли.           Её полка была в самом низу шкафа рядом с плитой, забитая сухой лапшой, токпокки с острым перцем чуньян, латяо и рисовыми клецками. Взяв упаковку лапши со вкусом с кимчи и кочудян, Морена вытащила приправы, бросила лапшу в тарелку, залила кипятком и поставила на стол завариваться, заварила мугича и села за стол. Пережевывая пищу, она смотрела на предметы перед собой: банка с кокейча, соевый соус, банка сухого спирта, паста из бобов анко. На подоконнике телевизор, над ним на пробковую доску пришпилен график, когда кто смотрит свои любимые передачи. Завтра очередь Нанао. Соседка много раз без успеха пыталась приохотить её к какой-то мыльной муре под названием «Воспоминания Хироги», но, увы, ей было не под силу разобраться в перипетиях сюжета: дамы пьют шампанское, сверкая бриллиантами на пальцах, и одновременно изменяют мужьям, или мужья изменяют им, кого-то убивают, амнезия у героев и снова супружеская неверность.       Острая лапша не смогла перебить вкус сакэ — Морена всё ещё ощущала его во рту, и наверное, впервые в жизни испытала желание налакаться до беспамятства. Алкоголь слугам хранить было запрещено, но почти наверняка где-то можно было найти запрятанную бутылку самогона или дешевой браги из риса.        Доев, Морена сполоснула тарелку, поставила сушиться, вернулась за стол, поставила на него локти и, обхватив голову руками, запустила пальцы в волосы…       Первое, что ощущается в Шионе — запах. Человеку, впервые столкнувшемуся с этим запахом, будет трудно поначалу с ним справиться. Трущобы расстилались лоскутным одеялом на несколько десятков акров к югу; этот запах царил на его подступах, и как будто был одной из составляющих воздуха — казалось, что он облепляет толстым слоем кожу, проникает внутрь, въедаясь в каждую клетку, и был олицетворением властвующей здесь жалкой нищеты. Нестерпимая вонь, исходившая от нечистот, разбросанных на многие мили вдоль берегов местной реки Ёдо, с загрязненной до бурого цвета воды, сотен помоек и мусорных свалок, гниющих на жаре, смрадом из сточных канав и отходов из канализаций смешивался с ароматами пищи, которую готовили на улицах, специй, пота от сотен тысяч тел и благовоний. После того, как человек встретился с какофонией запахов, сплетающихся в зловоние и, если повезет, смог к нему приспособиться, он сосредотачивает свой взор на открывшемся ему виде.       Вдоль Ёдо на обеих берегах тянулась нива из семи тысяч хижин и лачуг, сооруженных из кусков пластмассы и картона или циновок, натянутых на тонкие шесты, воткнутые в землю, тянущаяся дальше, чем падает глаз, в которых не было ни электричества, ни водопровода, ни нормальных туалетов. За ними — уже настоящие дома, в основном двух-трехэтажные минки, а кое-где есть и целые панельные сооружения; их начали строить двадцать лет назад, когда в Метеор потекли деньги из карманов якудза. Их фасады уродуют ржавые пожарные лестницы, сквозь которые на улицу глядят раззявленные окна и наросты подтекающих кондиционеров. Узкие проходы между домами были наполовину скрыты нависавшими над ними неровными крышами вместе с паутиной электрических проводов и кабелей, и те казались скорее пластиково-тряпочными туннелями, нежели улочками, в которых снуют люди. В них всегда шумно, всегда полно народу… и всегда стоит вонь — неотъемлемая часть Шиона.       В них всегда шумно, всегда полно народу… и всегда стоит вонь — неотъемлемая часть Шиона. Приют для сирот «Нишимачи» находился в Джундайре — в одном из самых больших и густонаселенных «районов» трущоб. На близком расстоянии он представлял собой жалкое зрелище — дом в конце переулка с фанерной крышей и двориком, откуда в дневное время доносились визги детей. Никогда нельзя точно сказать, сколько сирот живут в «Нишимачи», приблизительно около сотни, когда-то больше, когда-то меньше. Их количество зависело от времени года, вспышек эпидемий или голода.         Еды в приюте никогда не хватало — ни в худшие, ни в лучшие времена, но то лето, когда Морене исполнилось восемь лет, было самым голодным из всех, что она помнила. Воспитатели говорили, что с едой плохо из-за того, что приют не рассчитан на такое количество воспитанников — вместо десяти воспитанников в комнатах жили по пятнадцать, а то и по двадцать детей, кое-как помещаясь на ярусных кроватях, но сами обессиленными не казались. Малышам еды кое-как хватало, а вот многие из ребят постарше из-за недоедания страдали от кетоза и бери-бери. Ещё несколько месяцев назад на завтрак можно было получить рисовую кашу или даже кусочек скумбрии, но в последние недели кроме тарелки жидкого супа с картошкой на столе ничего не проявлялось. Изредка появлялось немного сушеного китового мяса, которое выглядело как высушенная кожа, хотя, Морена была уверена, кожа и то была лучше на вкус — оно было совершенно несъедобным и больше одного куска никто не мог проглотить. Часто от голода настолько мутило, что они не брезговали рыться в мусоре в поисках еды — и Морена была из их числа.         Ей восемь лет. Июль. Стоял жаркий, душный день, близившийся к вечеру. Улицы были захламлены до предела. Из верхних окон домов то и дело без предупреждения выбрасывали всякую дрянь, на тротуарах громоздились кучи отбросов, в которых пировали жирные бесстрашные крысы, а ещё целые покалеченные и нищие, сидящие на земле целыми толпами. Собаки вокруг выли, задрав головы, или рыскали в поисках съестного. Они обитали где-то поблизости на свалках, сбиваясь в стаи — днем беспрестанно лают, а ночью воют. Вечный звуковой фон сводил с ума. По улочкам табунами неслись мопеды, оставлявшие за собой дымный шлейф, мимо тарахтели повозки и тяжело хрипели лошади. Небеса над Шионом сотрясались от беззвучных раскатов грома, подрагивали неизвестно откуда взявшиеся зарницы молний.        Морена ещё утром ушла из приюта, шатаясь по Джундайре, и от голода её уже мутило. Она бесцельно бродила по переулкам, стараясь отвлечься от мыслей о еде, и дошла до Джидеф-парейдра. Район Джидеф-парейдра находился на юге, и здесь были сосредоточены все рынки и базары Шиона с сотнями торговцев, которые перехватывали клиентов друг у друга. Сотни людей бродили взад-вперед или стояли группами. Базарные улицы были заполнены зазывалами, продавцами и покупателями, изучающими, но в основной массе шумно торговавшимися за тот или иной товар. На обозрение покупателей были выложены овощи и фрукты, пряности и благовония, орехи и сладости, чай, кофе и травы, рулоны тканей от ситца и льна до высококачественного хлопка из Каваноэ и сианского шёлка; здесь предлагали драгоценности из серебра и нефрита, бижутерию из кохолонга и янтаря ювелиры, а слесари, плотники и прочие ремесленники — разнообразную металлическую утварь от керосиновых плиток до кухонных раковин, а также всевозможную продукцию из чугуна и листового металла.          Мясо и рыба продавались на отдельном базаре Чоука. Почти все рыбины лежали с вытаращенными остекленевшими глазами, рабочие носили полные корзины с улитками, морскими огурцами и маринованной чукой, расставляя их возле прилавков. Запах водорослей, соли и уксуса стоял жуткий.       Морена остановилась посмотреть, как мясник ополаскивает нож и разрезает им огромную баранью голяшку. До её носа донеслись запахи горячей еды. Желудок сжался и завыл загарпуненным китом — несмотря на то, что она была окружена людьми, ей показалось, что этот голодный вой слышат все вокруг. Потерев впалый живот под футболкой, Морена огляделась по сторонам, и ей в глаза бросились повозки, стоящие в ряд — с них торговцы продавали обжаренное на углях мясо, нанизанное кусочками на шпажки.         Мясо. Морена, сглотнув слюну, не могла оторвать взгляд от якитори, лежащих на дощечке, с кусочков , покрытых хрустящей, чуть подгорелой корочкой… От их вида и запаха у неё перед глазами всё помутилось. Рядом с повозкой стоял пузатый, вислозадый мужчина с сальными, небритыми щеками эдак лет сорока в фартуке, заляпанном жирными пятнами. Торгаш трендел со стариком, продающим рыбу у соседнего прилавка, небрежно отгоняя мясистой рукой мух, кружащих вокруг съестного. В ответ на какую-то шутку старика он захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим все его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. Прямо за его повозкой стоял стол-колода для разделки мяса, а под ним — ведро с потрохами.         Желудок снова скрутило.  Сунув руки в карманы, Морена сплюнула и стала размышлять. Умыкнуть для неё якитори была не проблема — воровать  она научилась в пять лет, когда втихую начала тырить еду с кухни, позже шарить по карманам у воспитателей в поисках мелочи, а ближе к восьми не боялась уже шнырять и на улице, воруя у прохожих кошельки, плохо застегнутые часы или браслеты, просовывая добычу через прорези в шортах, а однажды умыкнула даже забытую женщиной в кафе сумочку, но там лишь оказался тюбик губной помады, проездной, паспорт и фантик от конфеты. Поначалу она тряслась так, что думала — от страха грохнется в обморок, но не прошло и месяца, как на рынках с наглым видом набивала карманы яблоками, сливами, орехами, булочками. Воровала она нечасто, только когда голод терпеть было совсем уж невмоготу, и старалась делать это в разных местах,  чтобы её лицо никому не запомнилось.         Но вот уличную еду красть было трудно, и Морена раздумывала, как ей это провернуть. Подошли покупатели, старуха и мужчина, по всей видимости, её сын, и торгаш, отвлекшись от беседы с товарищем, сосредоточил внимание на них, расхваливая якитори.         Морена приблизилась к повозке — не так, чтобы вызвать подозрение, но достаточно для того, чтобы за секунду подскочить, схватить якитори и дать дёру, и принялась наблюдать, выжидая подходящий момент. Старуха с обветренным и сморщенным, как курага, лицом, придирчиво разглядывала разложенные якитори и долго решала, стоит покупать их или нет. Она шагнула ещё ближе к повозке, встав к ней полубоком, так, что казалось, её внимание привлекли рыбьи головы на соседнем прилавке, а сама посматривала на них.         Наконец, старуха ткнула пальцем на шпажки, и попросила завернуть несколько штук с собой. Морена, стоя боком, придвинулась к повозке и завела руку за спину. Сердце по-кроличьи трепыхалось от волнения. Дождавшись, когда торговец отвернется, чтобы взять бумагу для кулька, Морена зацепила пальцами шпажку, лежащую с краю и потянула её на себя… — Ты что делаешь?! — окликнул её сзади рыбник. — Эй, разуй глаза, олух! Какая-то девчонка у тебя ворует!        «Чёрт! Черт, черт, черт!».          Спрятав сворованный якитори в карман, Морена отскочила от повозки. Рыбник, понося её ругательствами,  подался вперёд к ней и попытался схватить её, остановить, но, ловко извернувшись, она вырвалась из его рук, и тот сжал в руке воздух. — Ах ты дрянь эдакая, да я тебя!… А ну стой! — накинулся, как гром, торгаш, бросаясь в неё сторону. — Стой, кому сказал! Отдавай что взяла, мерзавка!!         Рыбья голова, ударившая мужчину прямо в лицо, заставила его отпрянуть. Размахивая руками и изрыгая проклятья, грузным, неповоротливым телом задел повозку. Повозка с жалким скрипом накренилась, и с каким-то невообразимым грохотом и повалилась на тротуар. Старуха издала пронзительный взвизг, отшатнулась и чуть не упала, поскользнувшись на рыбьей голове, но была подхвачена сыном на локоть. Поднялась кутерьма, прохожие оборачивались посмотреть, откуда шум, кто-то стоял, разинув рот, рыбник с каким-то пацаном в запачканном кровью и требухой фартуке кинулись помогать торгашу подняться. Шпажки с якитори валялись на земле, и Морена, позабыв об опасности, вперилась в них завороженным взглядом. Но времени на то, чтобы хватать добычу не было, — самое время бежать!  — Держите её! — завопил торгаш, схватил с прилавка молоток для отбивания телятины и бросился в погоню вслед за ней.         Расталкивая посетителей рынка, Морена неслась во весь опор. Рынок, как и весь Джидеф-парейдра, находился на возвышении, и все сотни дорог, пронизывающие его, вели либо вверх, либо вниз, и куда они вели, как выбраться через них в Джундайре ей было неизвестно — она бежала, надеясь, что её не догонят, пока в спину ей неслись крики и проклятья. Мимо проносились лица торговцев, провожавшие взглядом несущуюся сломя голову босую девчонку. Свернув в переулок, Морена чуть не попала под повозку, запряженную мулами, и, вскрикнув, отпрыгнула к стене. Мужчина, управлявший повозкой, испугавшись не меньше её, вытаращил глаза и резко затормозил. Мулы взвыли. Под колесо попал крупный камень, и повозку на мгновение сильно наклонило в одну сторону, и из корзин градом посыпалась фасоль.   — Эй, я её вижу! Годо-сан, сюда! Она здесь!         Воспользовавшись шансом, Морена нырнула вниз, упала на живот, засучила коленями и локтями, уворачиваясь от копыт, пролезла под повозкой, вскочила на ноги и побежала. Впереди виднелась какая-то щель между двумя глухими стенами. Расставив ноги и прижимая их к противоположным стенкам, она стала продвигаться вперед мелкими шажками. Где-то в середине её нога соскользнула с края и тут же увязла в какой-то вязкой гадости. В нос ей ударила отвратительная вонь. Старательно волоча ноги вплотную к стенкам, Морена дошла до конца щели и вывалилась в тупик, где к стене были навалены мешки с асбестом. Она спряталась за мешками и, согнувшись, уперев руки в колени, хватала ртом воздух. Оторвалась? Кажется, да. Выпрямившись, Морена огляделась. Вытащив шпажку с якитори из кармана, она поднесла её ко рту и с жадностью вонзилась зубами в мясо. Оно оказалось неподатливым, жестким, но она ела, не разбирая вкуса, глотала куски, почти не жуя, облизывала жир с пальцев, а голод с каждым укусом становился как будто сильнее.     Послышались голоса, мужские. Морена оцепенела. Уронив шпажку под ноги, она побежала вперёд, зигзагами продираясь сквозь лабиринты наваленных друг на друга ящиков в узких переулках, петляя, виляя, сворачивая то в одну сторону, то в другую сторону, когда упиралась в тупик, бежала незнакомыми дворами, перелезала через заборы и рабицы, сваливалась в кучи мусора, мимо столбов с бельевыми веревками, огромными чанами с супом, мимо бездомной с младенцем, просящей милостыню. Ещё дальше — и сидевший на пороге дома старик с бульдожьей мордой привскочил со стула и заорал: «А ну пошла вон!».         Его окрик был как пощечина, Морена хоть и испугалась, но скорее от неожиданности, и замерла на миг, заморгала, глядя в пышущие злобой глаза, на пятнистый, морщинистый кулак, которым он на неё замахнулся, чтобы огреть.  — Я тебе говорю! — орал он. — Пошла вон отсюда!         Морена кинулась наутёк. Сзади слышалось шумное сопение, тяжелый топот, кто-то ломился через проход. У неё вся кровь отхлынула из головы. Морена кинулась к калитке, выскочила на дорогу, беспомощно заозиралась. Она думала обежать дом, но резко остановилась, кинулась к столярной лавке. Подергала ручку — заперто. Задыхаясь, Морена уставилась через мутное стекло в разводах на желтоватые стены, на лобзик, лежащий на полу в опилках, стеклянную лампу, которая болталась на цепочке над темным рабочим столом — и метнулась вправо. И тут забор. Рядом залаяла собака.         Морена полезла через него, зацепилась шортами за колючую проволоку, извернувшись всем телом, кое-как высвободилась, тяжело дыша, спрыгнула вниз и понеслась вперед, сломя голову, не разбирая дороги, бежала, бежала, упорно поднимая и опуская ноги, хотя в ней не осталось никакого топлива помимо адреналина.         Мчась от преследователя во весь опор, Морена заметила, как оказалась за пределами Шиона, на улице Хидеко-но, где проходил летний фестиваль. Со всех сторон гремели звуки барабанов и флейты, улица красиво освещалась бумажными фонариками, подвешенными на натянутых проводах, а река под изогнутой в арку мостовой золотилась от огромного количества огней на противоположном берегу. Морена резко свернула налево — сердце у неё колотилось, легкие горели. Ну почему она позволила ему загнать себя сюда, в незнакомые ей места? Думай, думай, твердила она себе. Мышцы нещадно жгло, легкие горели. Луна висела низко на западе. Ночное небо, усеянное раскаленными добела звездами, сотрясалось то ли от пустых раскатов грома, то ли от фейерверков, что взрывались тысячами пламенно-оранжевых искр, затем падали, рассекая мрак, и затухали. Шумно, голоса и смех не давали места тишине, а Морене срочно надо было решить, где скрыться.         Остановившись, она дернулась направо, потом налево, не зная, куда бежать, и заметила, как торгаш стоит на перекрестке и говорит с полицейским. Даже не успев ни подумать, ни перевести дыхание, Морена развернулась и нырнула в уличную давку. Её толкали то руками, то локтями, она делала несколько шагов вперед, но её тут же оттискивали назад. Перед ней затормозил жирный дядька с мелированными волосами и надувной куклой в красном платье; он наступил ей на ногу и даже не заметил. С болезненным шипением Морена метнулась в толпу, но кто-то сбоку с силой пихнул её коленом в грудь, вышибив из легких весь воздух. Её отбросило назад. Поперхнувшись, она потеряла контроль над ногами,  быстро попятилась и тараном врезалась в чье-то тело.   — Ох! — послышалось над головой; тело пошатнулось, отступился, но устоял на ногах, а Морена, не удержав равновесия, рухнула навзничь, сильно ударившись затылком об булыжную мостовую, перед глазами посыпались искры — и всё погасло.         Морена пришла в себя от того, что кто-то хлопал её по щекам, тряс за плечи и настойчиво звал. Когда очнулась, оказалось — лежит, распластавшись на спине. Затем услышала чей-то голос, но от удара так ошалела, что какое-то время даже шевельнуться не могла. В глазах пляшут искры, в ушах гул, а по голове будто ударили чугунной сковородкой. Скривившись от боли, Морена с трудом приподнялась на локтях и увидела невысокого, жилистого старика, который, присев перед ней на колено, осматривал её лицо: с ухоженной, коротко подстриженной седой бородой вокруг рта, нос с горбинкой. На лице особенно выделялись серо-голубые, глубоко посаженные глаза с кожаными мешочками под нижними веками. Для своих шестидесяти лет он был силен. Одетый в мужское, коричнево-золотое мичиюки поверх кимоно и брюки в отличие от жителей Шиона, носивших холщовые рубахи и штаны, тот своим видом напоминал изображения самураев.  — О, всё-таки очнулась. — усмехнулся старик. — Ну, как голова?       Морена уставилась на него, словно тот внезапно заговорил с ней на голконда или на каком-то другом иностранном языке, который она не понимала. Его глаза смотрели на неё, не мигая, лицо его оставалось слегка насмешливым. — Ч-чего? — промямлила Морена, еле шевеля языком. — Что случилось?…         Старик грубо захохотал.  — Что случилось? Ничего, кроме того, чуть не сшибла с ног мою жену, упала и ударилась головой. — он выставил перед ней растопыренные пальцы. — Сколько пальцев видишь?  — Четыре. Что я, по-вашему, совсем дура безмозглая? — сказала Морена, скорчив рожу.          Ринтаро поднял брови, но ничего не ответил, и взглянул на тощую, одетую, как беспризорный мальчишка в замызганную футболку неопределенного оттенка красного и шорты с дырками, с грязными босыми ногами повнимательнее. Перед ним сидело самое очаровательное дитя, которое он когда-либо видел. У неё были немыслимо золотистые, густые волосы, громадные глаза зеленого оттенка и пухлые губы. Левую половину чумазого лица с середины лба до скулы пересекал шрам в виде двух тонких, как лезвие, линий.          Морена неуклюже поднялась на ноги и как только встала, то обхватила голову и жалобно заскулила. — Лучше не делай резких движений. — посоветовал старик, отпуская её плечо.  — Дорогой, её стоит показать врачу. — предложил мелодичный, исполненный тревогой голос, принадлежавший женщине, и Морена вспомнила, что старик что-то говорил про «жену». — Ты посмотри, какая она бледная! Вдруг у неё сотрясение?         Морена, вскинувшись, собралась сказать, что никакой врач ей не нужен, как услышала чье-то шумное, злобное пыхтение, повернулась и увидела, что к ним тяжеловесной поступью приближается торгаш. Сердце кувыркнулось за ребрами. Запаниковав, Морена рванула в людскую гущу, но в последнюю секунду была схвачена широкой лапищей за волосы.  — Вот ты где, мерзавка! — проревел тот.  — Отвали! — Морена забрыкалась, выворачиваясь и вырываясь с такой силой, которой она у себя даже не подозревала, но все было без толку. От боли в скальпе у неё аж дух перехватывало. — Отстань от меня, урод вонючий! — Что здесь происходит? — спокойно поинтересовался женский голос.   — Эта мелкая девица воровка! — Морена закричала, потому что торгаш принялся что было сил трясти её, и этот крик обжег ей горло, и заставил голову взорваться новой болью. — Она обокрала меня! — Отпустите девочку, господин. — сказала женщина, тихо, но твёрдо; было понятно, что это не просьба.        Морена увидела, как торговец, выпучив налитые кровью глаза, повернулся к старику. Его рот искривился в уродливом оскале, как у пса, больного бешенством, он занёс руку, собираясь ударить…        И застыл, с рукой, поднятой в воздух. Морена глазам своим не поверила — вид  его в мгновение ока переменился, став испуганно-растерянным, и потом почувствовала, как хватка на голове слабеет, а потом вовсе исчезает. Ей даже показалось, что тот был смущен.  — Благодарю вас. Позволите подойти к девочке?         Торгаш скривился, но отошел. Небо содрогнулось от грохота, в воздухе потрескивало электричество, над землей нависали тучи. Женщина шла такими мелкими шажками, что казалось, она скользит по поверхности земли. Приблизившись, она села перед ней, потянулась к её лицу, но Морена хлестко отбросила её ладонь, отшатнулась и, глядя волком, рыкнула.  — Руки убрала! Я не разрешала себя трогать!  — Мелкое отребье, да как ты смеешь проявлять такое неуважение?! — рявкнул торгаш, чуть не поперхнувшись слюной, и замахнулся, чтобы отвесить ей оплеуху, однако был остановлен властным взглядом женщины — одним-единственным. Морена совсем ничего не понимала. Заскрипев зубами, тот опустил ладонь, и вдогонку гавкнул: — Поклонись перед госпожой и попроси прощения!  — Ничего страшного, уважаемый, девочка просто напугана.  — С чего вы это взяли? — несмотря на недоумение, Морена глянула на неё вызывающе. — Ой, какая бойкая! — смеется Итори, обращаясь с тем небрежным тоном привычной нежности, который усваивается родителями, с детства ласкающими своих детей и баловавших их заботой. — Прямо как наша Шиота, да, дорогой? — Ринтаро усмехнулся. Дама повернулась обратно к ней. — У тебя на щеке грязь. — рука исчезла в рукаве кимоно, и когда возникла, Морена увидела в ней платок. — Позволишь, я её вытру?  — Чё?! Зачем это ещё? — скривилась девочка. — Эй, а ну!…         Прежде чем Морена успела опомниться, женщина ухватила её лицо за подбородок и держала, пока оттирала пятно у неё левой щеке. Морена застыла, изумленная. Ни один взрослый к ней так не прикасался — её вообще взрослые не трогали, разве что только для того, чтобы наказать: отвесить подзатыльник или влепить пощечину. Больше ласки в прикосновениях её поразила холеная ладонь женщины. Стоя к ней вплотную, Морена ощущала замечательный запах роз, исходящий от её гладкой, нежной кожи, прямо как у настоящей дамы. Почтенная госпожа напоминала ей принцессу Кагуя, как на той картинке, которую однажды Морена увидела в книжке: тонкий овал лица с мягкими, будто тающими чертами, искристые голубые глаза, белизна кожи спорит с фарфором. Волосы были уложены в причёску осубэракаси — волосы цвета лунного сияния собраны в низко перевязанный шнурами хвост. Одета она была в кимоно из лилового, как головки ирисов, широкий золотой пояс обхватывал талию.       «Эка невидаль… Аристократка!».       Морена вспомнила о визите одного из детей короля в Шион — он вышел из машины, встал на колени перед собравшейся толпой и уехал. С тех пор больше никого из членов высшей касты она не видела. На вид ей было, ну, может немного за пятьдесят, но ни у кого бы не повернулся язык называть её старой. Раскосые глаза  со стежками морщин в уголках век смотрели на чумазую Морену доброжелательно.       Пока Итори возилась с ней, Ринтаро заметил, что девчонка притихла. Её взгляд был всё ещё озлобленным и недоверчивым, как у зверька, попавшего в капкан, но в руках жены она как-то сразу прекратила брыкаться и теперь помалкивала, надув щеки, то и дело взглядывая на Итори.  — Как тебя зовут?  — Нафига вам моё имя? — окрысилась девочка.  — Хочу узнать. Это секрет? — это было сказано с добродушной улыбкой.  — Сначала скажите ваше, тогда я, может, подумаю, назвать ли вам своё.   — Меня зовут Итори. — представилась госпожа, пригладила торчавшие во все стороны куцые пряди у висков — девочка дёрнулась, будто её резали ножом. — Тихо, тихо…          Почесав комариный укус на руке, Морена отвела глаза в сторону и едва слышно буркнула:  — Ну, Морена я.  — Прелестное имя. Девочке с таким именем не идёт быть букой. Вежливость ей будет больше к лицу.  — Вам чё, нравится, когда перед вами стелятся? — по-хамски отозвалась та, скривив губы.  — Подойди поближе.  — Зачем?       Морена не без испуга подумала, что слишком занеслась, но женщина засмеялась. — Какая же ты колючка! Разве я просила тебя лебезить передо мной? Я всего лишь сказала, что вежливость идёт тебе больше, чем грубость. Давай-ка попробуем ещё раз.         И чего она к ней пристала? У неё дел что ли своих нет? Морена вздохнула с раздражением, и случайно поймала взгляд торгаша, который продолжал стоять за её спиной, скрестив руки на широкой груди, и ввинчивая в неё свои чёрные глаза-буравчики. Тот ждал, когда та наиграется с грязнулей, чтоб взять её за шкирку и затем прописать ей по полной за опрокинутый гриль, испорченное мясо и потерянных клиентов. Окинув взглядом его ручища, которые могли без особых усилий сдавить её голову и расколоть, как орех, она поняла, что ей конец. Боженька, помилуй… — Морена, — кашлянув, произнесла она. — Я Морена.  — Морена, — Итори отклонилась, поглядела на неё, как показалось Морене, оценивающе, и сказала: — Ты очень хорошенькая, знаешь это?       Морена промямлила что-то невнятное, отведя взгляд. Обычно её называли хорошенькой всякие пожилые дядьки, от которых веяло сальной мерзостью. Завидев её на улице или во дворе приюта, они, бывало, останавливались и пялились на неё без зазрения совести, поэтому она сделала вид, что ничего не услышала.  — Ты не могла бы подойти поближе и вытянуть свою руку? — почему-то шепотом попросила её госпожа.         Морена повиновалась, хотя совершенно не представляла, чего та от неё хочет. Но она лишь вытащила из рукава ещё один, чистый носовой платок, отцепила от своего оби нэцкэ из бледно-зеленого камня в форме Будды. Она положил нэцкэ на середину носового платка, завернула его и протянула сверток ей.  — Возьми и спрячь его, чтобы никто не увидел и не захотел отобрать. Он из нефрита, поэтому стоит дорого. Если тебе понадобятся деньги, ты можешь его продать. Спрячь быстрее, — очнувшись, Морена поспешно затолкала сверток в карман, и проверила, чтобы тот не оттопыривался. — Что ты украла у господина? — спросила госпожа уже нормальным голосом.         «Неужто?…». Уставившись на госпожу, Морена, не смея надеться, что та решила спасти её и заплатить торговцу, кое-как выдавила:  — Я-якитори… — Пигалица, как ты смеешь врать! — возмущенно взревел торговец сзади, услышав ответ. — Ты разгромила мою повозку, из-за тебя я потерял покупателей! — Ничего подобного! Ты сам всё снёс своей тушей, когда погнался за мной, жирный ты…! — рыкнула Морена, вихрем развернувшись, собираясь сказать «боров», но осеклась, и сжав кулаки, злобно вытаращилась на него исподлобья, надувшись, что сова-сипуха.         Ринтаро переглянулся с Итори. Потом достал из хаккама несколько монет и положил в ладонь торговца монеты. Морена прикинула, сколько там может быть, и поняла, что немногим больше двухсот дзени, что приблизительно равно порции якитори из трех шпажек.  — За украденный якитори. И небольшая компенсация за моральный ущерб. — невозмутимо произнес мужчина. Торгаш уставился на монеты в руке. От едва сдерживаемой ярости у него аж брылья затряслись. — Чем-то недовольны? Девочка украла только якитори. Это плата за них в трехкратном размере.  — Вовсе… нет… Благодарю за великодушие, господин, — вымолвил он с натужной любезностью, сжав монеты в кулаке и скривив лицо с выражением, которое можно было понять и как льстивую улыбку, и как гримасу боли при внезапном спазме в желудке.  — Тогда, смею предположить, вам от девочки больше ничего не нужно, не так ли? Или я ошибаюсь? — поинтересовался Ринтаро с намёком, который без труда улавливался между строк.         Торгаш поклонился мужчине с видимой неохотой, развернулся и побрел в сторону Шиона. С отвиснутой челюстью, Морена провожала его взглядом, пока тот не растворился в толпе, не смея поверить в свою удачу.  — Э-э… — повернувшись, она откашлялась, испытывая смущающую потребность в том, чтобы выразить благодарность за спасение. — Ей-богу, мадам, не иначе как вас послали небеса! Без вашей помощи я б точно сгинула!   — Ну, я рада, — смеется женщина. Не только кожа, но и смех у неё, как у леди, такой мягкий, утонченный, прямо как сама госпожа. С помощью супруга, который придерживал её за руку, Итори поднялась на ноги, поглядела на неё обеспокоено. — Но будь осторожна. Воровство до добра не доведет. В следующий раз помощи рядом может не оказаться, и будет худо.  — Да вы не парьтесь. В следующий раз я не попадусь, я ж не лохушка. Прост не ожидала, что жирдяй за мной погонится. Видали его? Тонну весит, а аж из Джундайре за мной гнался! Вы это, короче, — Морена отвела взгляд, шмыгнула носом, вытерла соплю рукой. — Вы сама добрата, мадам. Спасиб вам. И вам, э-э… муж мадам?  — Господин Ринтаро. — Ой, господ-и-и-н, — тянет девчонка фальцетиком, при этом лукаво щурясь. — А вас чего, все прям так и зовут? «Господин Ринтаро»? — Или Ринтаро-сан, — усмехнулся тот.  — А-а, ясно. Вы важный дядька, да?  — «Важный дядька». — сдавленно повторила Итори, прикрывая рот широким рукавом кимоно; её плечи тряслись от едва сдерживаемого хохота. — Как тебе, дорогой?  — Именно так. А тебе бы не мешало научиться тому, как вести себя со взрослыми. — шутливо проворчал Ринтаро, смерив ее взглядом.   — Обязательно, ага, сразу как стану королевой. Благодарю вас от всей души, мадам и… хмпф… господин Ринтаро.        И девочка, отвесив поклон, убежала — только пятки сверкали.         Морена добежала до конца фестивальной улицы, свернула в переулок, пролезла через дыру в рабице, и откуда ни возьмись появился торговец. Он бросился вперед — убить, уничтожить, его огромные руки готовы были давить, крушить… Сердце от страха ушло в пятки. Она рванула в улочку, но он успел схватить её за волосы и дёрнул на себя с такой силой, что она завизжала от боли.  — Мелкая ты сука! — заорал торгаш. — Старый хрен отвалил с барского плеча всего лишь триста дзени! Как насчёт всего остального?! Говори, где ты живешь!        Лицо у неё посерело. Её прошиб пот. Она хорошо представляла себе что будет за воровство. Несколько месяцев назад один мальчик из приюта, Коти, попытался украсть у какого-то проходимца кошелёк в Джидеф-парейдра. «Какой-то проходимец» оказался членом уличной банды. Притащив Коти за ухо в приют, тот потребовал встречи с главной воспитательницей. К нему вышла экономка, но мужчина не пожелал с ней объясняться и вновь потребовал самого главного. На беду по коридору проходил смотритель Оми-сан. Увидев посетительницу, он вышел в переднюю, и тот рассказал о случившимся на рынке. Тот, ни слова не говоря, поклонился ему столько раз, сколько пожелал мужчина, после чего дал ему денег в качестве извинения и он ушел. В тот же вечер Оми-сан избил Коти настолько сильно, что приходилось затыкать уши от его криков.         Мужчина снова встряхнул девчонку, да так, что у самого плечо заныло, но хоть по лицу у неё и катились слёзы, она плотно сжала губы и не издала не звука.  — Слушай, ты, цаца, — сказал он, — Живо говори, где живешь!         Но мерзкая девка только щеки раздула и ещё больше замкнулась.  — Или хочешь расплатиться со мной как-то по другому? — сально ухмыльнувшись, торгаш сжал свой пах под обрюзгшим животом. От него несло прогорклым запахом сальной кожи и грязных волос. — Та богачка права — ты хорошенькая девчушка.        Морена, не удостоив его ответом, посмотрела на него с таким отвращением, что ухмылка, играющая на лице мужчины, сползла куда-то вниз, и он вперился в неё угрожающим, и в то же время выжидающим взором. Если бы она ревела, как он того добивался, просила прощения, как он хотел, хныкала, ползала перед ним на коленях, умоляя о прощении,  пресмыкалась, то, может, он бы её отпустил. Но она не собиралась, и торгаш это увидел — на его лице снова появилась маска злобы — Тогда твои мамаша с папашей заплатят мне за весь убыток, который я понёс, гоняясь за тобой. — Он положил ладонь на карманный нож, торчащий у него из передника, и натянул её волосы повыше, заставив встать на цыпочки; слёзы брызнули у неё из глаз. — Говори, где ты живешь.        Увидев нож, Морена поняла, что выбора у неё нет. Никакого.         Услышав про приют, торгаш от души расхохотался. Весь путь, что он вёл её до Нишимачи, Морена, превозмогая боль в голове, извивалась всем телом, пытаясь укусить его за руку, пиналась и насылала на его голову проклятия, но на все её тычки тот не обращал не больше внимания, чем собака, которую покусывал щенок.         Крепко держа её за волосы, торговец тяжелой поступью прошёл через передний двор, чуть не наступив на растущую в огороде хилую брюкву, и несколько раз грохнул кулаком по двери.       К ужасу Морены, дверь им открыла Цубаки. Воспитательница поглядела на мужчину ничего не выражающим взглядом, после чего переместила его на руку у неё в волосах, и, кажется, примерно догадалась, что произошло.  — Извиняюсь за то что потревожил, мадам. Вы тут главная?  — Добрый вечер. Допустим, я. — сухо ответила ему Цубаки. — Вы не могли бы представиться?  — Ваше добро? — сузив глаза, спросил её торгаш, вытолкнув Морену вперёд.  — Господин Понто, я не знаю, почему вы держите нашу воспитанницу за волосы, но вы не могли бы её отпустить?       «Она что, его знает?!». — Пока я не получу своих денег, я эту воровку не отпущу, так и знайте! — рявкнул Понто, громко засопев.  — Воровку? — Цубаки внимательно посмотрела на неё. Морена совершенно не представляла, о чем она думает. — Не совсем понимаю о чём вы говорите. Не хотели бы вы зайти внутрь и подробно  рассказать мне о том, чем провинилась эта девочка?         Тот согласился зайти после чего поведал Цубаки о её воровстве на рынке, однако опустив то, что произошло на фестивальной улице, как получил деньги от того богача. Слушая его, Морена аж глаза вытаращила, понимая, что тот собирается поиметь с них как можно больше денег. Ей должно быть наплевать на это, но от такого бесстыдства она просто взвилась.             Выслушав рассказ, Цубаки продолжала довольно холодно смотреть на него и, выдержав паузу, сказала:  — Хорошо. Я с вами рассчитаюсь. А теперь отпустите девочку, будьте так любезны.         Морена не знала, какое выражение появилось на лице у мужчины, но через несколько секунд ощутила, как кулак на волосах разжался, а следом за ним — почти покалывающая волна облегчения, прошедшая по её бедной голове. Морщась, Морена потёрла макушку, подняла голову — и вздрогнула:  — Наверх, — тихо процедила Цубаки, — Живо. Она уже открыла рот, собравшись сказать про тех богачей, которые дали Понто денег, но воспитательница отбрила её одним взглядом. — Ни слова, Морена. Живо, я сказала.         Ну и чёрт с ней. Поджав губы, она развернулась и взметнулась по хлипким, скрипучим ступенькам на второй этаж, мимо комнат, откуда из щелей выглядывали мордочки приютских детей, полные недоброго любопытства и предвкушения скорой порки. Дурно пахнущие, злорадные, изворотливые, они выглядели как самое настоящее отребье: в драной форме, чахлые, сопливые, вечно голодные, вечно кашляющие. Её от них воротило, но Морена понимала, что и сама мало чем от них отличается.  — На что зенки пялите?! — рыкнула Морена, огрев их драконьим взглядом не хуже воспитательницы. Те, взвизгнув, тут же отскочили от двери вглубь комнаты.        Спрятавшись за углом, Морена села на корточки и внимательно прислушивалась к беседе, не замечая ничего вокруг. Но как бы она не старалась уловить хоть словечко, всё было тщетно — наверняка Цубаки специально понизила тон, зная, что она будет греть уши. Какое-то время до неё долетали гневные интонации мужского голоса, но вскоре и те затихли. Потом раздались шаги, и Морена поняла, что Цубаки отвела торгаша в другую комнату. Свесив голову, она со вздохом положила локти на колени. Сколько же он потребует от неё денег, гадала Морена. Пятьсот дзени? Тысяча? Тыща дзени… Она таких деньжищ в жизни не видала. Да что уж там, и пятьсот дзени тоже. В приюте деньги водились только у тех кто работает. По правилам они должны были отдавать часть заработка воспитателям, что Морена считала страшно несправедливым. Уж если б она пошла работать, то ни дзени бы никому не отдала.         Когда торгаш ушел, Цубаки объявила, что скоро будет готов ужин. Дети с готовностью высыпали вниз, мыть руки. Морена осталась сидеть на месте, полная самых недобрых предчувствий. Спускаться ей не хотелось, но пришлось. На ужин давали хорумон с водорослями и рисом — загадочное и отвратительное на вкус блюдо, точный состав которого доподлинно никто не знал. Старшие, помогающие на кухне, поговаривали, что это блюдо из потрохов свиньи и коровы, но каких именно потрохов им не говорили.        Вечером Цубаки вызвала её к себе. Морена зашла в кабинет. Внутри стоял письменный стол со шкафами с  папками с документацией и бухгалтерскими книгами. Деревянные стены и балки мерцали желтоватым светом от электрических лампочек. Бумажные жалюзи на окнах были перепачканы пылью, в воздухе стоял запах сигаретного дыма. Всё это придавало комнате несколько заброшенный, мрачноватый вид.              Воспитательница сидела за столом, молча глядя на неё. Морена увидела, как Оми взял из углового шкафа бамбуковую палку. У неё упало сердце, и в то же время её сковало смирение виновного, который знает, что от наказания ему не отвертеться. Не стоило ожидать — Цубаки не из тех, кто спускает подобные выходки на тормозах.  — Знаешь ли ты, что натворила? — наконец, сказала Цубаки, устремив на неё ледяной взгляд. — но Морена была не в силах отвести глаз от палки. — Мы обсуждали твое поведение целый час, Морена. О чем ты только думала?        Молчание. Взгляд воспитательницы призывал к ответу. Морена облизнула губы, прикидывая, что сказать. В голову ничего не шло. Она тупо смотрела на неё. Цубаки потемнела лицом.  — Я была голодной. — сказала она.  Наступила гробовая тишина. Никто не ожидал, что она заговорит. Наконец Цубаки обрела дар речи:  — Что ты сказала? — Я сказала, что была голодной. — громче повторила Морена, с вызовом глядя ей в глаза, и не думая прятать когти. — Поэтому украла якитори.         Цубаки резко выпрямилась. Морена замерла в ожидании удара. — Звучит так, будто тебе нисколько не стыдно за то, что ты сделала. — Нет, не стыдно. Вы даёте нам объедки, говоря, что у приюта нет денег, а сами тайком набиваете себе брюхо мясом и хлебаете по вечерам сакэ. Думаете, никто не знает об этом?От тех помоев, что вы даете, у всех болит живот, а некоторых рвёт. Если бы вы нас кормили как полагается, то никто бы не воровал!       Цубаки сильно ударила её по лицу.  Щека горела, будто исколотая тысячью иголок. Нижняя губа пылала. Во рту появился вкус крови. — Если еще раз позволишь себе так говорить со мной, ты пожалеешь. — прошипела воспитательница.        Дальше Морена ожидала гневной отповеди, но когда Цубаки заговорила, её голос звучал на удивление мягко, но в мягкости этой было зловещее предзнаменование — змея, готовая к броску.  — Ну, — воспитательница положила бамбуковую трость себе на ладонь так, будто примерялась. — Что предпочтёшь: швейную фабрику или шелковичную ферму?         Надувшись и ощетинившись, Морена вздёрнула подбородок, поглядев на неё свысока, как всегда, когда чувствовала, что внутри кипит ненависть. Естественно, чтобы вернуть себе деньги, которые ушли торговцу за украденные якитори, Цубаки придумает, чем Морена может возместить убыток. Недавно ей исполнилось восемь — с этого возраста детей в Шионе брали в работный дом, потому самым вероятным из всего, что её ждет  — быть проданной туда, где её будут использовать как ломовую лошадь за гроши. «Точно. Они обращаются с нами, как со скотом». Цубаки принадлежала к тем людям, кто замечает вещи, только если на них есть ценники. Эта бессердечная женщина будет только рада избавиться от лишнего рта, тем более если ей ещё и заплатят за него. — Делай со мной что хочешь, карга. — прошипела Морена.        Цубаки замахнулась и ударила её тростью в живот. Морена скрючилась, не в силах вдохнуть, и упала навзничь на землю. Как ей хотелось вскочить и убежать! Но тело её не слушалось, а местами мучительно болело.  — Даю последний шанс. За воровство надо наказывать. Извинись за свой проступок, и я облегчу тебе наказание. Клянусь богом, если ты этого не сделаешь, то через несколько дней попрощаешься с приютом, и я тебя уверяю, тебе не понравится то, куда тебя отправят. Я долго закрывала глаза на твою дерзость и выходки, но моё терпение лопнуло.  — Да я никогда в жизни не извинюсь перед вами! Даже если того потребуют сам Будда!         Глядя на неё сверху вниз, Цубаки недобро улыбнулась. От злости ее ноздри расширились, а глаза собрались в точку.  — Что ж, будь по-твоему. — воспитательница кивнула смотрителю. — Положи её на скамейку.         Оми подхватил её подмышки и уложил животом на скамейку. Им пришлось держать её вдвоём: Морена брыкалась, молотила руками, вырываясь, рычала, пыталась драться, извивалась и колотила его по спине кулаками, царапалась, укусила за плечо. Прежде чем наказать её, Цубаки вылила на неё  ведро воды и задрала намокшую рубаху. Девчоночью спину покрывали застарелые рубцы от предыдущих побоев.  — Лучше сожми зубы покрепче. Обещаю, будет больно.        Морена рассмеялась – едким, трескучим старческим смехом: «Бей со всей силы, мегера!» — процедила она мысленно.  Если они захотят избить её до потери сознания — пусть. Как бы сильно они не били, они не вышибут из неё и слезинки. Глядя на воспитательницу и смотрителя, она сжала кулаки так, что ногти впились в кожу — от досады, гнева, ненависти.       Цубаки замахнулась, и Морена зажмурила глаза.         Воспитательница довела себя до полного изнеможения, трудясь над её спиной и ногами. Когда она была уже не в силах поднять палку и остановилась, задыхаясь, на её место заступил Оми. От её ужасных криков все дети в приюте попрятались по комнатам, как мыши. Выпоров её так, что она едва могла дышать, он сбросил её с лавки пинком ноги. — И отдельно за то что любишь огрызаться, злобная тварь. Встань на колени и вытяни руки. Опустишь — получишь на десять ударов больше.         Морена отвернулась, не желая их видеть. Палка со свистом рассекла воздух и опустилась на обнаженное предплечье. От боли удара она чуть не потеряла сознание. Горло саднило от криков, спина горела огнём, словно с неё заживо сдирали кожу. Морена сделала попытку подняться хотя бы на карачки, но онемевшие ноги у неё до того дрожали, что она рухнула навзничь прямо в ноги Оми-сана.  — Полежи и остуди голову. — дзори перед её замутненным взором начали исчезать; на фоне удаляющихся шагов до неё донеслось. — Честное слово, эта девчонка одержима злым татаригами. Надо позвать шамана, чтобы изгнать из неё демона, вдруг это поможет.         Спустя целую вечность, морщась от боли и прихрамывая, Морена спустилась вниз и вышла во двор. В огороде стоял колодец со скважиной. Она подошла к нему, и долго-долго набирала воду, после чего окунула обе руки в ведро. Вода студит полыхающую жаром кожу. Морена наклонилась, коснулась воды губами. Вода пахнет льдом. Не успевает она глотнуть, как её лицо ныряет в ведро — кто-то окунул её головой в воду. Нос обожгло. Она быстро выпрямляется, закашлявшись, холодная жидкость течет из ноздрей. Вдали тает смех детей… Сил злиться не было. Морена равнодушно смотрит на себя в поверхности воды.  Вокруг правого глаза налился синяк, а на левой щеке — отметина в форме сердца. Нижняя губа рассечена и распухла, шея вся в ссадинах и синяках. Так вот как выглядит снаружи ее боль.         Спина горела огнём. Морена легла на землю, растворясь в близком к трансу состоянии. Лежа на спине в распятом виде, она испытывала боль во всем теле. Локализовать её было невозможно, потому что живого места на ней не осталось. Пичуги щебетали, сухой ветер ерошил желтые перья. Она лежала ничком на животе, уткнувшись щекой в грязь, и слушала птиц, ветер сдувал волосы ей на лицо. Ей было странно, что такие радостные трели звучат в этом поганом месте.         Морена провела пальцами по черной земле, поскребла по ней дорожки. Ногти обломаны, под ними набухли кровоподтеки. Если лежать вот так, неподвижно, то боль слабеет.        На обед давали рис с маринованной капустой и ломтик сёкупана. Сев за стол с подносом, Морена, распространяя вокруг себя флюиды мрачной враждебности, приступила к еде, пялясь на мон Хойгоджо, висевший на стене прямо перед ней. Хлеб был холодный и такой жесткий, что, как только она его надкусила, по столу разлетелись крошки, и в этот момент рядом раздался знакомый голосок:  — Ты правда украла у кого-то якитори на рынке?         Морена покосила глаза вбок. Рядом с ней сидела Рури. Рури было десять, и в приюте за ней закрепилось прозвище «Крыса» за то, что подслушивала, о чем говорят другие, и ябедничала воспитателям на других детей. Морена её терпеть не могла.  — Я слыхала, как Цубаки-сан и Оми-сан говорили, что тебя продадут господину Тагучи на фабрику, чтобы отдать долг.        У Морены всё сжалось внутри. Она забыла о еде. На ткацкую фабрику?  Уж лучше сразу выкинуться из окна. По-крайней мере будет меньше мучаться.  — Заткнись и трепайся об этом. Иначе тоже получишь. — не поворачивая головы, бросила Морена, и затолкала в рот капусту. От рассола, в которой ее вымачивали, у нее каждый раз крутило живот. Подняв глаза от тарелки, она увидела мальчишку с лицом, вымазанным чем-то липким, тупо тычется из угла в угол. Ему было уже пять, но он так и не разговорился и до сих пор ходил в подгузниках. «Наверное, умственно отсталый» — хмыкнула про себя Морена с презрением.         Крыса внаглую пялилась на синяк цвета сырого мяса под глазом и распухшую губу. Ей кто-нибудь когда-нибудь говорил, что неприлично таращиться на человека?! Морена положила палочки на стол,  повернулась к ней и процедила: — Если ты не исчезнешь прямо сейчас, я вырву у тебя глаз пальцами и съем его. Будешь Одноглазой Крысой.        Рури взвизгнула, и убежала по лестнице наверх. Морена с силой ткнула палочками в капусту и непристойно выругалась, за что получила подзатыльник от надзирателя.         После завтрака она вышла на улицу. Солнце слепило глаза, пока какой-то мальчик не кинул в неё коровью лепешку. Послышался злорадный смех. Кто-то из детей ахнул, кто-то взвизгнул, но Морена всего лишь закрыла глаза. Другая девочка на её месте вскрикнула бы или расплакалась, но её только всю передернуло. Морена подалась вперёд, как злая гончая, с желанием забить его до смерти, накинулась на него. Мальчик ударил её по уху и повалил наземь.  — Бей её! Бей психичку! — сотрясали воздух крики детей, собравшиеся вокруг них, чтобы поглядеть на драку. — Давай, Вакано, врежь ей как следует!        Что делают мальчишки , когда хотят сделать больно девочкам? Правильно, хватают её за волосы. Лежа на земле, Морена задействовала единственный прием, который никогда не подводил её в потасовках: изо всех сил саданула противника коленом в промежность. Мальчишка вскрикнул и согнулся пополам. Услышав крики, Цубаки метнулась к окну и застала их в ужасном виде: Вакано держал Морену за волосы, а она, с изуродованным злобой лицом, била его кулаками куда попало.  — Морена! — рявкнула воспитательница, высунувшись из окна. — Живо пошла сюда! Сию секунду!         Голос Цубаки отрезвил её. Дети тут же затихли. Разжав кулак, Морена отпустила ворот майки, после чего неторопливо слезла с мальчика и сплюнула — плевок попал аккурат возле головы Вакано: — Ну что, чмо, помолись сегодня вечером за Цубаки-сан. Если б не она, твоя рожа превратилась бы в месиво.        Когда она прошла мимо, мальчишки втянули голову в плечи, сжавшись от страха, как броненосцы, и отступили назад, давая ей дорогу. Среди детей давно известен закон — уважение на стороне того, у кого сила. Но помимо силы в ней была ещё и злобность.          Воспитатели пытались направить её агрессию в конструктивное русло, поэтому постоянно давали ей унылые задания по уборке в приюте: мытье полов, мытье стен, посуды, стирка постельного белья, подметать двор и, то, что ненавидела она сильнее всего — следить за малышами, от новорожденных до тех, кому чуть больше года, кормить их и менять пеленки. Морена терпеть не могла младенцев и всё, с ними связанно: громкий плач, вечные вопли по поводу и без, их сопли, их розовые, сморщенные лица, орущих, хныкающих, ерзающих в колыбелях, которые вечно хотят есть, требуют внимание, только и умеют, что спать, есть и пачкаться. Ещё больше ей были противны дети и взрослые, которые сюсюкались с младенцами, ворковали над ними и считали их самыми милыми существами на земле, когда те пухлыми ручонками с подвернутыми пальцами терли глазенки и переносицу или тянули их к ним, чтобы ухватить за палец (когда однажды один ребёнок проделал с ней такое, Морена с искренним ужасом отпрыгнула, как от заженной спички).       Гораздо легче она переносила уборку и работу в «огороде» на заднем дворе приюта. Худосочные смоковницы, абрикосовые деревья, уныло поникшие мушмулы и несколько грядок с репой, капустой, дайконом и баклажанами для цукэмоно — вот и весь огород. Сорняки росли как на удобрении, только прополешь — и вновь вырастают стеной спустя пару дней. Морена, сидя на корточках, кромсала их старой садовой тяпкой, приговаривая: «Ненавижуненавижуненавижуненавижу». Корни урчали под зубцами, ладонь краснела и раздувалась, а плечи болели от напряжения. Она могла корчевать их до заката, пока её кожа не покрывалась волдырями от солнечных ожогов, и еще неделю снимала с себя белые корочки обгоревшей кожи.         Ночью, лежа в кровати после отбоя, Морена долго лежала без сна, пялясь в потолок. Обычно она засыпала поздно, спустя час или два как Цубаки, пересчитав их, тушила свет и запирала дверь. Сагара свернулась комочком сбоку от неё со сжатыми кулачками у подбородка и похрапывала во сне. Глянув на неё сбоку, Морена закатила глаза, свесилась с кровати и просунула руку, чтобы проверить схрон — в матрасе она хранила потрепанную «Сказание о принцессе Кагуя», которую в прошлом году нашла на улице, лежащую прямо на земле. Книжку изрядно потоптали, обложка была почти оторвана от корешка, но большая часть страниц сохранилась. Воровато оглядевшись по сторонам, и убедившись, что никто не видит, Морена сунула её за пазуху. Читать она не умела, но ей нравилось разглядывать картинки, и время от времени, по ночам, когда все дети спали, и лунный свет через окна ложился на её постель, она доставала книжку и листала её. Но в этот раз ей только хотелось проверить, на месте ли та, и нащупав шершавый переплёт, она успокоилась.         Выждав приличное время, Морена села на кровати, свесив ноги над полом, прислушалась. Дети сопели, ворочались под ситцевыми одеяльцами, бормотали в сновидениях. В дальнем конце комнаты спали самые младшие, съежившись под одеялами и обхватив себя руками. Некоторые звали умерших родных, встречая в приснившихся лицах заботу и нежность, которых им больше не встретить. Кто-то громко кашлянул, кто-то тихонько хныкал и хлюпал носом. Вокруг ночников, от которых еле-еле шел свет, вились комары и мошкара. У каждого детдомовца под кроватью стояла корзинка, а на стене над кроватью было место, где разрешалось прикрепить рисунки, и над кроватями висел целый ряд рисунков цветными карандашами.         Стараясь не задевать стоящие у подножья кроватей ночные горшки, она на цыпочках пробралась через узкие проходы между кроватями, легонько толкнула дверь и вышла в коридор.         Ступеньки лестницы поскрипывали при каждом шаге. Морена ступала по ним с краю, чтобы издавать как можно меньше звуков, пока выбирается наружу. Входная дверь была заперта на железный засов. Сунув палец в фурнитуру, она подцепила крючок, и, держа его, другой рукой отвела в сторону защелку, опустила ручку и потянула дверь на себя — та с легкостью поддалась.          Во дворе стоял сарай, где воспитатели хранили хлам, непригодный для использования: сломанную мебель, которая зимой шла на дрова, или запасы еды в виде мешков риса, сои и сухих бобов. Морена закрыла за собой скрипящую дверь сарая и села в закуток — на землю спиной к стене, втиснувшись между ящиком и мешком с рисом.  Тело было липким от пота, синяки от ударов возмущенно вопили, душа в растерянности, а голова думала лишь о том, что могло бы спасти её от работы на фабрике. Запустив руку в карман, Морена вытащила спелёнутый в платок нэцкэ, развернула его и увидела внизу узор, на который вчера не обратила внимание —  вышитый золотыми нитями мон с птичкой: малепусенькая голова с крохотным клювиком и глазами-бусинками, сливающаяся с вытянутым телом, немногим больше головы по размеру, короткие лапки, взъерошенные крылышки. Ногтем поскребла птичку, сложила платок, сложив его вчетверо, и положила в карман. На ладони лежал нэцкэ. Морена прокрутила в пальцах толстенького лысого монаха хатабори-хотэй длинными мочками ушей, выточенный из бледно-зеленого, полупрозрачного нефрита с желтоватыми жилками; камень был такой чистоты, что, казалось, светился в темноте.         Мысли носились, как птицы, случайно залетевшие на чердак. Она могла бы отдать им нэцкэ, чтобы избежать участи работы на фабрике или плантации, но во-первых, она ни за что этого не сделает, а во-вторых это всё равно не покроет долг, и не потому что госпожа её обманула. Воспитатели отберут у неё нэцкэ и присвоят себе, а если и продадут, то ни дзени не пойдет в счёт долга. В целом каждый из них был убежден, что они делали хорошее дело, отдавая детей и подростков на бумажные, войлочные, текстильные фабрики, на стройки, на плантации и в работные дома, чтобы им, мол, не пришлось голодать и собирать милостыню на улицах. В чём-то они были правы, но работа эта подчас была настолько тяжелой, что выдерживали её немногие. Полгода назад одну девочку, Сайко, в шестнадцать лет отправили работать на стекольную фабрику в Ямасира. Спустя два месяца  у нее появился кашель, сухой, свистящий, будто где-то в легких были дыры, через которые гулял сквозняк. Её кожа приобрела такой оттенок, словно упала в мешок с мукой, потому что на фабриках в воздухе всегда стояла кварцевая пыль. Бедной Сайко приходилось работать в две смены, потому что за одну смену она получала всего тарелку жидкого супа или рисовую кашу с картофельными очистками, сваренную на воде. Другого парня, на год младше Сайко, месяц назад отправили на сталолитейный завод и на пятой по счету смене ему начисто отсекло руку по локоть на станке. Никто не хотел брать  ответственность, и его выкинули на улицу. Он вернулся в приют, но через несколько дней в культе пошло заражение, и вскоре он умер.         По чердаку заметались птицы, ударяясь о стены чердака, разбрасывая повсюду пух и перья. Положа руку на сердце, во всём, что произошло, есть и её вина. И это не самобичевание жертвы. Если подумать, воспитатели героически терпели её, пытаясь совладать с озлобленным маленьким существом, каким она была с рождения.        Слабый птичий щебет. Наверно, птаха свила гнездо прямо за окном, а птенцы проснулись и обнаружили, что мать упорхнула. Лежа в сарае на голой земле, Морена глядела в прорехи между отсыревшими от влажного воздуха сколоченными досками. В небе висела огромная желтая луна, похожая на бумажный фонарь.        Её нашли новорожденной, брошенной посреди горы мусора неподалёку от Нишимачи. Никто точно не знал, когда она родилась, но ей явно было всего несколько дней от роду — даже пуповина не успела отпасть, но лицо уже успело обзавестись клеймом. Иногда Морена воображала, как оказалась на той свалке. Родила ли её мать сквозь потуги в трущобах, а потом принесла на свалку, завернутую в грязные пелёнки? Или же умерла во время родов, и тот, кто был рядом с ней, решил избавиться от младенца? Это был её отец? Или кто-то другой? Сколько она пролежала вот так, пока её не заметили? Должно быть, недолго, раз до неё не успели добраться мародёры и трущобные собаки. Как сказали воспитатели, они обнаружили её  голодной, но вполне здоровенькой — только свежие порезы успели воспалиться и загноиться, а личико было пунцовым от того, что она долго надрывалась плача. Записки, объясняющую причину, почему женщина оставила ребёнка, при ней не нашли, но внутри пелёнки лежал клочок бумаги, где ручкой были выведены иероглифы имени. Морена.  — Почему вы назвали меня Морена? — нахмурившись, как-то спросила она, испытующе глядя на Цубаки, которую уже до смерти замучила. Ей было семь, и на протяжении нескольких недель Морена приставала к ней с расспросами о том дне, когда они нашли её, и ежедневно подвергала дотошному допросу.       Цубаки, которая в тот момент полоскала в железном тазу детское белье и пелёнки из байки, покосилась на надоедливого ребёнка. Женщина работала в приюте Нишимачи больше двадцати лет, и отлично знала, что у каждого ребенка, по тем или иным причинам попавшего сюда в младенчестве, наступает период, когда они начинают задавать вопросы о семье. Обычно это происходит к годам двенадцати, когда он становился достаточно осознанным для того, чтобы кое-что понимать о взрослой жизни — как и то, что не все родители любят своих детей.  — Как надо, так тебя и назвали. — хмыкнула Цубаки, отжимая пеленку, и встряхнула её так, что капли полетели во все стороны. — Радуйся, что тебе хоть имя успели дать.  — Но откуда вы знаете, что это моё имя? — не унималась Морена, подсовывая ей бумажку под нос. — Может, это маму так звали? Что если она специально оставила своё имя, чтоб я её потом нашла?          Цубаки не ответила, молча потянувшись за щеткой, которой отстирывала особо въевшиеся в ткань пятна.  — Цубаки-сан! — позвала её Морена.  — Не знаю, — буркнула та нехотя. — Ты лучше выкинь эту ересь из своей головёшки. — Почему?         Женщина вздохнула и бросила щетку в таз, разбрызгав воду. Морена отскочила в сторону, но капли мыльной воды попали ей на штаны.            Родителям, оставлявшим своих детей на мусорной свалке, не свойственны сентиментальные соображения — они никогда не оставляют следов, по которым эти самые дети в будущем их найдут, при условии, конечно, если к тому моменту кто-то из них останется жив. Детей находили возле мёртвых матерей в переулках, заброшенных домах, канаве и прямо на тротуаре, умерших от избиения насильника, мужа или сутенёра-байсюн, от наркотиков, болезни, голода или переохлаждения — повсеместный исход для тех, кто живет в нищете: грязных, голодных, в лохмотьях, отощавших до костей, пугливых и с дикими глазами, похожих на зверёнышей. Своих детей, рожденных от клиентов, зачастую приносили работницы юкаку если не хотели, чтобы те, как они, с детства торговали своим телом, но чаще всего потому что были балластом — такие дети, рожденные от связи проститутки с клиентом, никому не нужны, а юдзё с младенцем на руках значительно падает в цене.  У живых родителей детей, какими бы неблагополучными те не были, и что бы не делали со своими отпрысками, практически не забирали. В приюте были и дети, чьи родители добровольно отдали их для того, чтобы спасти от голода, но их было меньше всего — за ними охотились работорговцы. Те вели свой промысел по всему Какину в самых бедных местах страны: Шион, Хинтада, Аясегава, Сенджичу, Тая и Сенг, привозя свой товар на рынок рабов Руйген в Шион или Кандаран в Хинтада. Работорговцы из Руйгена рыскали с профессиональным мастерством ищеек по местам катастроф, кидаясь из провинции, пострадавшей от засухи, к очагу землетрясения, от землетрясения – к наводнению. Голодающие родители, уже пережившие болезнь и смерть своих детей, благословляли работорговцев и умоляли их купить сына или дочь, чтобы хоть один ребенок остался в живых.  Мальчикам, продаваемым в рабство, было суждено работать на опиумных полях, на заводах, на рисовых плантациях. Девочки же работали служанками, на шелковичных фермах,  куда их брали чаще, чем мальчиков, потому как работа с шелком была деликатной, требовала терпения и кропотливости, или занимались сексуальным обслуживанием в «домах удовольствия» в юкаку. Но им повезло. На каждого ребенка, попадавшего на рынок рабов, приходились сотни тех, кто голодал и умирал в страшных мучениях. Это истина такого порядка, где рассудок оказывается бессильным, где реальность не поддается восприятию.  Вот потому-то вероятность, что ребёнок найдет кого-то из своих родители, были равны нулю.        Обычно Цубаки не церемонилась, когда дети приставали к ней с расспросами о родителях, жалея разве что только самых младших, которым ещё рановато знать о суровых реалиях жизни. Но даже понимая, что их родные скорее всего умерли, они всё равно не теряли надежду. Да, пожалуй, надежда — самое живучее, что можно найти в сиротском приюте. Оно выживет и прорастёт в любых условиях, как самый выносливый сорняк.  — Потому что, Морена, если бы твоя мать хотела, чтобы ты её нашла, то она бы оставила тебе что-то большее, чем своё имя. Я, конечно, не говорю, что Моренами всех зовут направо и налево, но учитывая то, сколько в стране народа, шанс того, что ты найдешь женщину, которая тебя родила по одному только имени, ничтожно мал.  — Может, она живёт в Шионе!  — Ну, я-то в Шионе с рождения, и многих тут знаю, ты уж поверь мне на слово, но никого по имени Морена ни разу в жизни не встречала.  — Тамура говорит, что в Шионе живёт пять миллион человек. Вы знаете их всех?         Цубаки вновь взяла щетку, провела ей по бруску дегтярного мыла и принялась вычищать пятно с блузки.  — Не знаю я пять миллионов человек, но… — Значит, всё-таки есть шанс, что мама ещё живет здесь?   — Да, но…  — Вы уверены, что кроме той бумажки при мне ничего не было? Точно уверены?  — Уверены. — шикнула Цубаки. — Послушай-ка, Морена. — и следом, посмотрела на неё так, что сердце ёкнуло. — Вместо того, чтобы ерундой страдать, лучше помоги мне с бельем. Бери, вон, таз, набери воду, щетку в руки и постирай эту стопку. — положив охапку пеленок на табуретку, воспитательница бросила на фонарь сердитый взгляд, и она прекратила мигать, будто испугавшись хозяина.  — Не хочу я, — буркнула Морена, скривившись при виде пятен от мочи на пелёнках. Фу, они же все перепачканы… — Тогда ради всего святого, девчонка, оставь меня в покое! А ну брысь отсюда! — прикрикнула женщина.         Морена стала тратить много времени на разглядывание иероглифов, словно те помогут разгадать ей то, кем были её родители и почему бросили их. Где они теперь. Что с ними сталось. В ней боролись глубоко сидевшая в душе тоска, но в то же время её разрывало на части от злобы. Как эгоистично они поступили… Вдохнули жизнь в ребёнка, позволив ему родиться на свет, а после бросили его умирать?         Из-за этой нелепости ей хотелось бить всех людей. И злилась она так, что хотела делать всем вокруг больно, чтобы было больно не только ей.  Кажется, бесполезно было рассуждать обо всём этом. Она осталась жива, хотя по всем законам жизни вообще-то должна была умереть на той свалке. Морена решила, что это знак свыше. Она была очень упрямым ребенком.        Насыпные дамбы через болото. Цапли на гнездовьях, белые, как свечи среди мха. Над домом висят грозовые тучи. Жарко, дул ветер, солнце испускает тот же гадкий тускло-желтый свет.        Увеселительные кварталы с юдзё были разбросаны по всему Шиону. Самыми большими из них были юкаку Рокудзё в районе Джундайре, Симабара на юге и Фуруити на востоке. Большинство борделей крышевали якудза, как мелкие, так и крупные — самые же крупные, те, что приносили наибольший доход, публичные дома держал под собой клан Кси-Ю.        За полтора месяца Морена осуществила вылазку в Симабара и Фуруити, и теперь настала очередь Рокудзё.        Наступил вечер и по кварталу засновали люди, охваченные порочными помыслами. Сонмища женщин и мужчин смотрели друг другу в лицо. Рокудзё показался ей очень ярким и куда более шумным. Деревянные фасады выглядели почти так же, как в Симабара и Фуруити, но с жасминовыми деревьями, растущими вдоль ручья Ширакава, и красивыми порталами. Вдоль улиц квартала стояли ограды — «харимисэ» в виде перекрещенных прутьев, за которыми сидели куртизанки. Посетители кварталов могли пройтись вдоль такой стены и выбрать себе девушку, которая была им по душе. Освещались не только крылечки зданий, но и балконы, где красавицы, смотрящие сверху вниз на снующую толпу, завлекали клиентов флиртом, кокетливыми взглядами. Игривые, манящие голоса словно повисали в влажном воздухе июньской ночи. Купленные оптом женщины бряцали на сямисэне, и, хихикая, распевали непристойные песни, стоя возле публичных домов прямо на улице, привлекая клиентов лицом. Их кимоно были цветистыми, декорированные сложными, вычурными узорами, а в причёсках сверкали искусственные цветы и тонна кандзаси. Пояса на их кимоно были завязаны спереди — отличительная черта женщины из «мира ив». У большинства из них были круглые, немного припухшие лица, наивно, как на детском рисунке, раскрашенные белым и красным. Из-за толстого слоя грима женщины казались ей одинаковыми, но постепенно Морена стала различать под схожими масками из пудры и помады живые черты, но все друг на друга так похожие, словно жизнь в борделе стерла черты и лишила их индивидуальности. В квартале стоял невообразимый гам. Проходящая толпа пьяных мужчин улюлюкает и присвистывает, рожи красные, потные, все источают запахи пота и спиртного.       Морена протискивается сквозь толпу, замечая краем глаза, как к одной из юдзё, грациозной и хорошенькой из всех, что она видела по пути, подошел невероятно уродливый мужчина с головой в форме картошки с седыми волосами, расплющенным носом и маленькими, свиными глазками, обрюзглый, вислозадый, с животом, нависающим над поясом, как курдюк. Опоясывающие талию складки жира переходили в коренастые ноги, заканчивающиеся ступнями. Подойдя к юдзё, он что-то у неё спросил. Девушка, поклонившись, ответила ему, и указала рукой на вход в бордель, завешанный засаленной шторкой, видимо, приглашая внутрь. В этот момент оттуда вышла старуха и подошла к работнице с мужчиной. Его короткие и толстые пальцы теребили подол рубахи — видно было, что ему не терпелось уединиться с девушкой. Юдзё поклонилась ему. Её лицо излучало такую любезность, словно тот оказывал ей величайшее одолжение, но во взгляде читалось неподдельное отвращение — проститутка лишена права выбирать себе клиента и ничего не могла с этим сделать.         Поборов тошноту,  Морена пошла дальше по улице. Под одной вывеской с названием «Дом фудзи» со скучающим видом, словно дожидаясь поезда, сидели три женщины, отмахиваясь веерами. На вид им было не старше тридцати. Морена вглядывалась в их напудренные лица, пытаясь заметить в них что-то знакомое, родное, но ничего не дёрнулось. И как на этих набеленных масках вообще что-то можно увидеть? Но надо было с чего-то начать, нельзя же просто таскаться по кварталу, всматриваясь в лица прохожих женщин и надеясь на какое-то озарение свыше. Надо попытаться у кого-то разузнать.          Пройдя мимо ещё нескольких заведений, на освещенном желтом светом крыльце «Дом ёсино» она увидела двух женщин, играющих в карты. Одна из них, пожилая, говорила с той, что помоложе, рассказывая о своём сыне и будущей невестке. И «Лентяйка ещё та, ты б ее видела! Ни готовить, ни стирать, ничего не умеет, только валяется целый день дома на диване, ещё к тому же ни рожи ни кожи. Сын, наверное, из ума выжил, раз решил на ней жениться» — затягиваясь сигаретой, жаловалась та, как-то исхитряясь одной рукой держать карты, другой — курить. Занавеска вместо двери колыхалась на ветру и открывала безвкусно украшенную аляповатыми картинками прихожую с кое-как подобранными букетами цветов. Женщина помоложе первая обратила на неё внимание.   —  Посмотри, маленькая девочка хочет нам что-то сказать.        Старуха оторвала взгляд от карт и вскинула бровь, давая понять, что слушает её.  — Извиняюсь, что я отвлекаю, — сказала Морена и выдала без преамбулы. — Я ищу мою маму.  — Ага. Ну и как же её зовут? — безо всякого интереса спросила женщина, будто в этом не было ничего такого и к ней ежедневно приходили девочки, ищущие своих матерей. — Морена.  — Нет у нас тут никакой Морены. — тут старуха неожиданно оживилась при виде мужчины, направившегося ко входу. Несколько раз поклонившись ему, она сказала: «Добро пожаловать!» Он вошел в дом, а она вернулась на свое место. — Ты еще здесь? — спросила её пожилая женщина. — Я же тебе сказала, нет здесь никакой Морены.  — Вы уверены? Может быть, её звали так раньше? — Морена была настроена очень решительно. Одна девочка в приюте, чья мама работала юдзё, рассказывала, что те частенько брали себе другие имена.        Старуха не ответила и окинула её оценивающим взглядом, после чего вдруг поманила её пальцем. Когда Морена подошла к ней, та взяла её за руки и покружила.  — Посмотри-ка на неё, Хана, – обратилась старуха к женщине напротив. — Какая мордашка, скажи? А волосы-то, волосы! Неужто она похожа на дочь одной из наших юдзё? Окажись наши девушки хотя бы вполовину такими же симпатяжками как эта, наше заведение было бы самым прибыльным во всём Шионе. Ты лгунья, вот ты кто.  — Не лгунья я! — вспылила Морена.  — Девочка, а ты точно уверена, что твоя мама может быть тут? — обратилась к ней та, что сидела со старухой. — Ты откуда вообще пришла?  — Я живу в приюте в Джундайре. Семь лет назад меня там оставили, а в пеленки положили записку с именем.  — А тебя как зовут?  — Морена.         Женщина взорвалась смехом, обнажив желтоватые зубы в налёте от табака.   — Вот же глупышка, а? Ну и с чего ты взяла, что твою мать зовут также как тебя? Скорее всего она просто хотела дать тебе имя прежде чем помереть в какой-нибудь канаве вот и всё!        «Сама ты помрешь в канаве, стерва» — ответила Морена ей, но решила, как говорили старшие, «не катить бочку». — Всё, давай, топай отсюда, девочка, — старуха толкнула её на бордюр, и вернулась к картам, закурила новую сигарету. — И советую тебе поскорее возвращаться в свой приют, если, конечно, не хочешь остаться тут навсегда.         Морена не была намерена сдаваться просто так. Она так долго шла сюда не для того чтобы её развернула какая-то сварливая старая сводница.  — Может быть, вы знаете юдзё из другого заведения, которую зовут Морена?  — Если и знаю, то и пальцем не пошевелю за просто так, — хмыкнула старуха. Трудно было описать её состояние после этих слов. Морена готова была взорваться. Прежде, чем ей удалось успеть открыть рот, из дому вышел мужчина, ковыряясь во рту зубочисткой. Старуха встала, поклонилась ему и поблагодарила его за посещение.  — Так вы кого-то знаете? Скажите мне, я вас очень прошу! — воскликнула Морена, порывисто шагнув в их сторону. — Пожалуйста!  — А у тебя есть, что мне предложить? Я же сказала, что не стану помогать за просто так.         Морена растерянно застыла. Что у неё в было с собой? В одном кармане шорт дырка, в другом — крошки от сэмбэй, который она украла с столика в кафе после того, как оттуда ушли посетители. Кафе находилось на окране Шиона, но она шныряла там не слишком часто, чтоб её никто не запомнил. За несколько недель она наловчилась прихватывать остатки еды со стола так, что даже за соседними столиками никто ничего не замечал, а хозяин кафе вообще ещё ни разу её не поймал. По сути, она доедала за кем-то объедки, как настоящая побирушка, но голод — не тётка, пирожка не подсунет.         По её лицу хозяйка всё поняла.  — Кажется, тебе нечего мне предложить, да? У тебя, поди, в кармашке ни одного дзени не завалялось.  — Что вы хотите вместо денег?  — Боюсь, то, что я бы хотела от тебя вместо денег, тебе совсем не понравится,— проговорила та и уставилась на неё до того хищным взглядом, что Морена аж отпрянула. — И впрямь хорошенькая, правда, Хана? Вот подрастёт немного, и мы на ней озолотимся. Уверена, мужики с неё слезать не будут. Они бы дорого платили бы за то, чтобы провести с ней время.  — Да-да… — рассеянно отозвалась её подруга, вроде как даже не слушая, смотря в толпу проходящих мимо людей.  — Не уж, — буркнула Морена, особо не понимая, что несет старуха. — А как-нибудь по-другому я могу вам заплатить? Денег у меня нет, но я отработаю. Я вынесу мусор, подмету пол, сделаю, что скажете.         Сводница вскинула подбородок и прищелкнула языком.  — Служки мне не нужны. Если у тебя ничего нет, то тебе пора перестать мне докучать и проваливать, пока я всерьез не решила тебя оставить у себя. Топай-топай! — зашикала, подмахивая ей рукой, как приставшей бродячей псине.  — Ну пожалуйста, скажите, где мне её искать! Мне надо найти маму! Это очень важно!  — Важно? Ну раз важно, то удачи тебе. Только если твоя мамаша шлюха, то тебе предстоит куча работы. В одном Киёнаги тысяча проституток, представляешь, сколько их во всём Шионе? И каждая хоть раз залетела от того, кого обслуживала. — ухмыльнулась женщина, снова обнажив свои желтые зубы в улыбке. — Но если у неё такая же симпатичная мордашка как у тебя, то, может тебе повезет, и ты найдешь её среди ойран.  — Моя мама не шлюха. — прошипела Морена.  — Да? Тогда что ты здесь делаешь, дурёха? — Обе женщины в унисон расхохотались. — Эй, Хана! Ставлю тысячу дзени на то, что этот шлюший выродок к утру уже будет учиться, как принимать клиентов!  — Сука старая, — процедила Морена сквозь зубы, еле сдерживаясь, чтобы не плюнуть старухе в лицо. — Без вас обойдусь!          Хозяйка вскочила из-за столика и начала кричать. Убегая от публичного дома, Морена ринулась по улице, проталкиваясь сквозь гущу людей. Старуха над ней просто насмехалась, говоря о том, что кого-то знает! Морена скрежетнула зубами, вне себя от злости. Ещё и хотела заманить в свой гнусный притон! Со всех сторон её толкали и пихали чужие локти, сильно пахло потом, духами и крепким одеколоном. Оглядываясь по сторонам, она пыталась решить, куда идти дальше. В её голове мигало лишь одно слово. Ойран. Старуха что-то сказала про ойран. Кто это? И где их искать? Поднырнув под чужую руку, Морена выскочила на бордюр, чуть не налетев в компанию мужчин в рабочих одеждах, которые громко обсуждали, куда им пойти, и попятилась назад.  — Ой! — её голова наткнулась на что-то мягкое. Когда она обернулась, то увидела потасканную на вид женщину. Пухлые щеки, толстые ляжки. Глядит сонно, будто её только что подняли с постели. Одета в ярко-зеленое кимоно вульгарного фасона, расписанное оранжевыми лилиями: грудь вываливалась, а из подола выглядывала голая нога чуть ли не до самого бедра. Оби был завязан спереди. — Сигаретки не найдется? — неожиданно спросила та.  — Чего? — Морена вперилась в неё взглядом, разинув рот, не зная, что сказать. Небрежно набеленное и напудренное лицо выглядело очень бледным, почти серым, а белки глаз, подведенных жирным карандашом, были маслянистыми, как у старой рыбы с душком. Морена совершенно не представляла, сколько ей может быть лет. Пятнадцать? Тридцать? — Так как насчет сигаретки? – повторила юдзё, глядя на неё поплывшим взглядом, качнулась на месте.  — У меня нет сигарет, — брякнув, Морена внимательно изучала асфальт под ногами, и в голову ей пришла мысль. — Вы знаете, кто такие ойран?  — Ойран? — кончик языка прошмыгнул по верхней губе с красной помадой. — Отчего же, знаю. Проститутки, которые развлекают клиентов более утончёнными способами, чем то, что предполагает наше ремесло. — юдзё то ли усмехнулась, то ли чихнула, и закрутила головой в разные стороны в поисках того, кто мог бы предложить ей сигарету, потеряв к ней интерес.  — Вы знаете, как их найти? — реакции — ноль. Морена подергала её за рукав, привлекая внимание. — Госпожа, где мне найти ойран?  — А зачем тебе?        Морена уж испугалась, что и эта потребует её заплатить за информацию, но юдзё оказалась более сговорчивой, чем старуха.  — Ты можешь поискать их в «Доме Югири»… Да, например, там.  — Не подскажете, как туда пройти?  — Иди по улице до самого конца и сверни в переулок Сумия. — её пришептывающий голос в шуме оживленного квартала был слышен еле-еле.  — Сумия? — переспросила Морена. — Вы сказали Сумия?         Но ответа она не получила — к юдзё подошёл клиент.          Судя по словам проститутки, переулок Сумия должен был находиться относительно недалеко, но Морена, не умеющая читать названия улиц, искала его битый час, пока совсем не стемнело. Она не знала, сколько времени прошло, пока ходила туда-сюда по аллее, как потерявшийся щенок, то и дело натыкаясь по пути на прохожих, которые грубо отпихивали её в сторону, и начала волноваться, как бы в приюте её не хватились. Пару раз она обращалась к кому-то из женщин с просьбой помочь, но те делали вид, что её не замечают. Наконец, одна всё-таки помогла ей найти переулок и подсказала, как выглядит «Дом Югири».        Переулок Сумия выходил на прогулочную улочку Укё с двухэтажными домами с черепичными крышами, образующие как бы один бесконечный фасад. Окна верхних этажей, выходящие на улицу, были забраны узорной чугунной решеткой. На тяжелых каменных архитравах над дверями и окнами красовались высеченные моны домов утех. Улочка выглядела гораздо чище и солиднее, чем улицы квартала Рокудзё, но почему-то при виде этих зданий Морена почувствовала себя потерянной. По улице ходили мужчины и куртизанки в кимоно, казавшиеся ей верхом элегантности.         Прежде, чем добраться до «Дома Югири», Морена долго плутала по улочке, пока одна из сводниц не указала на нужный. Фасад здания оказался настолько величественным, что Морена боялась перешагнуть порог. Листва жасмина, растущего прямо перед ним, поблескивала при свете фонарей, а дорога усыпана опавшими лепестками. За небольшой занавеской, висевшей в дверном проеме, виднелись отделанные деревом красные стены. Оттуда доносились голоса, мелодичный женский смех и бренчание бивы.         Набравшись смелости, Морена отодвинула занавеску и ступила на пол из полированного красного дерева. Её потрясло роскошное оформление входа в публичный дом, и она застыла, разглядывая обстановку. На каждом углу стояли свежие икебаны, воздух был насыщен запахом цветов, в нём висела дымка благовоний. Фусума были расписаны эротическими картинками из досэйай, выполненные тушью, изображающие мужчин и женщин в процессе соития в разных позах с целью не только разогреть возбуждение гостя дома утех, но и просветить о различных техниках «искусства любви», которые можно потом опробовать на практике с выбранной на вечер юдзё. А сквозь приоткрытые сёдзи можно было увидеть самих куртизанок, обслуживающих клиентов.  — Что рассматриваешь?         Вздрогнув от неожиданности, Морена обернулась. За её спиной стоял тощий, низкорослый мужчина, одетый в косодэ и шаровары. Его тонкие темно-каштановые волосы были стянуты назад и заплетены в длинную косу, доходившую ему до пояса. Бледное лицо было безбровым, но зато ресницы были такими густыми, что Морена подумала, не накладные ли они. И пахло от него  женскими духами, цветочными.  — Ничё, — пробурчала Морена, смотря на свои грязные стопы в сандалиях. Косо глянула на мужчину. Поймав её взгляд, тот сладко улыбнулся. Был в его улыбке какой-то неуловимый налёт странности, от которого у неё мурашки пробежали по затылку.  — Ты что, лапочка, потерялась? — сводник наклонился к ней, хотел заправить волосы за ухо. Морена крутанула головой.  — Нет. У вас здесь работают ойран?  — О да. — тот кивнул, и улыбнулся еще шире, обнажая желтоватые зубы, и по-прежнему не сводил с неё глаз: он смотрел на неё, как голодный кот на мышку. — Госпожа Комако и госпожа Йоко. Они наши лучшие куртизанки.  — Вы знаете юдзё по имени Морена?  — Как-как?  — Морена.  — Никогда не слышал такого имени. Ты её ищешь? Это твоя мама? Тебе нужна помощь?        Морене было мало лет, но даже ей удалось распознать в голосе взрослого не совсем доброжелательный интерес.  — Да я… Да нет… Мне нужно найти ойран, которую зовут Морена. — она попятилась назад, прижалась спиной к фусума. — Но если её тут нет, я, это, пойду, пожалуй…  — Постой-постой, моя хорошая, — он двинулся в её сторону. — Давай-ка я спрошу у наших девочек, знают ли кого-нибудь из юдзё с этим именем. Проходи пока, — прожурчал греховодник, — ты голодная? Ну конечно, голодная, вон какая худенькая. У нас есть мизумоно. Ты же любишь мороженое?         При слове «мороженое» рот наполнился слюной. Морена сглотнула. Ей не никогда не доводилось пробовать мизумоно, но об этом лакомстве мечтал каждый ребенок в Нишимачи: сливочный пломбир с фруктами и ягодами.   — Давай я отведу тебя в комнату, угощу тебя мизумоно, а пока ты ешь, узнаю о Морене? — и сделал к ней ещё шаг.  — Э-э… — Морена зыркнула в сторону сёдзи, откуда доносились всплески смеха. Мелькнул цветастый, богато расшитый красными, золотыми и оливково-зелеными нитями кусочек кимоно юдзё с узором райских птиц с распростертыми крыльями. — Это ойран?  — Нет, эту юдзё зовут Аямэ. — Её кимоно выглядит роскошно… — Его подарил Аямэ один из её постоянных клиентов. А вон той, — мужчина указал на игравшую с веерами куртизанку, — Её фурисодэ оплатил её давний ухажёр.  — Она замужем? — спросила Морена, не понимая значения слова «ухажер».  — Что-что, малышка? Замужем? Ну да, в каком-то смысле замужем. Жена для всех! И каждая ночь брачная! — хохочет греховодник. — Ну, как насчёт мороженого? Проходи, не бойся, тебя тут никто не обидит.         С этими словами он  улыбнулся, и от этой улыбочки ей стало ещё больше не по себе. Почуяв опасность, Морена попятилась, стараясь не смотреть ему в глаза, но стоило ей развернуться, чтобы уйти, как он ухватил её за запястье. — Ты чего? — недобро спросил он. — Я тебе что, не нравлюсь?       Морена вырвалась из хватки, вылетела прочь из борделя и рванула по переулку сломя голову, расталкивая прохожих, так, как ещё никогда не бежала. Быстрейбыстрейбыстрей. Сзади в спину до неё долетали крики. Шквальные порывы ветра срывали листья с деревьев, швыряли мусор в разные стороны. Воздух сотрясался от низких громовых раскатов, казалось, земля вот-вот задрожит и разверзнется под ногами, и она ухнет в пропасть.        Не разбирая дороги, Морена стремглав бежала, сворачивая в первые попавшиеся переулочки, только и боясь, что тип из борделя преследует её. Крыши из рисовой соломы шевелились, словно живые. Громыхали ставни, мужчины и женщины старались закрыть их и закрепить. Очередной переулок выплюнул её на широкую улицу, полную людей. Ей пришлось пригнуться, чтобы бежать против ветра.          Хлынул дождь, и она вскоре промокла до нитки. Пробежав до конца улицы, она   спряталась под козырьком храма, стоящего в тупике. Стоя в безопасности в круге света, лившемся из теплого, ярко освещенного входа, она, задыхаясь, остановилась, чтобы перевести дух. Её колотило, сердце колошматило об ребра, ноги гудели. Оперевшись на колени, стояла, согнувшись, пока вновь не обрела способность нормально дышать. Ветер налетал на закрытые створки окон, трепал пламя в масляной лампе с абажуром. Черепица на коньке крыши свободно изгибалась под натиском ветра, вся крыша ходила ходуном. Одна кровельная пластинка соскользнула вниз и разбилась.        «Шлюший выродок».         Морена села на каменную ступеньку у входа в храм, обхватив разбитые колени руками и кое-что поняла. У нет родителей: ни отца нет, ни матери не нужна. А может, тот и другой давным-давно умерли. И друзей у неё тоже нет. Если прямо сейчас умрёт — попадёт под машину, загрызут бродячие собаки, броситься с моста или утопиться в речке — ничья жизнь не изменится. Никто не будет по ней скучать, никто не будет о ней горевать, и очень скоро после её смерти те, кто знал ее имя, о ней забудут. Её похоронят на кладбище Гесуйдо, как и всех тех сирот, что умерли от голода, болезней, увечий.         Дождь продолжался всю ночь, и она заночевала прямо на ступеньках под козырьком храма. На следующее утро, вернувшись, её встретила побелевшая от злости Цубаки. Её секли несколько дней подряд и запретили покидать приют три месяца.

***

      После случая с якитори Морена направила все свои усилия на то, чтобы отомстить Цубаки и Оми за их жестокость. Оми, хлеставшему по ночам сакэ, подсыпала в спрятанные в подсобке бутылочки рвотную траву, и того еще несколько дней подряд мутило и выворачивало наизнанку. Только к концу недели, когда Цубаки испугалась, уж не холеру ли он подхватил, Оми сообразил, что дело в сакэ, но к тому времени настолько ослабел, что у него не было сил идти и разбираться с тем, кто продал ему «испорченный» товар. Цубаки Морена отплатила тем, что сделала ей чай из воды, набранной в речке, куда жители Джундайре частенько испражнялись. Особого вреда она ей не причинила, но сама получила колоссальное моральное удовлетворение.        Прошла неделя с того дня, как Морена встретила госпожу Итори на Хидеко-но. Несколько раз за это время Морена выходила за пределы Шиона и слонялась туда-сюда, тем не менее не в силах признаться себе, что ей хотелось ещё раз, каким-то образом, также случайно, как в первый раз, встретить госпожу. Конечно, это было невозможно — между ними зияла пропасть. Где госпожа, а где она. Но каждую ночь, глядя перед сном на нэцкэ, она вспоминала белую кожу на её лице, её серебряные волосы, тонкие брови, благоухающие розами руки и кимоно.        Но большую часть времени Морена тратила на то, что усиленно напрягала ум для решения куда более насущной проблемы: как заработать денег в самое ближайшее время, чтобы остаться в приюте. Но где ей, восьмилетке, достать в Шионе несколько тысяч дзени?        Усевшись под жалкой хурмой возле рынка Джидеф-парейдра — ветви почти голые, деревце едва выживает в бедной почве — Морена угрюмо провожала взглядом прохожих. Мысли её были поглощены поиском источника заработка. Где-то совсем рядом до её ушей долетел свист. Она пыталась не обращать внимания на звук, надеясь, что он прекратится сам по себе, но «свистунун» продолжал насвистывать свою мелодию всё громче, причём еще и до того безмятежно, что её выводило это из себя. Вот у кого наверняка в жизни нет проблем! Морена зажмурилась, кулаки зачесались. Заткнисьзаткнисьзаткнись…  — Может, хватит?! — взорвалась она, вскочив на ноги. — Сколько можно свистеть?! Заткнись уже!  — Это ты мне?         Морена повернула голову. В нескольких шагах от неё, привалившись к стене здания, стоял долговязый, длиннолицый парень крупным носом, грубо оттесанными чертами лица и впечатляющей, пышной шевелюрой светло-русых волос. Уши у него были проколоты, в левом красовалась малюсенькая серьга в виде черепашки. Из угла рта торчала зажженная сигарета.  — Тебе я! Достал! Чтоб у тебя губешник отсох!        И тут она увидела, чем он занимался — парень держал в руках толстую пачку денег, которые небрежно отсчитывал по купюрам. Морена не могла отвести от неё взгляд, глядя на деньги, как зачарованная.  — Чего-чего? — фыркнул он, вынул сигарету, сплюнул себе под ноги. — Губешник отсох?        Парень отвлекся от счёта, и теперь глядел на неё с ленивым любопытством. Морена ткнула пальцами в деньги и завопила: — Ты где столько заработал?!  — Коллектор я. Знаешь, что это?         Она понятие не имела, что значит это слово, и помотала головой. Парень послюнил палец, сунул сигарету обратно между зубов.  —  Это тот, кто решает проблемы с задолженностями. Иначе говоря,  выбивает деньги из тех, кто задолжал, и возвращает тому, у кого взяли в долг. За комиссионные. Вот это, — он потряс купюрами. — Мои комиссионные.  — А тот, у кого взяли в долг, это кто?  — Кто-кто — якудза. — ответил тот так простодушно, словно в этом не было ничего особенного.         Морена, опешив, поглядела на него с недоверием. — Работаешь на якудза? — Что, не веришь? — с усмешкой спросил парень.  — Не-а, — Морена поджала губы, — Чем докажешь?        Парень хохотнул, но повернулся и поднял волосы на затылке. Морена вытянула шею, чтобы получше разглядеть, и увидела узор, сплетающийся в рисунок лотоса. Все в Шионе знали, что татуировки на затылке носят только якудза.         Ей стало не по себе — якудза она столкнулась впервые в жизни. Повернувшись к ней лицом, парень помахал ладонью, подзывая к себе. Морена почувствовала в желудке резь.  — Поди-ка сюды… Поди, поди, не бойся!        Она, конечно, боялась к нему приближаться — это как к дикому зверю подходить, но все равно шагнула, неловко выставив вперед руки.        Хинриги сунул руку в карман и вытащил оттуда недоеденный, немного зачерствевший дайфуку. Как ребенок, который чаще бывает голоден, чем сыт, Морена по шелесту обёртки поняла, что он достает что-то съестное ещё до того как помахал дайфуку перед её лицом. Не чуя подвоха, она протянула руку — Хинриги выронил дайфуку на землю.  — Ой, упало, — и с притворным сожалением цокнул языком. — Будешь?  — Я есть земли не буду. Я вам что, псина дворовая?  — Гав-гав, — гадко осклабился Хинриги. — Думаешь, я не слышу, как у тебя живот завывает? — Морена поглядела на него в бешенстве. — А если я заплачу тебе пятьсот дзени? Возьмешь?         Тут она заколебалась. Пятьсот дзени? Пятьсот дзени не покроет её долг. Смысл? Но зато на эту сумму можно купить сытный ужин — горячий удон с карри, якимоно и ещё на тайяки хватит. Мясо… С тех пор, как Морена ела мясо в последний раз, прошла вечность. Что там было сегодня на завтрак? Мелкие угри с ложкой риса и солеными огурцами. — Я…         Не успела она закончить, как возле них с визгом шин затормозил фиолетовый «Субару» с хромированными литыми дисками и расширенным кузовом. Тонированное стекло со стороны водителя опустилось и на них набросился вырвавшийся оттуда сигаретный дым и шум — перекрывающие друг друга грохот технопопсы и голоса пытавшихся перекричать друг друга пассажиров.       Из окна высунулась голова с чёрными лохмами, торчащими во все стороны, лоснящимися на свету от геля для волос. Они принадлежали остролицему брюнету с узким, широким, как у лягушки, ртом, который стал ещё шире, как только он начал улыбаться. — Хинриги, братан, погнали! — крикнул ему парень, положив руку на дверцу и постучал по ней, требуя внимание. — О, а че за краля рядом с тобой? Никак завёл себе новую подружку?  — Иди ты знаешь куда? — добродушно сказал Хинриги, выставив вперёд средний палец. Под взглядами его попутчиков — насмешливыми и в то же время безжалостными — Морена стушевалась. — Эй, Мидзу, как насчёт куми-ин в наш отряд, а? Возьмем барышню? — опустившись на колено, сказал Хинриги, обращаясь к водителю, и приобнял её за плечи, как своего закадычного приятеля.       Морена подумала было о том, чтобы сбежать, но внутри взыграл дух противоречия когда она представила, как этот парень начнет говорить приятелям: «Смотри-ка, очканула – взяла и смылась!», а те в ответ заржут.  — И куда мы её пристроим?  — Придумаем куда. Натаскаем, будет карманницей. Кажется, ей бабки позарез нужны, вот пусть и заработает. Уверен, она шустрая, быстро всему научится. — он сложил пальцы щепотью, потер их: денежки, денежки! — Согласна?        Морена чувствовала себя девочкой, у которой ветер задрал подол платья. Но вдруг её охватила, как приступом, отчаянная бесшабашность. А почему бы и нет? Она в безвыходной ситуации. Что ей, в самом деле, терять? Бывали случаи, когда  якудза подбирали детей на улицах и растили на своих условиях. Разве с якудза будет хуже чем на фабрике или в работном доме?  — А где Рин? — спросил один попутчиков. — Потерял малого, что ли?   — Тут я, — произнес чей-то голос сзади.         Морена дёрнулась, обернулась. За её спиной стоял мальчик ненамного старше её, ему, может было лет десять, одетый в  футболку, шорты, которые выглядели настолько поношенными, что сгодились бы разве что на половую тряпку. В руках он держал миткалевый узелок. Под легким ветерком колыхались оборванные, как листы папоротника, края его соломенной шляпы, из-под которых выглядывали засаленные светлые пряди.  — Батюшки! Гляньте, парни, как по волшебству появился! Как сраный Джинн! Где твоя лампа, кстати, а? Хочу загадать желание — давно мечтаю, чтобы кое-кто шустрее шевелил своей задницей.  — Извините, Хинриги-сан. — пробурчал мальчуган. — Спасибо в карман не положешь.  — Хинриги бросил окурок на землю, придавил каблуком. — Деньги принёс?         Мальчик вытащил из узелка конверт, протянул Хинриги. Шмыгнув носом, он почесал плечо, искусанное слепнями, и Морена увидела на его шее крестообразый шрам, доро-мон. Чамар. Тот заметил её взгляд, зыркнул и отвернулся. Хинриги пересчитал пачку денег, протянул мальчику пару купюр. Тот цапнул их и спрятал прямо в штаны, так ловко, что даже самые опытные мошенники, специализирующиеся на игре в скорлупки, позавидовали ему — деньги исчезли в мгновение ока. Потом он увидел лежащий на земле дайфуку, по которому уже прогуливались мухи, поднял его, не раздумывая, сдул мух и затолкал в рот с совершенно постным лицом. Морена выросла в таком месте, где дети едят все, что движется, но видеть то, как кто-то ест еду с земли, облепленную мухами, казалось более чем странно… — Смотри-ка, а он слопал. За милую душу. Даже денег предлагать не пришлось. — усмехнулся Хинриги. Мальчик не отреагировал, усиленно жуя. — На следующей неделе как обычно на том же месте — он повернулся к ней, — Ну что, пойдешь с нами или как?         Морена посмотрела на автомобиль, потом на Хинриги, и после недолгих раздумий покачала головой.  — Не хочешь — как хочешь. — пожал плечами Хинриги. — А могла бы заработать. Не передумаешь?  — Нет… Не хочу.        «Субару» с визгом шин унеслась, оставив после себя столп взметнувшейся пыли вперемешку с выхлопным дымом и запах жженной резины. Глянув на неё с надменным видом и как-будто бы презрительно, мальчик вытер рот и ушел восвояси. Морена проводила взглядом удаляющуюся фиолетовую машину. А ведь они вполне могли бы её похитить — затолкать в салон и никто бы днём с огнём не нашел. Всё-таки это якудза. Вот дурёха!       Солнце только что село, над долиной глинобитных домишек и лачуг вставали кроваво-красные тучи. Дети играли с мячом и палками, догонялки и прочие игры, другие болтали или возились в огороде. Были дети, кто бродил нетвердой походкой, шаркая худыми ногами и бормоча себе под нос что-то бессмысленное.        Как только Морена зашла в приют, на пороге на неё наскочила Крыса, схватив её за руку. — Я тебя видала! Возле Джидеф-Парейдра! Я всем расскажу, как ты с якудза якшаешься!  — А я расскажу твоим подружкам, как стучишь на них Оми за рисовые лепешки, засранка. — Морена с отвращением стряхнула её руку и отпихнула от себя. Крыса, охнув, ударилась лопатками об стену. — Не подходи ко мне!        Если воспитатели прознают, что она говорила с якудза, ей не сдобровать — всем воспитанникам строго-настрого наказывали держаться от них подальше. Крыса стучала на всех, так что вероятность того, что это случится, была высока.       На следующий день Морена готовилась к тому, что Цубаки или Оми вызовут её в кабинет, но всё было пока что тихо, однако, похоже, Крыса разболтала о якудза детям, потому что за завтраком, когда Морена села за стол, девочки взяли свои подносы и демонстративно пересели. Увидев это, она скривила губы, но, конечно, не расстроилась. То же мне. Пусть отсаживаются, ей же лучше. Пусть вообще к ней близко не подходят.         На завтрак давали суп. Суп варили из кожуры каких-нибудь овощей — свеклы, моркови, тыквы, турнепса и прочих. Использовались также вырезанные из картофеля глазки, шелушеная луковая чешуя и кабачковые попки. Все эти грязные очистки уныло плавали в тарелках, наполненных водой. Самих овощей дети в глаза не видели. Большой бак, который выкатывали в столовую из кухни, содержал сто порций.  После завтрака новенькая воспитательница, Гин, собиралась приурочить к мытью ночных горшков, но Морена встала на дыбы. Воспитательница, ещё не имевшая дело с самым трудным и неуправляемым ребенком в Нишимачи, обратилась к ней дружелюбно, но тот, к её потрясению, наотрез отказавшись выполнять поручение, разразился бурной тирадой и пулей выскочил из общего зала на улицу. Цубаки несла  судно с грязной посудой из столовой на кухню и застала сцену. Воспитательница  со вздохом щелкнула языком, в то время как застывшая Гин хлопала глазами, в растерянности глядя на дверь:  — Она такая с самых пеленок — чуть что сразу орать и хлопать дверьми. Не ребёнок, а сущее бедствие. В следующий раз не церемонься и сразу дай ей подзатыльник, как только откроет рот. Это сразу приведет её в чувство. По-хорошему с ней никак. Теперь вернется только ближе к вечеру. — в коридор высыпали визжащие мальчишки с деревянными мечами. — Будда помоги… А ну брысь на улицу! Кому сказала! — прикрикнула Цубаки.         Морена вернулась в приют ближе к ужину, только потому что от голода живот скручивался, как рыба пойманная на крючок. Цубаки, развешивая белье на веревках вместе с Гин, заметила её ещё издалека — шаркает по песку в шлёпках, гоняя перед собой камушек, руки в карманах, лицо насупленное. Майка на ней такая грязная, что уж непонятно, какого изначально была цвета. Встряхнув простыню, Цубаки поманила её к себе пальцем.  — Ну чё? — буркнула Морена, когда подошла, вытерла нос.              Воспитательница вскинула брови.  — Ещё разок попробуй. И вынь руки из карманов.  — Ой, ну здрасьте, Цубаки-сан! — закатив глаза, «поправилась» Морена. — Здрасьте, — передразнила ее женщина, прицепила прищепку на простыню. — Явилась не запылилась, почти ночь на дворе. Тебя где носило весь день?  — Где надо там и носило.  — И где же?         Девочка что-то пробубнила себе под нос, пнула растущий под ногами самшит.  — Слушай-ка, Морена, вот ты мне скажи, у тебя есть друзья?  — Нет. Они мне не нужны.  — С чего ты взяла, что тебе они не нужны?  — А у вас есть друзья? — хамовато спросила Морена. Вытаскивая из корзины пододеяльник, Гин глядела то на старшую воспитательницу, то на девочку.  — Не дерзи. — шикнула Цубаки. Морена, заулыбавшись, показала ей язык. — Если ты ходишь одна, как бродячая кошка, и думаешь, что выглядишь круто, сторонясь других, то ошибаешься. Тебе нужны друзья.         Морена, сунув руки обратно в карманы шорт, нащупала в правом дырку, и, глядя в глаза воспитательницы, стала её расковыривать.  — Мне никто не нужен. И к тому же меня все ненавидят.  — Нужен-нужен. А если б ты не вела себя, как колючка, и не лупасила других детей, то нашелся бы у тебя друг. Ты бы сразу угомонилась. Дети сторонятся тебя, потому что ты сама на них нападаешь, разве не понимаешь? Неужто тебе нравится быть самой по себе?  — Не жалуюсь.  — Ещё как жалуешься, — Цубаки, складывая простыню, издала свой смешок, похожий на кашель, и повторила, — Ещё как.          Поджав губы, Морена ушла, гадая, чему  усмехалась воспитательница.        Через несколько дней Морена относила в столовую тарелку с порцией завтрака, состоящего из жидкого риса и ошметков сухого кальмара, то увидела, как Каюко открыла дверь приёмной Цубаки, которая в тот момент о чем-то беседовала с Оми и счетоводом, который подводил расходы приюта за этот месяц.  — Извините, что перебиваю, — сказала воспитательница. Её голос подрагивал от волнения, — но, может, вы сможете на минуту отвлечься, Цубаки-сан? К нам пришел гость... — И кто же этот гость?  — Вы не поверите, но… Нет, пожалуйста, вы лучше выйдите к ним сами. Они хотят поговорить именно с вами.          Какое-то время сохранялось молчание. — Ладно, Каюко… И кто к нам мог пожаловать, в такую-то рань Ты спросила его имя?         Морена навострилась, но имени ей не удалось разобрать. Потом, по дороге к двери, Каюко сказала что-то ещё, заставившее Цубаки посмотреть на неё с выражением крайнего недоумения.         Они вышли в холл, где их ждал мужчина среднего возраста в терракотовом хаори из плотного хлопка с орнаментом. Чёрные волосы аккуратно уложены, борода пострижена. С первого взгляда понятно, что он не из Шиона — слишком уж качественная на нём была одежда, а ещё — слишком чистый, ухоженный и сытый вид для того, кто живёт в трущобах. С пустой тарелкой Морена стояла возле лестницы, глядя на гостя во все глаза, и надо сказать, не она одна — в холле собралась целая толпа. Очевидно, кто-то увидел необычного посетителя, побежал всем рассказывать, и новость разнеслась по Нишимачи со скоростью лесного пожара. Дети перешептывались и тыкали на него пальцем. Те, что помладше, глядели на гостя с восхищением, а вот старшие ребята вперились в мужчину, словно стая диких зверей на холеного пуделя. Морена успела увидеть краешком глаза, как Цубаки здоровается с гостем ( тот отвечает ей легком поклоном ) и затем провожает его в приёмную.       Оми прогнал их всех в общий зал, и запретил выходить оттуда, чтобы шум от детских игр не мешал беседе. Когда Каюко вышла из приемной, где накрывала стол, то не оставила и небольшую щель в двери, чтобы иметь возможность слышать разговор, и ушла. Оми тоже ушел. Морена не могла поверить — неужели им неинтересно, о чем говорят эти двое? Она хотела подобраться поближе к приемной, чтобы подслушать, но её остановила Гин, строго пригрозив пальцем.  — Куда ты собралась? Оми-сан чётко сказал никому не выходить, пока госпожа Цубаки не закончит!        Прошло очень много времени перед тем, как Цубаки открыла дверь с каким-то совершенно непостижимым выражением. Первое, что приходило в голову, — это была не то задумчивость, не то её кто-то хорошенько ударил по голове, и сейчас женщина приходила в себя. Воспитательница направилась в общий зал, и все дети гурьбой отпрянули от приоткрытой двери. Гин, загораживающая проход, чтобы никто из воспитанников не выскользнул, посторонилась, но Цубаки, ничего не сказав, посмотрела на Морену и сказала:  — Зайди на минутку.         Повисла тишина. У Морены внутри что-то камнем провалилось, кровь фальцетом засвистела в ушах. Всё понятно. Это за пришли ней. Вот и настал её конец. Теперь судьба распорядится ей по своему усмотрению.          Морена закрыла за собой сёдзи и на одеревеневших ногах присела на циновку. Цубаки села за стол, на котором стоял чайник и чашки. Гость, сидевший напротив, повернул голову и взглянул в её сторону, без явного интереса, но изучающе. «Как товар» — подумала Морена, не смотря на гостя. Взгляд его карих глаз прошелся по её волосам, лицу и на несколько секунд задержался на шраме.  — Это наша Морена, господин Масуда, — представила её Цубаки. — Вы точно уверены, что речь идёт о ней?  — Да, без сомнения. — тот кивнул. — Я очень хорошо запомнил её волосы и шрам.        Человек говорил так, словно они где-то встречались. Морена таращилась на него, но никак не могла вспомнить, где видела его лицо. До этого мгновения на лбу Цубаки пролегала глубокая морщина, но как только гость произнес эти слова, та постепенно разгладилась.  — Что ж… Признаться, вы меня огорошили своим визитом, но раз всё сошлось, и мы выяснили, что говорим об одной и той же девочке, то мне ничего не остается, кроме как вам уступить.  — У меня хорошая память на лица, но, признаться, я обошел столько приютов за последнюю неделю и повидал столько детей, что направляясь в ваш всё же опасался, что я её не узнаю, но определенно она. Стоило лишь взглянуть.         Морена не понимала, что происходит, но сидела, как воды в рот набравши, боясь шелохнуться.  — Замечательно. Тогда позвольте собрать её вещи, и она полностью в вашем распоряжении. Подождите немного, пожалуйста. Хотите ещё чая?  — Нет, благодарю вас.         Цубаки вывела её из комнаты и приказала подняться наверх. Затолкнув её в детскую, воспитательница захлопнула дверь и сказала:  — Поздравляю, девчонка. Этот благородный господин пришел за тобой. С сегодняшнего дня ты будешь работать служанкой.  — Э? В смысле? — Морена отпрянула. — Не пойду я с ним никуда! Не хочу! Кто он вообще такой?!  — Дура! — прошипела Цубаки, и без предупреждения схватила её за мочку уха, придвинула свою голову к ней: — Ты не видела мон?! Человек, который пришел за тобой, служит семье из высшей касты, самому знатному клану Какина! Тебе сказочно повезло! Я хотела со дня на день отправить тебя на швейную фабрику и уже обо всём договорилась, а сегодня приходит такой человек, и говорит, что хочет забрать тебя работать служанкой. Как, в конце концов, я должна это понимать?       Мир вокруг неё всколыхнулся и затрепетал, как покрывало, сорванное ветром. Подавившись собственной слюной, Морена закашлялась так сильно, что Цубаки пришлось её отпустить. Она стояла столбом, как взирая на воспитательницу неверящим взглядом, не способная сказать хоть что-либо.  — Ну всё, хватит шутить, Цубаки-сан. Это не смешно.  — Разве можно шутить такими вещами? — воспитательница развернула её за плечи и подтолкнула в сторону кровати. — Давай, собирайся скорее. Не заставляй господина ждать.  — То есть, погодите… — Морена не могла придти в себя. — Я что, ухожу из приюта навсегда?         Цубаки, посмотрев на неё сверху вниз, усмехнулась.  — Что, не вериться?         Нет, не верится. Но вскоре перед ней на кровати валялся холщовый мешок, заполненный тремя футболками, шортами, комплектом белья, расческой, двумя заколками и несколькими хлопчатобумажными носовыми платками. Корзинка была совершенно пуста. Повернувшись к Цубаки спиной, Морена вытащила из матраса «Сказание о принцессе Кануя», сунула в мешок.         Спускаясь вниз по лестнице, Морена увидела, что несколько детей стояли в холле, и беззвучно наблюдали за ней. Просто наблюдали. Точно также, как за теми, кого забирали из приюта на работу. На их лицах не было ни грусти, ни злорадства, ни жалости. Наверное, они думали в этот момент «Хорошо, что это не я».         Морена и сама не знала, что ей ожидать. Служанка. Служанка куда лучше, чем фабрика или плантация или якудза, намного, намного лучше. Об такой работе она не смела и думать. Из Нишимачи на её памяти ещё никого не забирали в прислуги, и даже Цубаки не могла вспомнить, когда это в последний раз случалось. Морене не верилось в свою удачу. Неужели ей могло так повезти? Лишь бы только не обманули. Боже, лишь бы только это оказалось правдой!       Поймав взгляд одного из детей, она отвернулась. Ей нечего было им сказать, как и им ей — никого близкого в приюте у неё не было, и потому прощалась с ним Морена без сожалений — как ей казалось. До поры до времени жизнь в Нишимачи она будет вспоминать, как страшный сон. Но всё же, прямо перед дверью, какое-то тяжелое чувство замедлило ей шаг. Оно было где-то за сердцем, ноющее, тянущее. Может, страх? Её забирают в неизвестное место с незнакомыми людьми…         Цубаки проводила её до ворот и стояла возле машины, пока гость садился за руль, а Морена устраивалась с пожитками на заднем сидении — ей впервые довелось сесть в машину.  — Удачи тебе, Морена. — сказала воспитательница.          Морена посмотрела на неё и ничего не ответила. Садившееся солнце светило в окошко, к которому она сидела лицом, и заставляло её моргать. Нужно ли ей было что-то сказать? «Прощайте?». «Спасибо за всё?». Всё-таки воспитатели спасли ей жизнь, когда нашли её на улице. Но Морена ничего не сказала. Когда они отъезжали от Нишимачи, она извернулась на сидении и смотрела, как Цубаки провожала её взглядом до тех пор, пока машина не свернула в переулок, увозя её из Шиона, как Морена надеялась, навсегда.         Мужчина, которого Цубаки называла Масуда, всю дорогу хранил молчание. К тому времени, как они выехали за пределы Тансена, Морену уже распирало от эмоций, но на все вопросы, которыми она его атаковала, он ответил лишь то, что её хозяева, в чьем доме она будет служанкой, клан Йонебаяши. Дальнейшие её расспросы он не удостоил ни словом, и вскоре Морена поняла почему.        Её отвезли в дом, расположенный в лесу на холме Райдзэн. Проехав мимо привратницкой по подъездной дороге через массивные ворота хаккьякумон, вдоль аллеи кизиловых деревьев, отяжеленных обильным цветом, мужчина остановился и вышел из машины. Морена увидела через стекло, что он подал ей сигнал выйти из машины. Гравий поскрипывал под ногами, как старые больные кости.  — Это что… Всё принадлежит одной семье?! —  выдавила Морена, увидев  ворота из махагони высотой в четыре метра с элементом форме птицы по центру. При виде птицы в её памяти что-то всколыхнулась, и тут же угомонилось.  — Фига!   — Идём.         Пройдя ворота, они поднялись по лестнице, и тут уж Морена вовсе потеряла дар речи. Громадное поместье с грандиозной черепичной крышей стояло на берегу озера. Оно было усеяно выпуклостями островков, поросшими старинными соснами, кипарисами, сакаки, на крупных были разведены мелкие сады из камней и бонсаев. Где-то даже стояли беседки. Между большими островками были перекинуты мосты, где-то шумел водопад. Территория была настолько большой, что не видно ни конца, ни края, а садов — аккуратных, объятых безмятежным покоем — святилищ, павильонов, тясицу и рощ было столько, что глазу негде упасть. Глядя на все это великолепие, Морена вдруг подумала: а в это же время в Шионе царила безбожная, безобразная в нищета…        К ней подбежала борзая. Пес обнюхал руку и трижды чихнул, словно брезговал запахом. Масуда отвёл её к дому куда менее впечатляющему, чем поместье семьи высшей касты — длинный деревянный дом с узким фасадом, похожее по планировке на матию, только состояло всего из одного этажа, зато с целой сетью галерей. Масуда завёл её внутрь. Скинув на пороги дзори, Морена поспешила за ним через узкий проход с земляным полом, стараясь не отставать. Деревянные стены и балки мерцали желтоватым светом от электрических лампочек. Проходящие мимо женщины и мужчины, уступая им дорогу, успевали поклониться Масуда и бросить любопытный взгляд. Один или два человека что-то у него спрашивали, но тот отмахивался. Когда они дошли до конца прохода, он раздвинул сёдзи, провёл её по коридору внутри дома с полами, выстланными татами, потом ещё по коридору, пока не остановился возле комнаты.       Постучав по створке, Масуда раскрыл фусума в кабинет, где Морена впервые увидела, как выяснилось несколькими минутами позднее, смотрительница за слугами. Высокая, худая женщина, напоминающая какую-то из тех птичек с острыми глазками и тонкими клювами, сидела за столом с грудой бумаг. Масуда слегка подтолкнул её в спину.   — Поклонись, — шикнул он.         Морена села на колени и поклонилась.  — Она в полном вашем распоряжении, Сидан-доно. Позволите идти?  — Да, да, ты тут не понадобишься.  Потом она услышала низкий, сиплый голос главы прислуги. — Подойди поближе. Хочу посмотреть на тебя.         Морена подошла ближе, и только после этого женщина пристально взглянула на неё. Вернее было бы сказать, смерила её с головы до ног: от косичек до грязных босых стоп. Глядя на её волчьим взглядом, Морена выпятила нижнюю губу. Прикрыв нос рукавом кимоно, женщина скривилась.  — Ками, этот запах! Как от тебя плохо пахнет!        Морена подняла руку и понюхала себя, но в лице нисколько не изменилась. Разило от неё как от прибрежной свалки, но она настолько привыкла к этому запаху, что он не казался ей каким-то особо неприятным. Последний раз она мылась… неделю назад? Или две?        Кухарка и несколько слуг заглядывали из коридора в приоткрытые сёдзи посмотреть на неё. Но Сидан прогнала их со словами, что у них еще будет достаточно времени для этого.  —У тебя есть вши? – спросила Сидан.  — Нету, – ответила Морена. — «Нету»! Да уж, достаточно и одного слова чтобы понять, что ты из Шиона! — женщина хмыкнула. В комнату, постучавшись, вошла какая-то женщина, но её не отослали. — Анджи, возьми ножницы на всякий случай. Если найдутся вши, подстриги ее налысо.        После этого Сидан встала, и Анджи проводила её из комнаты. Морена слышала, как входная дверь открылась и закрылась, и вскоре вторая женщина вернулась в комнату. В приюте им давали купаться раз или два в неделю — малышей мыли чаще, а тех, кто постарше, водили в общественную баню, но лицо, руки и ноги все дети мыли каждый день. На каждую лачугу, включая их приют, выделялось по пять-шесть ведер воды в день на все нужды: питье, приготовление пищи, мытье, стирку. Морена ненавидела купаться и частенько сбегала из бани, пока до неё не доходила очередь, но никто не морщился, когда приближался к ней, и не говорил, что от неё плохо пахнет — обычная девчонка из трущоб, воняющая, как все, искусанная вшами, как все, измученная чесоткой. Спит она чаще всего в том, в чем ходила днем, и чешется, как собака. За последнее лето у неё раза четыре заводились вши — в четвертый раз воспитательница, облив её голову уксусом, чуть все волосы ей не выдрала, избавляясь от этой гадости, и пообещала, что в следующий раз побреет её наголо.  — Идите вымойте её и дайте чистую одежду.  — Ни за что! — завопила Морена.        Женщина недоуменно подняла брови.  — Даже не думай, что твое мнение здесь кого-то волнует. От тебя воняет, а твоя одежда не годится даже для тряпки. Ты думаешь, я позволю тебе появиться перед хозяевами с насекомыми в голове, как обезьяна? — женщина кивнула двум служанкам, стоявшим за её спиной. — Анджи, уведи эту дикарку. Пусть её хорошенько отмоют.        Те подхватили её на руки, перенесли её, сопротивляющуюся, через весь дом вдоль крытого перехода в баню.  — Отвалите!! Отпустите меня сейчас же! А ну отпустите, сволочи, кому сказала, вы! — визжала Морена.  — Не испытывай моё терпение бессмысленным упорством. —  сурово произнесла Анджи и маленький, но твердый, как железо, палец дотронулся до шеи Морены. У нее в глазах потемнело. — Разденьте её, а одежду сожгите. И не забудьте почистить ей зубы. Не хочу даже представлять, что у неё творится во рту.         Сколько бы она их ни обзывала, сколько бы ни кляла, они продолжали раздевать её, пока Морена не осталась совсем голой. Одна из служанок быстро и ловко сняла с неё приютский дзинбей, свернула в комок и сунула его в мешок, после чего вторая бесцеремонно взяла за её подмышки и окунула в ванную, не обратив ни малейшего внимания на пущенный исподлобья, полный бешенства взгляд. Вода в ванне была очень горячей —она подогревалась дровяной печью, вделанной в каменную стену. Её искупали как маленькую, вымыли, как беспомощного малыша, вычистили с её тела всю грязь губкой и щеткой в мыльной душистой воде. В конце-концов Морена сдалась, и сидя в воде, надув щеки, оказывала лишь вялое сопротивление. В то время, как служанка вычесывала ей волосы, проверяя на наличие вшей, вторая, сидя на бортике, скребком проходилась по пальцам рук и ног, вычищая чёрную грязь из-под постриженных ногтей. Обе безостановочно тараторили между собой, обсуждая её. Одна из служанок, умыв её, пристально посмотрела на неё — лицо у той при этом вытянулось, и она воскликнула: — Боже! Могли бы и предупредить, что привезут нам такую красавицу! Прелестная девочка, правда же? Поверить не могу, что она из чамаров. Чамары обычно гораздо уродливее, уж тем более из Шиона. Всё равно что роза, выросшая в выгребной яме.  — Да, да, но этот гадкий шрам всё портит. — зацокала другая. — Э-э-э! И надо было им резать его прямо на лице? Почему не на шее?         Морена пыхтела и елозила в ванной, кое-как сдерживаясь. Волосы ей вымыли не меньше четырех раз, но не мылом, склизкой массой, втирая ее в голову до тех пор, пока у неё не начал болеть скальп, но от него её кудри стали блестящими, гладкими и шелковистыми. Оставив в покое ногти, служанка принялась терзать её жесткой мочалкой с таким рвением, что когда она вышла из ванной, кожа была красная и вся горела. Морена чувствовала себя освежеванной крысой. Потом служанка втерла в зудящие от укусов комаров и слепней немного мази, и за долгое время Морена перестает чесаться. Её высушили, причесали волосы, заплели их в косу, дали простую юкату из льна и пару дзори из соломы, и отвели на кухню.        Пока Морена шла по коридорам, шлепая сандалиями, с улицы в дом то и дело показывались головы слуг, которым хотелось поглазеть на новенькую.  — Чего пялитесь? — буркнула она.  На кухне её усадили на стул. Откинувшись на спинку и скрестив руки на груди, девчонка враждебно поглядывала вокруг себя — мелюзга мелюзгой, ноги до пола не достают. Служанка повернулась к кухарке, гремевшей кастрюлями, и что-то ей сказала. Кухаркой была полной женщиной средних лет в холщовом кимоно, среди ее седых волос, собранных сзади в пучок, лишь кое-где виднелись тонкие черные полоски. Глянув на неё, кухарка всплеснула руками, потрясла головой, и поставила тарелки с едой на стол. Отварной картофель. Кабачки. Жареная рыба. Горячие булочки и сливочное масло. Пахта.        Морена сглотнула наполнившую рот слюну и поняв, что это всё ей, набросилась на еду.   — Эй, эй, не торопись ты так, никто не отнимет! — закудахтала кухарка. Но Морене было всё равно — этот голод, длившийся месяцами, было ни унять, ни насытить.  — Благодарствую, — утерев рот, произнесла она, как только с тарелок исчезли последние крошки, и откинулась на стул, еле дыша от обжорства. Живот был круглый и плотный, как барабан. Ела она слишком быстро, кое-как пережевывая куски, а желудок, не привыкший к явствам в таком количестве, грозил исторгнуть их наружу.  — Надо же, всё-таки у неё есть кое-какие манеры. — со смехом сказала служанка, наблюдавшая поглощение трапезы. — А-то уж решила, что умеет только скалить зубы.         В качестве награды Морена получает сливочную карамельку, которую принимает без лишней гордости. Потом её привели обратно к Сидан. Женщина в этот момент строго отчитывала одну из своих подопечных:    — Принеси чай и сакэ для господина Ринтаро и его гостей. Саке должно быть теплее, чем в прошлый раз. И что-нибудь перекусить. Торопись, бездельница! — затем, хлопнув в ладони.— И приведи себя в порядок! Как ты осмелилась появиться в таком виде?! Думаешь, это крестьянская хижина?! Не позорься перед хозяевами!        Получив несильную затрещину, служанка бросилась вон исполнять указания:  — Итак, — обратилась Сидан к ней, расправив рукава юкаты. — Сейчас ты находишься в поместье клана кугэ, и либо научишься себя вести, либо будешь бита. Я расскажу тебе обо всём, что тебе нужно будет делать. Поступай так, как я говорю, и о тебе позаботятся. Будешь сыта, одета, обута и с крышей под головой. Надеюсь, понятно, что если тебя застанут за воровством или за хамством членам клана, то сразу за порог. Ты всё поняла?        Морена не осмелилась раскрывать рот в своей привычной манере и кивнула.  — Будешь жить тут в одной из комнат. Это жилой дом для прислуги. Всего в штате сорок слуг за исключением водителей, камердинеров, садовников, охраны и личных помощников. Распорядок дня тебе объяснит одна из служанок, которая работает в поместье уже восемь лет. Работу между слугами распределяет Анджи, её и будешь слушаться. Под её присмотром ты всему научишься, если как следует постараешься… Впрочем, другого выбора у тебя нет, если не хочешь вернуться обратно в Шион. Избивает за провинности здесь обычно она, поэтому если не будешь делать все что говорит Анджи, тебе будет несладко.  — А я буду зарабатывать?  — Сначала ты отработаешь свой долг, то, что за тебя заплатили воспитателям приюта в Джундайре. — Морена вылупилась на неё. Сидан неприятно усмехнулась. — Разумеется мы знаем, откуда ты.  — И… сколько же я стоила?  — Пятьдесят тысяч дзени.  — Сколько?!  — Разумеется, это не его деньги, а деньги семьи Йонебаяши.        «Пятьдесят тысяч!».  — Почему за меня столько заплатили?! Это ж целое состояние! — Целое состояние? Глупости. За тебя заплатили не так уж и много. По-моему, ты и десяти не стоишь… По-крайней мере в том виде, в котором тебя сюда привели. — Сидан вынула из рукава юкаты свёрток бумаги. — Это основные правила, которые ты должна усвоить. Я даю тебе два дня чтобы их выучить. — Э-э… Такое дело… Я не умею читать.  — Совсем?  — Ваще.         Сидан приложила пальцы к виску.  — Тебя будто не из приюта забрали, а с помойки. Ох, ками, помогите мне… Нанао! НАНАО! — внезапно рявкнула Сидан. Морена аж подскочила на месте. — Да где её носит?! Казуки!  — Да, госпожа Сидан?  — Позови Нанао, пусть сейчас же придет!        Где-то через минуту в сёдзи постучали, и на пороге возникла служанка в холщовой юкате. У неё были чёрные волосы, собранные в высокий хвост, круглые, широко посаженные глаза, округлый, выступавший вперёд лоб, который придавал ей сходство с какой-то рыбой, но Морена не могла вспомнить её название. Она поклонилась Сидан, и глянула на Морену с любопытством.  — Нанао, это наша новая служанка, Морена. Она безграмотная, поэтому ты научишь её читать. — сказав это, Сидан повернулась к ней. — Поблажек я никому не даю, поэтому мне нет никакого дела до того, что ты не умеешь читать. У тебя есть два дня,  и правила должна знать к тому времени так, чтобы от зубов отлетало. Это ясно?         Морена кивнула. Ну а что ей ещё оставалось?  — Нанао, забери её, покажи дом и расскажи ей правила. Пусть запоминает как хочет.         Лобастая служанка ещё раз отбила поклон, после чего взяла ее за плечо и собиралась с ней уходить, как сёдзи раздвинула чья-то рука. За рукой в просвете между створками появилась голова мальчишки лет тринадцати.  — Госпожа-а Сида-а-ан! Итори-сама зовет новенькую!         В комнате на несколько мгновений повисла тишина. Сидан развернулась к ней. Теперь все смотрели на неё. Мальчишка и вовсе пялился круглыми, как блюдца глазами.        «Итори-сама. Это же та дама с фестиваля!». Услышав её имя, Морена  разволновалась. Ноги похолодели, потому что вся кровь прилила к лицу. Она почувствовала радость и страх одновременно. И хоть Цубаки частенько называла её бестолочью, Морене потребовалось меньше минуты, чтобы окончательно понять всё происходящее — теперь она будет служанкой в семье Итори-сама и господина Ринтаро.       Нельзя описать, какое впечатление произвели на неё осознание того, что её жизнь повернулась с ног на голову благодаря одной-единственной встрече с ними. До этого прозрения Морена считала, что ей каким-то неслыханным образом повезло. В то время она и не подозревала об истинных мотивах их поведения, и в эту минуту могла лишь строить догадки, но, надо сказать, они не слишком её занимали — по-крайней мере, поначалу.  — Что ж, пусть идёт. — Сидан ухватила её за ухо и дернула к себе — не слишком больно,  но Морена взвизгнула. — Говори только если Итори-сама будет тебя о чем-то спрашивать. И тщательно выбирай слова, усекла? Ты хамка, поэтому тебя вообще не стоило бы подпускать к членам клана, пока не научишься манерам, но Итори-сама хочет тебя видеть. Не дай бог ты нагрубишь ей, девчонка, и тебе не сдобровать. Обязательно поклонись ей и скажи: «Я к вашим услугам, госпожа, приказывайте». Всё, иди. — Сидан подтолкнула её вперед. нетерпеливо,  словно непослушного домашнего питомца. — Иди!         Нанао довела её до поместья. Не чуя под собой ног, Морена шла по тропинке, стараясь сохранять спокойствие. Волосы трепал ветер, она чувствовала тепло солнечных лучей, касавшихся её губ. За ветвистой, причудливо изогнутой сосной, издалека показались очертания энгавы, где на дзабутонах сидели две фигуры, которые беседовали друг с другом: одна принадлежала женщине, а та, что поменьше — ребёнку.        Подойдя ближе, Морена увидела госпожу Йонебаяши в изысканном чёрном кимоно с узором насыщенно-красных цветов делоникса и белой накидке с крупным орнаментом ветвей криптомерий, опушенными хвоей, с которых взлетали красочные лесные птицы: сизоглазки, соловьи, вьюрки. Заметив её появление, та повернулась. Морена села на колени и низко-низко поклонилась. Когда она подняла голову, женщина одарила её приветливым взглядом.  — Здравствуй, Морена. Давно мы с тобой не виделись, да?  — Да… Здрась… Здравствуйте. — только и сумела вымолвить Морена. Госпожа была бледнее, чем она её запомнила с их последней встречи, и выглядела сильно осунувшейся, похудевшей. Рядом, на соседней подушке, сидел мальчик подросткового возраста, в сумаховом хаори и хаккама, такой же сереброволосый и голубоглазый, что намекало на их кровное родство. Волосы его были коротко острижены, белая кожа сделала бы честь любой красавице, и вообще его изящная внешность отдавала какой-то девичьей привлекательностью.       Когда мальчик повернулся к ней, по рукам у неё пробежали мурашки от его взгляда. С неуловимым налётом чего-то пугающего, вызывающего холодок по телу. — Морена, это мой внук, Гирей. Ему тринадцать.        «Такая молодая, а уже бабушка» — подумалось Морене, затем, спохватившись, неуклюже поклонилась.  Послышалось фырканье. Когда она подняла голову, мальчик ещё несколько мгновений смотрел на неё в упор. Бездонными глазами. Он выглядел младше своих лет, и казался каким-то злобным. Морене стало не по себе, и она опустила взгляд.  — Гирей, дорогой, не оставишь нас ненадолго? Пойди пока к Шиоте.         Голос её был заметно напряжен. Тот не ответил, посмотрев на неё с таким выражением лица, будто бабушка предложила ему какую-то несусветную глупость. Женщина слабо улыбнулась и посмотрела на внука взглядом, в нём читалась немая просьба, и он поднялся с энгавы.  — Ты не против присесть рядом со мной?         К ним подошла служанка и принесла чашки с чаем. Морена поблагодарила её неуклюжим поклоном, сделала несколько глотков, чтобы не показаться невоспитанной, и какое-то время сидела не шелохнувшись. Глаза женщины смотрели нежно, по-доброму, как бы лаская одним прикосновением.  — Ты выглядишь гораздо лучше, чем в нашу первую встречу, — сказала Итори, глядя на неё. — И пахнешь тоже.  —  Меня искупали ваши слуги и дали чистую одежду. — Морена поскребла щеку. — А кто такая Шиота? Это ваша внучка?  — Нет, нет, — женщина покачала головой. — Шиота моя старшая дочь.  — Значит, этот мальчик её?  — Нет, мой младший сын, Инумацу, его отец. Инумацу — глава нашего клана.  — А-а… — протянула Морена, зажав ладони между коленей, и заозиралась по сторонам, разглядывая незнакомую обстановку. В воздухе вкусно пахло свежескошенной травой. От её запаха у неё хмельно закружилась голова. Над их головами крутились в танце, трепеща крыльями, бабочки-махаоны. Энгава выходила к буйно цветущему, прекрасно ухоженному саду, символизирующий совершенный мир земной природы: искусственные горы и холмы, острова, ручьи и водопады, каменные фонари и чайные домики, дорожки и участки песка или гравия, украшенные камнями необычных очертаний.         Ноги у неё затекли, и Морена заёрзала. Сидеть в полной тишине её утомляло, но встать и уйти без разрешения, она и сама это понимала, было нельзя. Краем глаза она заметила, как госпожа взяла рядом с подносом банку из стекла, заполненное каким-то белым содержимым, и открыла крышку. До её носа долетел нежный запах розы и чуть-чуть — ванили. Итори заметила, как девочка присматривается к баночке.  — Это крем для рук с розовым маслом. У меня все время страшно сохнет кожа на руках, а он очень хорошо увлажняет. — и потом вдруг спросила. — Хочешь его попробовать?         Морена неопределенно повела плечом и глянула на свои ладошки — маленькие, коричневые с грязной каймой под обломанными ногтями, как у беспризорницы, а потом на руки женщины с ухоженной, холеной кожей. — Пахнет ничего, вроде. — буркнула Морена.  — Даю слово, тебе понравится.  — Ну-у-у… — она отвела взгляд и с больше показной неохотой ответила: — Ладно, чего уж там. Давайте.          Уголки губ понимающе приподнялись. Итори взяла её ладонь в свою, положила на неё капельку крема. Женщина сначала нанесла густой, маслянистый крем на тыльную сторону, потом принялась втирать его в каждый пальчик, после чего перевернула ладонь и смазала внутреннюю поверхность. От скользящих движений у неё по спине прошлись мурашки удовольствия, плечи опустились, отпуская напряжение. Итори чувствовала, как тело девочки расслабилось, разомлело, а на лице появились признаки блаженства. — Чудесно, не правда ли? — улыбнулась она.        Морена, захмелев, дёрнула плечами, не в силах ничего сказать — ей было стыдно признаваться, что готова работать служанкой до конца своих дней лишь бы испытывать это ощущение хотя бы время от времени. Всё кажется нереальным, словно горячечный бред, что никак не кончится. Итори увидела, что девочка, опустив глаза, нахмурила лоб словно в тщательных раздумьях.  — Итори-сан… — нерешительно начала Морена. —  А вы… Вы моя мама?        Её лицо вытянулось. Было заметно, что женщину этот вопрос огорошил, однако та быстро оправилась и с сочувственной улыбкой ответила:  — Прости, детка, но нет. — Тогда почему я здесь? — спросила Морена, испытующе глаза на неё. —Почему из стольких детей вы выбрали меня?         Итори посмотрела на неё. То был взгляд человека, который готов к тому, что не будет говорить вам правду — или приукрасит её настолько, чтобы нельзя было отличить правду от лжи. — Почти вся прислуга, работающая в нашем доме — выходцы из низшей касты. Ты встретишь здесь немало женщин и мужчин, которые родились и выросли в Шионе или приехали в Тансен из Хинтада или Ойкё для того чтобы найти работу и прокормить свои семьи. Кого-то из них брали ещё детьми, если у их родителей была нужда, кого-то, вроде тебя, забирали из приюта. Быть прислугой в доме знатной семьи для девочки лучше чем работать за тарелку супа на ткацкой фабрике, собирать по триста фунтов риса в день на полях или быть проданной в юкаку. — в ответ — ни звука. — Поверь, кроха, когда мы столкнулись с тобой на улице, достаточно было взглянуть тебе в глаза чтобы понять: если бы у тебя что-то было, ты бы отдала всё что угодно, лишь бы кто-нибудь тебя спас.         Морена помолчала, она обдумывала ответ Итори.  — То есть, вы просто захотели мне помочь?  — Можешь считать так. Ты умная девочка, это сразу видно, поэтому быстро научишься всему, что тебе нужно знать. Здесь о тебе хорошо позаботятся. Тебе не придется испытывать голод, воровать еду… убегать от злобных торговцев якитори. — сказала чуть более смешливо, видимо, чтобы её приободрить. Морена скривила губы. — Никто насильно удерживать тебя здесь не будет. Ты вольна уйти в любое время, если того захочешь. Мы тут не держим никого в рабстве. — Итори посмотрела на неё, глаза у нее сузились. Немного помолчав, она сказала: — Я хочу, чтобы после обучения ты стала  личной служанкой моей дочери.        Итори показала на даму, похожую на неё, игравшую с веерами с рыжеволосой девочкой-подростком возле цукубаи. Девочка бросает веер, ловит веер женщины и смеется, заражая своим весельем… Туго заплетенные косички подпрыгивали вместе с ней.  — А кто та рыжая девочка? — Джун, старшая дочка моего деверя. Ей пятнадцать. У неё есть младшие брат и сестра, Кайен и Ичиро, ты скоро с ними познакомишься. — улыбнувшись, Итори слегка повернула голову. — Делай то, что тебе говорят, Морена, и будешь в безопасности. Будь прилежной, старательной и осторожной, и я обещаю, что ты никогда не вернешься обратно в трущобы. Не узнаешь, что значит быть чамаром.        Это были самые сладкие слова, которые она слышала. Госпожа ждала от неё ответа, но Морена не решилась что-либо сказать, и вместо этого кивнула. И, скорее всего, если бы тогда знала то, что ей ясно сейчас — что это ложь — всё равно бы это сделала. — Морена. — Твою мать. — вырвалось у неё.              Морена, вздрогнув, обернулась. На пороге стояла, хмурив куцые брови, Сидан. — Прошу прощения. — Иди спать. Уже поздно. Не забудь, что завтра у тебя смена на кухне. — сделав вид, что не слышала сорвавшегося с губ ругательство, сказала женщина.  — Я помню.  — Прямо сейчас.  — Да, — еле сдерживая себя, отозвалась Морена. — Уже иду.         Сидан вышла из кухни, но отошла куда-то недалеко, проверить, не задержится ли она. Женщина держала всех слуг в строгости и дисциплине, и работала в поместье около тридцати лет, еще в те времена, когда господин Ринтаро занимал место главы клана, а Его Величество Умма только что стала воспитанницей. Сидан была худощавой и маленькой, как птичка, с жилистыми руками, увитыми венами, но сила в них пряталась недюжая. Заслужить её расположение было трудно, а вот впасть в немилость — запросто. Если та находила пятнышко на простыне, пыль в алькове, хоть один завядший цветок в икебане, которых в поместье было больше сотни, разводы на зеркале или складки на шторах, в конце дня Сидан собирала всю подчиненную челядь перед жилым домиком и отчитывала — унизительная экзекуция могла продолжаться до часа, после чего провинившегося заставляли кланяться и просить прощения за невыполнение своих обязанностей, а за что-то посерьезнее могли и выпороть. Восемь лет назад именно тяжелая рука Сидан наградила её шрамами за разбитую вазу госпожи Итори, и по сей день — возможно, только казалось — но всякий раз, когда Морена слышала её голос, рубцы на коже зудели, как рассерженные кошки на псов.        Сполоснув за собой посуду, Морена пошла в глубину дома. Большинство слуг уже спали. Из-за закрытых сёдзи слышалось похрапывание и свистящие вздохи, где-то — шепчущиеся голоса, а также скрипы и приглушенные вздохи, и проходила мимо, не обращая  на них внимания. Слуги преспокойно занимались своими делами, читали, играли в сёги, го и маджонг, пили чай, ели, размышляли и переодеваться, не испытывая ни капли смущения в комнате полной людей. Живя бок о бок в доме, где стены из бумаги, а комнаты имеют многоцелевое назначение, они не раз видели друг друга раздетыми и полураздетыми. Присутствующие при этом вежливо ждали, не пяля глаза, когда вы смените одежду. Морена любила уединение, но могла легко обходиться без него, потому как с самого рождения всегда приходилось делить пространство с большим количеством людей — сначала с детьми в приюте, потом с соседями по комнате из прислуги.       Когда она зашла, Нанао сидела, устроившись на футоне, в толстом халате с журналом и с заменяющей сигареты специальной жвачкой во рту (она ведь бросает курить). Волосы прикрывал тюрбан из полотенца.  — Я сейчас ложусь спать, — предупредила Нанао, не отрываясь от журнала.         Морена не ответила, закрывая створку сёдзи, и подошла к шкафу, чтобы достать ночную юкату, и аккуратно спрятала венок под стопочкой тэнугуи. Ей не хотелось, чтобы Нанао задавала вопросы — в том, что Рика сплела для неё венок, было личное, сокровенное, то, что послужило ей отрадой в то время, когда на душе скребли кошки. Погладив сухие лепесточки медуниц, Морена задвинула ящик. Переодевшись за ширмой, она подошла к столику с зеркалом возле стены, села на колени, распустила волосы и взяла гребень.  — Кхм… Что-то случилось?          Услышав голос Нанао, Морена замерла с гребнем в руке. Они встретились взглядами в зеркале. Нанао посмотрела на неё, потерла щеку, словно сразу поняла, что произошло, и точно собиралась что-то сказать: Морена увидела, что та уже раскрыла рот; она зажмурилась и молча приказала, чтобы весь мир заткнулся. — Ничего.  — Точно?  — Да. — процедила Морена.  — Ну, ладно, — Нанао кашлянула, — Спокойной ночи.  — Спокойной ночи.        Нанао преувеличенно громко вздыхала, делая вид, что никак не может улечься. Морена ещё очень долго сидела перед зеркалом, упрямо уставившись в угол — везде беспорядок, её бамбуковый комодик в углу возле футона завален авторучками, конвертами, подставками, носовыми платками, на стопке газет стоит чашка. Взгляд вернулся к своему отражению.       Ей предлагали стать любовницей…столько раз, что она уже и не припомнит, как и всех случаев, когда мужчины её домогались: провожали голодными взглядами, пытались затащить в пустую комнату, чтобы стиснуть грудь или залезть между ног; прижимались со спины, когда шли сзади, чтобы потереться об неё; «невзначай» касались её лица, волос, лапали за бедра, щипали пониже спины, отпуская сальные шутки, похотливо улыбались, говоря вслух о своём желании увидеть её голой на себе или под собой. Ещё недавно Морена защищала себя; чуть больше года назад, один мужчина, проследив за ней до прачечной, схватил её за руку, повалил на землю в кусты, залез на неё сверху и накрыл ей рот своими мокрыми, осклизлыми губами, а жадные руки, задрав подол, шарили по голым ногам под рабочей юкатой. Ей удалось ударить его, сбросить с себя и убежать.       Попытка сопротивляться и дать отпор закончилась наказанием. Сидан и слушать не хотела её оправданий — эти попытки всё равно что дергать дверь, когда заело замок. Никого не волновало то, что могло произойти. Служанка, ещё и чамарка из низшей касты, опозорила хозяев дома, подняв руку на гостя, который оказался председателем какой-то крупной энергетической компании. После того, как её высекли, она, стоя на коленях, прижав голову к полу, молила о прощении, видя перед собой только его жирные ляжки в брюках из шёлка. Морена сих пор помнила, как, подняв взгляд от татами, увидела, как на его пухлом лице с глазами-щелками,  пучками волос над верхней губой, напоминавших водоросли, расползлась ухмылка…  — Привыкай. — сказала в тот вечер Нанао после порки, качая головой, пока прикладывала полотенце, вымоченное в холодной воде, к её горящим от боли ранам. —  Тут уж ничего не поделаешь. Это плата за то, что ты красивая. Мужчины всегда будут терять рядом с тобой голову. А через пару лет будет ещё хлеще. И не надо таращить на меня глаза. Родись ты в другой касте, попроще было бы тебе, конечно, но ты, увы, чамар. Так что сопротивляться и искать помощи бесполезно. Стисни зубы и терпи.         Сжавшаяся, напуганная, всё ещё колотящаяся после пережитого, Морена подняла голову и в ужасе посмотрела на старшую служанку. Нанао никогда не заваривала оптимистичной каши, но её высказывания ранили больнее площадной брани. Всю следующую ночь она сотрясалась от рыданий на футоне, задыхаясь в взвизгах, захлебываясь в слезах с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной.        «Получается, проблема во мне?».         При мысли об этом где-то внутри начала подниматься какая-то мерзость, которая распирала её, заставляя думать, что она грязная и порочная. Большую часть жизни её преследовал стыд за то, что она родилась собой, за то, что на неё обращают внимание, за то, что мужчины, глядя на неё, думали лишь об одном, словно она была не человеком, а дырой, в которую хотят влезть, чтобы нагадить. Она жила в своем теле, как в заточении, её разум и душа были в нём, как в клетке. Уж лучше бы ей было родиться страшной, безобразной, как ёкай, и тогда бы никто не захотел задержать на ней свой взгляд, и словно дух-призрак влекла бы свое существование тихо и мирно, в полном одиночестве, пока не исчезла бы в забвении.         Морена отвела взгляд от зеркала, чувствуя, как внутри закипает злость, как от неё перехватывает дыхание. Кровь свистела в ушах — пронзительным фальцетом, будто стрекот сверчков. Кроме той силы, руководившей её жизнью, которая каждый день напоминала ей о том, кто она и где её место, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, которая руководила её душой, и что эта сила не даст ей того смиренного спокойствия, которого она желала. Она пробовала успокоиться, но волны ярости накатывали на неё неумолимо. Глубоко внутри её тела, скрытая где-то за печенью или прицепившаяся к селезенке, живет другая часть её, агрессивная, злобная сущность, которую ей с годами удалось приручить и спрятать. Эта Морена колотила сверстников, хамила и дерзила взрослым, размышляла на досуге, как бы отравить воспитателей, и все время пребывала в состоянии отчаяния, испытывая то сильные эмоции, то полное их отсутствие, чувствуя себя то жалкой и потерянной, то всемогущей. Раньше она была человеком, который причинял и терпел боль; с возрастом она стала стала той, кто терпел, но больше не мог причинять. Защитные механизмы в ней заржавели, шестеренки перестали крутиться. Теперь они были заперты внутри неё, где-то глубоко-глубоко, в подвалах, где по-соседству отбывало пожизненный срок то, что она прогоняла из своего сердца.       Она пыталась угомониться. Думала она уже не о случившемся, а о том, что случись бы худшее, то никому не было бы дела. Кто она такая? Прислуга. Чамар. Уязвимая, слабая, беззащитная. Очень хотелось орать. Разбередить воздух и тишину, чтобы только выпустить пар и ничего не чувствовать. И кого-нибудь ударить. Люди вокруг даже не представляют, как часто руки у неё сжаты в кулаки. Возможно, они  с Рикой похожи больше, чем она думает: и ей знакомо это чувство, когда что-то полностью выходит из-под контроля, и гнев захлестывает так, что не остановишь.        Морена улеглась на футон, повернувшись лицом к стене. «Спокойно, спокойно… Спокойно, моя милая» — Морена погладила себя по щеке. Наконец, её дыхание пришло в норму. Ярость переросла в глухое отчаяние. Она нащупала на полу железную скобу, скрепляющую татами. Вонзила её под ноготь. Неужели с ней и правда можно обращаться, как заблагорассудится? И самое большее в жизни, на что она может рассчитывать, это быть чьей-то любовницей? Или всё это, как Будда говорит, проклятая карма, которую она должна принимать?         Нанао смотрела на скрученную клубочком соседку на футоне из другого конца комнаты. Обтянутая серым сержем, она казалась ей преисполненной гнева и несчастья.  Позади послышалась возня, после чего футон прогнулся под весом чужого тела. Морена не пошевелилась, так и лежала, сложив ладони под щекой.   — Тебя что, Сидан наказала?  — Нет.  — Слушай, — Нанао склонилась над ней. — По-моему, с тобой в последнее время какая-то ерунда творится. — В смысле?  — Ты как будто сама не своя.  — Не понимаю о чём ты.  — Тогда чего ты такая угрюмая? Уж мне-то можешь рассказать в чём дело.  — Нанао, — Морена приподнялась на локте с футона и повернулась к соседке. — Ты же вроде собиралась спать. Вот и спи.         Морена была тихоней, но Нанао, бывало, ежилась под колючим взглядом её глаз. Как сейчас. Тихоня тихоней, но всё-таки с прибабахом эта девчонка.       Морена собралась лечь обратно, но её остановила мысль. — Зачем тебе понадобилось поменяться со мной? — А?  — На прошлой неделе ты попросила поменяться с тобой ночной сменой, но так и не объяснила почему.   На лице Нанао появилось хитрое выражение.  — Мне? Мне не надо было, детка. Видишь ли, тогда, накануне, ко мне пришли Сакурай и его подружка, новая воспитанница, та, что мелкая, и слёзно просили, чтоб я вышла за тебя следующей ночью. Уж не знаю, совпадение или нет, но как раз в ту ночь Яцуя-кун обнаружил у себя в спальне щитомордника. А ты что об этом думаешь?  — Погоди… — Морена распрямилась, вперилась в неё взглядом. Жалюзи юкими-сёдзи щелкали и рябили на сквозняке. Жилистые пластиковые колыхания. — Ты о чём говоришь?  — Я говорю о том, что этим двум детишкам зачем-то понадобилось оставить тебя в жилом домике в ту ночь, когда приезжала служба отлова вытаскивать змею из комнаты старшего сынка госпожи Хинамори. — Нанао нахмурилась. — Что, уже забыла, как весь дом на ушах стоял?  Морена приставила ко лбу три пальца, соображая, что к чему, потому что тут явно было над чем подумать, но пока никак не могла уловить связь, хотя чувствовала, нет, была почти уверена: она есть.  — Тот бардак со змеей имеет к тебе какое-то отношение? — спросила Нанао, но вроде без задней мысли.  — Я… — пробормотала Морена, и глянула на соседку. — Нет. Разумеется, нет!  — Пф! — фыркнула Нанао, мол, что за чушь. — Я знаю, что это не ты, Морена. Но змея в комнату попала не просто. Заползла сама по себе? Ага, конечно. Эти специалисты по отлову могут что угодно говорить, но я живу тут почти пятнадцать лет, и дом знаю, как свои пять пальцев, и вот что я тебе скажу: ни в жизнь никакой щитомордник не смог бы заползти ни в какую комнату. — Нанао принялась загибать пальцы. — Во-первых, подвалы и винные погребы регулярно проверяют на змеиные гнезда, и сразу их уничтожают, если находят. Во-вторых, почти все вентиляционные ходы от кондиционеров слишком узкие — туда разве что уж или гадюка заползут, но не щитомордник. А в-третьих, у нас тут никогда не водились щитомордники. Временами они, бывает, пробираются из леса в курятник, но дальше того их никто не видел, потому что им не на кого охотиться. Змею подкинул кто-то из них, и я почти уверена, что это сделала девчонка, а Сакурай ей помог. Уж ей-то есть за что напакостить Яцуя-куну. И Хинамори-сан не дура, понимает, что змея бы сама к Яцуя не заползла. Видела бы ты как та на неё на следующий день набросилась! Я уж думала, прибьёт мелкую на месте… — Тихо, — она грубо оборвала её. — Помолчи. Больше ничего не говори.        Нанао обиженно поджала губы. Морена провела ладонью по лицу. Эта, вроде бы, мелочь, которая сейчас не имела значения… До неё дошло, что хотела Рика — вернее, не хотела: чтобы на неё упало подозрение, хоть малейшее сомнение в том, что она как-то причастна ко всему тому что произошло в ту ночь.         Морена сидела, не в силах и слова вымолвить, испытывая много всего сразу: и злость, и замешательство, желание отругать на чём свет стоит, обвинить в безрассудстве, в безответственности… Ками всемогущие, дурочка, что за дурочка! Совсем головой не думает! Глупая, ребяческая выходка! Бросается на меч лишь чтобы доказать что клинок острый! Но что ей было делать с тем чувством, которое вызвано осознанием, что это было сделано ради неё? — Если это она, то малышка явно не из тех, кто будет подставлять вторую щеку для удара. — Нанао полулежала, облокотившись на футон. — Э-э-э, ловко всё провернули! И никто их с Сакураем не поймал, а? Ей, похоже, всё сходит с рук. Говорят, наш глава её очень любит.         Морена не ответила. Как разительны бывают поколения. Ринтаро-сан славился веселым нравом, дерзким зубоскальством и умением наслаждаться жизнью — его энергия невероятным образом действовала на людей. Он умел подчинять своей воле, давая любому человеку почувствовать, хотя бы и на мгновение, что Великий Гуахаро, смотрящий на него одного, его друг, помочь воспрянуть духом и вселить уверенность. Инумацу-сан был более тихим, молчаливым, не столь заряжающей и яркой личностью, как его отец, но честным и справедливым человеком, за что его любили не меньше Ринтаро. В день, когда он умер, слуги избегали смотреть друг другу в глаза, зная, что увидят в них то же горе, которое распирало их самих, но прекращать работу было нельзя, ибо на печаль не было времени — нужно было готовиться к похоронам, чтобы почтить память ушедшего главы. А его сын? К мыслям о нынешнем главе клана примешивалось что-то неловкое. На виду он был в высшей степени спокойный, уравновешенный человек; как будто фальшь какая-то была. Будто его невозмутимость — маска, которую он вынужден носить, чтобы никто не увидел его настоящего. — Если бы ты не была прислугой, то чем бы ты занялась? — спросила Морена, желая хотя бы на время перестать думать о клане.   — Я бы стала актрисой.  — С твоим-то лбом? — Ой, заткнись! — Морена в шутку изобразила дельфиньи звуки, и Нанао кинула в неё подушку. — Тихо, иначе всех разбудишь! — Ты поэтому все время желтуху читаешь? Смотришь приглашения на кастинг для старлеток?   — Очень смешно. А ты сама бы что хотела?  — Я бы пошла учиться. — Морена подперла голову согнутой в локте рукой. — Потом сдала бы экзамены в какой-нибудь университет, изучала бы книги. Зарылась бы в них по уши и читала всё время. По-моему, лучше времяпровождения не придумаешь.  — Какая ж ты зануда, Рени, — Нанао цокнула и закатила глаза. — Но если серьезно, я бы вышла замуж и завела ребёнка. Но одного. Я в своей младшей была из восьми братьев и сестер. Помню, как мама зашивалась с утра до ночи со стиркой и готовкой. Стирала и готовила, стирала и готовила, но никогда не успевала. — Я не буду рожать детей.  — А я бы родила. Если бы муженёк попался при деньгах. — Вечно ты про свои деньги. — Потому что деньги это важно. Как без них проживешь в нашем мире? — Нанао повалилась на футон. — Но мы прислуги, Морена, и будем ими до конца своих дней.        Морена взглянула на Нанао. Ей лучше прочих было известно, что она останется служанкой на всю оставшуюся жизнь, и это так же очевидно, как то, что черепаха остается черепахой, но когда кто-то говорит об этом вслух почему-то ей становится плохо. Имя этому недугу было — жадность. Не следует желать сверх того, что тебе положено. Бывало в детстве, когда Морена замечала воспитанников клана, её сердце пылало от такой мучительной зависти, что её буквально разрывало. Долгое время она стояла в саду, подметая тропинки, и наблюдала, как дети её возраста, беседуя, проходили мимо. Они шли на занятия, а ей казалось, они двигались от одного важного мероприятия к другому, тогда как она посвящала всё свое время чистке камней во дворе или мытью посуды или стирке. Если эти дети продвигаются по жизни вперед, то она оставалась далеко позади, потому что ей на роду это написано. Ничего хорошего ей в этой жизни не светит, и впереди длинная череда подстерегающих её повсюду ограничений и отказов во всем — никуда от них не деться.  — Я пойду за водой. Будешь?  — Не хочу.         Нанао поднялась с футона — глухой топот по татами, шуршание створок сёдзи.         Морена уткнулась в подушку. Что бы ни говорил Ринтаро-сан, не было у неё ни храбрости, ни решимости, ни внутренней свободы для их совершения. Она и впрямь плыла по течению, как дохлая рыба животом вверх — заложница жизни, которая ей не принадлежит, и нет никакой надежды, что представится случай когда-либо каким-либо способом выбраться отсюда. Но ведь не исключено, что можно привыкнуть просто к ожиданию, лишенному всякой цели, если вести жизнь, которая будет состоять из простых повторений одного и того же… Превратиться в крота и убить в себе всякое желание выйти на свет. То немногое воспитание, которое ей дали в поместье, позволило ей понять простую вещь — жить проще, когда ты делаешь то, что от тебя ждут. Когда живешь в законах, соблюдение которых заставляет испытывать боль, но жить в их ограничениях спокойнее и безопаснее. Как время и терпение способны превратить тутовый лист в шелк, так и, когда-нибудь, время и терпение позволят освободиться от себя, и будет намного легче сносить тяготы жизни. Лучше принять свою жизнь какой она есть. Как же сказано в молитве?        Даруй мне, Боже, способность принять то, над чем я не властен…        Морена проснулась в четыре утра, на рассвете, и ещё несколько минут после пробуждения просто лежала, уткнувшись в подушку, пока не поняла, что сон простился с ней и больше не вернется, и поднялась с футона.        В жилом домике стояла полная тишина. Из соседних комнат слышалось похрапывание. Стараясь не потревожить чужой сон, Морена на носочках прошла на кухню, заварила чай и вышла на энгаву.       Солнце было очень ласковое; оно заслонило все события ночи. Над козырьком крыльца шуршали листвой криптомерии, создавая вместе с трелями жаворонков и поскрипыванием кузнечиков в зарослях арники и львиного зева песню ветра. Из курятника слышалось неугомонное кудахтанье проснувшихся пернатых — через двадцать минут появится Айдо, чтобы собрать яйца у несушек. Морена села на подушку на краю крыльца, поставив рядом с собой чашку. От растущей буквицы шел горьковатый, сухой запах. Длинные тонкие стебели увенчивает пушистая метелка, похожи на лисий хвост, только зеленого цвета. Неподалёку виднелась гуща бамбуковых зарослей ведущая к каменной лестнице прямиком к святилищу. Было слышно, как неподалёку журчит ручей с ледяной, чистой водой, вдоль берега которого высажены ивы, клёны, керрии. Он пробежит через сливовую рощу, пока не впадёт в озеро Кёкоти, в котором в лучах утреннего солнца отражается поместье древнего рода.        Порыв ветра, качнув сливочно-белые гроздья, сметнул с акации лепестки — их шелест подобно игре нового инструмента вступил в звучавшую природную симфонию. Покружившись в воздушном танце, те приземлились на землю и устлали выложенную камнем дорожку. Один из них, подхваченный ещё одним порывом, пролетел чуть дальше и приземлился прямо на гладь светло-зеленого напитка, дымящегося в чашке. Края лепестка тут же съежились, свернулись.        Проснувшаяся Анджи подошла к ней со спины:  — Доброе утро. Ты чего тут делаешь в такую рань? — Доброе. Ничего.

***

      В первый день августа небо было мутное, пасмурное — унылая жижа из смеси сизого с чёрным. Подхватываемый порывами ветра, дождь брызгал на стекла. Громовые раскаты сотрясали влажный, неподвижный воздух, наполненным горьковато-душистым запахом разросшейся полыни и чертополоха, с которыми садовники каждый день вели неравную борьбу. Белые гроздья тополя скинули меховое одеяние, плакучие ивы нависали над гладью озера, лаская покачивающимися ветвями. Тусклый свет спицами протыкал чугунно-серые облака, сочась на землю с большой неохотой. Дождик накрапывал ещё с ночи, и запотевшее стекло было усыпано бисеринками влаги.        Рика спала долго, натянув на голову влажное от пота одеяло. В комнате стояла духота — душегубка страшная, но она никак не могла заставить себя подняться, чтобы открыть окно и впустить воздух. Несколько раз за утро она просыпалась: то от шагов за сёдзи, то от гула пылесоса в коридоре, то от жужжания газонокосилки за окном, и почти сразу же проваливалась обратно в сон.         Наконец с почти театральным вздохом Рика оторвала себя от кровати. На часах — половина восьмого утра. Она и не припомнит, когда в последний раз просыпалась позже шести: последние месяцы каждый её день был расписан по минутам, от рассвета до отбоя, но занятий сегодня не было.       Потирая глаза и давя зевки, Рика подошла к окну, протерла рукавом пижамы запотевшее стекло, глянула во двор. Обычно по утрам вовсю кипела работа у садовников — подвязывали бонсаи, окучивали деревца, подстригали кусты, удобряли почву, расчерчивали граблями гравий, подметали от опавших за ночь лепестков тропинки, но сегодня в саду никого не было из-за низвергавшегося с небес ливня. Где-то вдалеке, ближе к лесу, с холма с шумои обрушивался по уступам водопад, взболамучивая качающуюся на поверхности озера ряску, кувшинки и лотосы. Деревья, казалось, потемнели от влаги. Пришёл сезон дождей.        Рика спустилась вниз и подошла к служанке, которая разбирала в прихожей утреннюю почту, сортируя её в несколько стопок на столике: личная и служебная корреспонденция, пресса, счета, повестки и запросы от официальных и государственных лиц. — Доброе утро. Скажите, для меня писем не пришло? — с надеждой спросила Рика. — Из Шинкогёку.        Служанка, окинув взглядом стопки конвертов, покачала головой.  — Нет, ничего.       Под ложечкой засосало. Рика собралась спросить, а точно ли все письма принёс почтальон, но служанка уже ретировалась — ушла разносить почту. Последние дни, стоило ей пройти мимо, слуги тут же прекращали разговоры, и потом спиной Рика чувствовала на себе их взгляды. Поначалу думала — воображение разыгралось, но обернувшись несколько раз и замечая, как те их отводят, поняла, что нет. Это было очень неприятно.       Сунув руки в карманы, Рика уныло поплелась обратно к себе, глотая обиду, стоящую комом в горле. Да что ж такое-то… Прошел почти месяц, но ни Хиде с Тецуро, ни Шиф с Нараки не написали им ни строчки. Они не ответили ни на её письма, ни на те что следом послал Такахаси. Утром первым делом она неслась по лестнице на первый этаж, чтобы узнать, пришел ли ответ, но каждый раз одно и то же — нет, ничего.        Закрыв за собой сёдзи, Рика постояла в пижаме посреди комнаты. За окном, на фоне звука плачущих небес, грохотали раскаты грома, такие, что стёкла дребезжали и казалось, небеса разверзнутся и сам бог Сусаноо раздвинет грозовые тучи и сойдет с них на землю. Она подошла к алтарю, сняла с неё котомку, достала палочку благовоний, зажгла и вставила в курильницу. Сложив руки, Рика прочитала «Сутра сердца». Запахло горелым деревом и ладаном, как от храма, охваченного пожаром. Рядом с курильницей на алтаре лежал мешочек с омамори, который в канун Обон продают в синтоистских храмах, чтобы класть на могилы для защиты от злых духов. Обон — день поминовения усопших. Его отмечают в середине лета, на седьмое полнолуние, и отмечают весело, чтобы порадовать предков, духи которых, по преданию, возвращаются в Обон на побывку к родственникам.        Глаза от дыма благовоний стали горячими и сухими. Её взгляд нечаянно упал на календарь — шестое августа. Увидев дату, Рика не шелохнулась, а потом зачем-то вскочила, ошеломленно уставившись на календарь. В голове у неё всё завертелось раскрученной юлой, к горлу подкатила тошнота. Тринадцатое августа.        Рика пыталась как-то придти в себя. Она едва не забыла, что приближается день, когда исполнится год с того дня, как их больше нет. Забыла про годовщину смерти! Как так? Видимо, неприятности каждого дня жизни часто заставляют забыть о более сильной боли от того, что жизни больше нет.         На неё накатила знакомая тоска, которую сначала чувствуешь желудком, а потом пульсацией за лобной костью. Рика перевела взгляд с календаря на дощечки — их покойные хозяева смотрели на неё, наблюдая из своего небесного заточения. Порой в собственной комнате она задыхалась от того, что становилось слишком тесно: в ней плыли души.        Ничего, ничего, не горюй. Скоро заживет. Не стоит терзаться. Что толку? Пришла пора отпустить.         Взяла дощечку Нацуки, Рика легла с ней на кровать, подняла над собой. — Как думаешь, Нацу, написать ещё разок? Вдруг письма потерялись или не дошли?        Рика, помолчав, повторила имя брата и обнаружила, что произносит его не совсем так, как раньше. Первые месяцы она произносила его вслух так, словно воскрешала и хоронила Нацуки на одном дыхании, а сейчас сказала его так, будто звала брата из соседней комнаты.  — Ну, слушаю тебя, братишка, — проговорила Рика. — Что ты хочешь сказать?        Тишина. Дощечка, хоть и маленькая, становилась всё тяжелее и тяжелее. Прижав её к груди, Рика подняла взгляд в потолок, по которому лились тени от дождевой воды, струящейся по стеклам окон. Эти разговоры напоминали почтовые открытки с неверным адресом или неправильным индексом: посылаешь их, ответа всё нет и нет, но всё равно надеешься на чудо. Не можешь не надетяься. Её хара молится: пусть в следующей жизни она будет кем угодно, только бы найти их, где бы они ни были, и быть с ними. Пусть колесо Сансары вертится, и её душа в странствие круговорота жизни и смерти найдет их по пути к освобождению. Ей хотелось думать, что кто-то из тех, кто слышит её молитвы, передадут их родным.        Рика сползла с кровати и вернула дощечку обратно на алтарь. Граница, разделяющая живых и мертвых, подчас бывала смутной и зыбкой, но в последнее время стала более отчётливой, и её уже это не пугало. Наоборот — Рика отчасти радовалась тому, что её мысли большую часть дня пребывали в мире живых. Раньше она вечно балансировала где-то на краю — теперь, куда бы ни упал её взгляд, она больше не видела повсюду родных. Впрочем, горе до сих пор нет-нет да и нахлынет вновь, а стены то и дело смыкались в благословенном прошлом, где были живы любимые, где не думалось ни о каком будущем, где все ещё было живо её детство — Рика по-прежнему украдкой отвлекалась на него. Не могла ничего с собой поделать — помимо воли разрывала на части своё сердце. Но она научилась жить с болью, примирилась с ней, заключив с заклятым врагом перемирие. По крайней мере, отпущенный ей с ними срок она была счастлива — вот что следует помнить. Рика скучала по братско-сестринской связи, что была между ней и Нацуки, крепкой, нерушимой, скучала по маме, по Ишиде, по любви. Против неё, как оказалось, Рика была бессильна. Первые месяцы в Шинкогёку она осталась с ней один на один, со всей нерастраченной любовью, которая мучала её и изматывала, выплескиваясь кошмарными снами, и изливалась слезами. Любовь питала застывшие картины прошлого, страхи, порожденные гибелью близких, и её цели. По-прежнему держась за них, Рика боролась с противоречивыми чувствами. Ей было страшно хоть на минуту забыть о них, но в то же время хотелось и другого: чтобы они оставили её в покое, чтобы горе затихало и страх потери ослабел, чтобы ей была дарована лишь одна ничтожная милость. Ей было неведомо, что боль останется на всю жизнь, делаясь с годами всё более изощренной, всё более жестокой — ей только предстоит узнать, что значит боль, прежде, чем стены её жизненного опыта будут залиты ужасом, а руки — кровью.        Рика поставила дощечку на алтарь,  взяла рамку с фотографией Нацуки, сделанную в парке аттракционов, когда Ренджи возил их в Берендру на несколько месяцев до нападения на Касане. Дыхнув на неё, Рика протерла стекло. Снимок, стоящий рядом с дощечкой, стал чуть ли не надгробным памятником: вечно встрепанные чёрный волосы, вечный румянец, широкая ухмылка и вечно серые, блестящие глаза. От фотографий в неё то и дело рикошетило отголосками прошлой жизни, но убрать их рука не поднималась. И у неё в мозгу, как крылышки пойманной цикады, затрепетали воспоминания. — Извините, на этот аттракцион только с двенадцати лет. — Э?! Да ладно! Вы же не серьезно?! Это ж детский аттракцион! — воскликнул Нацуки, просовывая голову в билетное окошко «Визжащих горок». — Ой, ну пропустите её, пожалуйста! Я её старший брат, я разрешаю!  — Молодой человек, вы задерживаете очередь, — тухло отозвалась билитерша. — Нацуки, давай пойдём, — Рика потянула его за край футболки. За ними выстроилась огромная очередь. — Ладно тебе, сходим в следующий раз… — Когда? Через четыре года? — Нацуки зыркнул на неё. — Ты ведь хочешь покататься на горках?  — Да, но, Нацу… — Вот и всё! Всё, тихо, ща я порешаю. — Нацуки положил локоть на стойку, и в нём просветило вдруг какое-то двинутое геройство школьного хулигана, которое чаще пробивалось наружу в школе: подзатертое, наплевательско. — Знаете, я тут заметил, что некоторые дети, которых вы пропускаете, выглядят чуть ли не младше неё! Им точно есть двенадцать лет?  — По-вашему, я не умею считать возраст по документам? — в тоне билетерши послышались угрожающие нотки.  — Не, не, я вовсе не это имел ввиду….  Но разве это не странно, как вы считаете? Что всё упирается в возраст. По-моему, возраст это всего лишь цифры и не имеют значения. Вы тоже нас поймите. — тон Нацуки стал доверительным, располагающим, как у коммивояжера, который стоит на пороге вашего дома и пытается втюхать вам бесполезный товар из «Магазина по телевизору». — Слушайте, я всё понимаю. Честно. Это ваша работа. Но вы поймите, моя сестра первый раз в парке аттракционов и очень, очень хочет покататься на горках! Это её мечта! Вы что, хотите сломать мечту маленькой девочки? Мне думается, что нет. Подумайте, как вы после этого будете жить! Будда ведь всё видит!  — Молодой человек…— билитерша набрала воздуха — видно, что Нацуки ей уже поднадоел, и та потихоньку начала кипятиться.   — Наш дядя — вон он, кстати, во, во, гляньте! — между прочим взял на работе отгул и привёз нас сюда аж из Касане, только чтобы она прокатилась на «Визжащих горках»! Давайте я его позову, и он напишет вам расписку с разрешением, а?  — Понимаю, но ничего страшного. В парке полным-полно других аттракционов, катайтесь на здоровье. А на этом ограничение по возрасту. Двенадцать лет. Не меньше. Таковы правила. Обсуждение окончено.  — Но нам нужно попасть на горки! —теперь у него в голосе зазвучало отчаяние. — Да блин, ну чё вам стоит, а? — билитерша, теряя терпение, с раздражением поглядела на Нацуки, будто говоря — ну-ка поспорь мне тут!  — Ничем не могу вам помочь, молодой человек. Следующий! — гаркнула билитерша, глядя через её плечо на следующего посетителя. — Следующий, проходите!        Когда Нацуки шел обратно, протискиваясь сквозь толпу, то стискивал челюсти так, что Рика, шедшая за ним по пятам, думала, что вот-вот услышит хруст.        Ренджи сидел с сигаретой на скамейке под пальмой, и ещё издалека увидел, что лицо у племянника всё перекосило от злости, как у рыбы-удильщика.  — Вот грымза старая! — каркнул Нацуки, жалуясь. — Дядь Ренджи, мог бы и подсобить!  — Прости, пацан, но тебе ясно сказали — аттракцион с двенадцати лет, а я не хочу, чтобы ваша мать оторвала мне голову, если узнает, что я посадил мелочь на горки.   — Эй! Я не мелочь! — запротестовала Рика.  — Среди нас есть кто-то младше? — Рика выпятила губу и отвернулась в демонстративной обиде. Ренджи усмехнулся, сминая окурок об мусорку, над которой висела табличка «В ПАРКЕ КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО! ШТРАФ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДЗЕНИ!».  — Ой, ма бы и не узнала! — цокнув, махнул рукой Нацуки, повернулся к ней. — Мы б ей ничего не сказали, да, Рик?  — Точно бы не сказали.  — Нацу, как ты думаешь, почему аттракцион называется «Визжащие горки»? — положив локти на колени, Ренджи глянул на племянника снизу вверх.  — Ай, не знаю я. — буркнул он.  — А ты подумай.         Нацуки, конечно, только делал вид, что не знает, и они оба это понимали. «Визжащими» горки назывались не просто так. Высота аттракциона, который напоминает своими изгибами тело извивающегося дракона, сравнима с тридцатиэтажным домом. Мурашки на коже появлялись  уже при одном взгляде на длинные горки с большим количеством петель, и появляются сомнения, стоит ли на них кататься. Конструкция представляла собой вагонетку на восемь человек, которая разгонялась по рельсам устрашающе быстро, неслась по ним в пропасть, а в конце, резко тормозит, выезжая носом далеко за край крыши. Посетители пребывают в полном ощущении того, что уже начали падать вниз, и не сдерживают истошных визгов, оправдывая название. Удивительно, что на этот безумный аттракцион ограничение по возрасту было всего двенадцать лет.  — Ты купил себе билет?  — Купил я, купил. — Нацуки посмотрел на неё. — Прости, Рика-чан, я бессилен против системы. Придется тебе подождать годик-другой. — сестра пожала плечами со смиренным видом, ничего, мол, что ж поделаешь. — Я тогда пойду займу очередь. Банзай!         И Нацуки умчался. Рика проводила его взглядом, кипя от зависти, но сделать они действительно ничего не могли, что бы Нацу не исполнял перед билитершей. Они с Ренджи остались вдвоём.  — Хочешь сходить на другой аттракцион?  — Нет. — Рика помотала головой. — Не хочу без Нацуки. Подождём его.  — Как скажешь. — прочистив горло, Ренджи сел на скамейку. Рика присела на краешек, потёрла сандалией обкусанную комарами лодыжку. Для поездки в столицу мама обмазала её всю детским солнцезащитным кремом с высокой степенью защиты от УФ-лучей и одела её в фисташково-белый, клетчатый сарафан, а на голову, от солнца, нахлобучила соломенную панаму. На ногах у неё были сандалии на липучке с толстой подошвой — раньше их носил Нацуки, когда ему было семь. На ремешках, где застёжка, даже не отвалились попугайчики; в отличие от остальной обуви, которую брат ухандохивал за пару месяцев, эти сандалии неплохо сохранились. На прошлой неделе они с Нацуки покрасили их в желтый краской, и с тех пор Рика из них не вылезала.  — Кхм… Чем хочешь заняться? — спросил Ренджи её спустя некоторое время, глядя куда-то в глубь парка у неё над головой.         В вопросе не было ничего такого, но Рика занервничала. В голову ей ничего не приходило. Чем они могли бы заняться вместе, она понятие не имела, и Ренджи, судя по всему, тоже, раз задал ей вопрос. Нацуки уж точно бы придумал или, во всяком случае, не допустил бы тягостного молчания, но буксир в виде старшего брата убежал на аттракцион.  — Дядя Ренджи… — начала Рика, стесняясь. — А можно мне какигори?         Ренджи кивнул. Она спрыгнула со скамейки, глаза её загорелись в радостном предвкушении. Когда он встал, его громоздкая, ссутуленная высота застала её врасплох. Выискав взглядов нужную палатку, Ренджи двинулся в её направлении; Рика засеменила следом, но через несколько шагов ей пришлось ускориться и чуть ли не бежать за ним трусцой — один его шаг был равен её четырём.  — Добрый день! Уже знаете, что хотите? — обратилась к ним приветливая продавщица. В палатке стоял контейнер со строганым льдом и компактный холодильник, в котором на выбор были представлены бутылки с карамелью, сгущеным молоком и сиропами: апельсиновый, арбузный, персиковый, манговый, клубничный, кокосовый, матча, кофейный… По желанию покупателя в какикори можно было добавить свежие фрукты, крошечные разноцветные моти или сансёку кантэн.  — Вишнёвый какигори. И много сиропа! — объявила Рика свой выбор.  Продавщица взяла разноцветный рожок из картона, собрала совком лёд, заполнила его с шапкой, взяла из холодильника сироп, встряхнула и щедро полила, так, что стекольно-прозрачный льдинок не осталось — они приобрели насыщенный розовато-красный цвет.  — Столько хватит?  — Да, спасибо.  — Добавить ещё какой-нибудь сироп? Это бесплатно.  — Шоколадный, но только чуть-чуть, по краю.  — Вот держи, детка. — сдобрив лёд еще одной порцией сиропа, продавщица воткнула в какигори ложку, протянула ей, взглянула на Ренджи. — А твой папа что-нибудь хочет?  — Э-эм… — Это моя племянница, — поправил Ренджи; Рика вспыхнула. — Ой, извините ради бога, — неловкий хохоток. — А вам когда-нибудь говорили, что вы похожи?         Они посмотрели друг на друга, как будто их только что познакомили. Было видно, что ему так же странно, как и ей — непонятно, где они были с ним похожи:  — Вы так решили из-за глаз, наверное. У моего старшего брата Нацуки такие же. Нас все по ним узнают. Когда я пошла в школу, меня в первый день все спрашивали, не его ли я сестра.  — Ах вон оно что! Ну, знаете, глаза у вас и правда необычные, я впервые такой цвет вижу. Разве что у парочки иностранцев, но они, по-моему, были из Сагельты. Вы из Денсапара? — Нет, мы из Касане. — общительно ответила Рика.  — Это там, где алмазные шахты? Где каньон Серенгети?  — Ага, оттуда! А вы откуда, тётя?   — Извините, что прерываю, — кашлянул Ренджи. — Рикс.  — А? — Рика посмотрела на него. Тот бросил выразительный взгляд через плечо. Повернув голову, она увидела, что за ними уже выстроилась очередь. — Ой… Извините. — покраснев, Рика ещё раз извинилась, засуетилась, отошла от палатки, вернулась обратно. — Дядя Ренджи, мы забыли про твой какигори.  — Сливовый.         Продавщица шустро выполнила заказ и вручила покупателю десерт. Пока они проходили мимо очереди, Рика не поднимала взгляд от своего какигори, испытывая легкий стыд за то, что задерживала очередь болтовнёй.       Они сели на скамейку неподалёку от аттракциона. Скамейка была для Ренджи слишком узкая — он с трудом помещался на сидении, в то время как её ноги едва доставали до земли и дрыгались в воздухе. Рика поёрзала, придвигаясь ближе к краю. День был ясный, красивый и жаркий — градусов сорок, а то и больше, солнце в зените светило нестерпимым сиянием, озаряя все какой-то пыльной, золотой яркостью. Небо было густого, бездумного, бесконечного синего цвета, над головой шелестели широкие листья пальмы. Ренджи запустил пальцы в волосы, отросшие за время последнего задания чуть выше плеч, отбросил назад, но влажные от пота пряди вновь упали на лицо. Чертыхнувшись, он собрал их и завязал на затылке.  — Ой-ой, — схватившись за висок, Рика зажмурилась — мозг как раскаленной спицей проткнули. — Что, голова разболелась? — он глянул на её какигори — за минуту от десерта не осталось и трети. — Ешь помедленнее, никто ж не отбирает.         Рика кивнула, зачерпнула чуть-чуть льда, сунула ложку в рот и принялась рассасывать его на языке. — Блять!… Сука, испачкался. — выругавшись сквозь зубы, он послюнил палец и принялся тереть на кимоно пятно от капнувшего сиропа. — Дерьмо собачье, и надо ведь было поср… — он поднял взгляд и замолк, увидев, что племянница сидит, уставившись на него, как кошка. — Не повторяй, что я сказал, это плохие слова.  — Как скажешь… — её губы дрогнули в улыбке. Ей, конечно, было всего восемь, но её позабавило то, как он говорит с ней — как с пятилеткой, которая никогда не слышала брани. Когда к Нацуки приходил Юта, и они резались в приставку, то от их ругани сохли уши, а иной раз звучали такие непристойности, что в какой-то момент они оба затыкались, и Рика за закрытой дверью слышала: «Бля, давай потише, а то сестра услышит».         Какигори они доели в тишине. Рика стеснялась заводить разговор и надеялась, что Ренджи начнёт беседу, но он молчал, и они так и сидели с ним на скамейке, поглощая какигори.   — Спасибо, — послушно сказала Рика, смяв картонный рожок. —  было очень вкусно.       У неё шатался зуб, и она то и дело трогала его языком. Рика посмотрела по сторонам и заметила огороженную зону вокруг сикоморы со столами для игры в го. Столов было всего шесть, и возле каждого кучками толпились люди, наблюдая за чужими партиями. Играли как дети с родителями, так и взрослые между собой. За одним из столов партию разыгрывал мальчик, на вид лет десяти, и пожилой мужчина, по-видимому, внук и его дедушка.  — Пойдем туда?         Ренджи повернулся в сторону сикоморы, куда показывала пальцем племянница.  — Ты умеешь играть в го?         Рика кивнула.  — Хочешь сыграть?         И снова — кивок.   — Если ты не против. Мама говорила, что ты тоже умеешь играть в го.         Буркнув что-то невнятно, Ренджи поднялся со скамейки, Рика соскочила вслед за ним.  — Кто тебя научил играть в го? — спросил он по дороге.  — Учительница, Тачибана-сан. Она руководит кружком го в школе и на переменах играет с учениками. Я в этом году начала ходить в её кружок.  — И нравится тебе? — Ага. — Хм… Почему? — Люблю, когда есть над чем подумать… и разгадывать чужие замыслы. — Нравится оставлять в дураках? — Ренджи поднимает бровь, глядя на племянницу.  — Ну-у-у… — Рика смеется, и запрыгала на ноге, чтобы почесать укус. — Тачибана-сан говорит, что в го помогает понимание того, как думает противник, что он за человек. Для этого надо обращать внимание на мелочи, вроде того, в какой позе он сидит за столом, как ведет себя во время игры и на его речь. Это позволит понять, как он играет, и даже его стратегию. Но это не всегда работает, особенно если перед тобой сильный и уверенный с себе соперник.  — И как тогда такого победить?  — Я слышала, что надо анализировать каждый его ход, — племянница взглянула на него из-за краев панамки. — Думать, почему он пошёл вот так, а не так, и если я сделаю  вот этот ход, то как он себя поведёт? Ну, то есть… Но всё равно это очень трудно, потому что в го слишком много возможных ходов. — Иногда только и остается —  смотреть по ситуации и принимать решения, когда времени на тактику нет. — задумчиво сказал Ренджи. — Лучшие игроки в го, которых я встречал, побеждали благодаря интуиции. Её нельзя предугадать заранее и как-то рассчитать. Скажи своей учительнице, что полезно использовать интуицию, а не только расчёт.  — Так и сказать?  — Нет. Я пошутил. — но ответил он так, будто совсем не шутил.        Они подошли к сикоморе. Но, как выяснилось, к каждому столу была очередь на несколько партий вперёд. Ждать пришлось бы долго, а так как желающих сыграть детей было ещё больше, чем взрослых, шанса, что ей уступят не было.       Несколько минут помаявшись возле столов, Рика смотрела, как играют другие. Ренджи стоял в стороне, пока к нему с сокрушенным видом не вернулась племянница.  — Что, без шансов?  — Представляешь, некоторые уже целый час ждут своей очереди. — поделилась Рика, щурясь от солнца, и ей пришло в голову: а если показать его лицензию хантера, их пропустят мимо очереди? Рику подмывало спросить у Ренджи, могут ли они сжульничать, но ей было неловко просить, тем более, что это будет нечестно по отношению к людям, которые столько ждут. Можно было бы утешиться, если б у них дома была доска для игры в го, но в прошлом году Нацуки поставил на неё раскаленную скоровородку и с тех пор в центре доски красовалось огромное черное пятно, размером с блин.  — Пойдем в тенёк? А то я обгорю на солнце, и мама опять будет ругаться. И тебе нельзя обгорать, ещё раков заработаешь.  — Чего-чего? — недоуменный взор. — Каких ещё раков?  — Ну, раки. — Рика почесала облезающий нос, и рассудительно пояснила: — Очень тяжелая болячка. Врачи всех взрослых пугают раками. У Ишиды на сигаретах тоже про раки написано, лёгких, ещё и с жуткой фотографией. Мама боится, что он себе их заработает из-за того, что много курит и из-за шахты, из-за того, что дышит под землей пылью.  — Рак, мелочь, а не раки, — Ренджи сплюнул смешок, — А твоему братцу и вправду не стоит курить.         Когда они вернулись к скамейке, Рика посмотрела в сторону «Визжащих горок», где до Нацуки уже дошла очередь, и тот в полной эйфории поскакал занимать место в первый вагончик, который был пустым, потому что никто в здравом уме не будет в него садиться. Возле скамейки росли заросли окотильи и опунции, дрожали и трескались на солнце камни. Шум гуляющей толпы, дети тянут родителей на страшные аттракционы, откуда доносились взрывы счастливо-испуганных визгов, компания подростков спорит, куда им пойти в первую очередь, на «Башню падения» или на колесо обозрения; группа школьников кучкуется возле карусели;  в тире парень красуется перед своей девушкой, целясь ружьем в мишени в виде выпрыгивающих из «норы» кротов — за попадание во всех полагается приз; из динамиков на столбах лилась весёлая музыка, пахло жареным поп-корном, сахарной ватой, сладкими пончиками. На скамейку возле Ренджи сели чеглоки. Он махнул на них рукой, они злобно зашипели, неуклюже захлопали крыльями, и улетели. Рика сняла панаму, пригладила волосы, посмотрела в сторону. Искоса разглядывая бесстрастную мину, она поймала взглядом выглядывающую из-за складок кимоно рукояти катаны и вакидзаси.   — А ты всегда носишь их с собой? — спросила Рика.         Ренджи посмотрел на неё одним глазом — рассеянно и вскользь.  — Всегда. — Рика ещё ни разу не видела катану так близко. Ну как катану — её ножны, потому что спрятанное в них лезвие дядя при них ни разу не обнажал, сколько бы Нацуки его не просил: уговаривал, умолял, но Ренджи не показывал, а подчас и вовсе устремлял в его сторону столь тяжелый взгляд, что старший брат, заикаясь, спешно сворачивал свои уговоры. Ножны были длиной где-то три фута, подходящий катане разновидности нодати, который чаще всего являлся «большим мечом» дайсё — если бы Рика взяла её в руки и поставила перед собой, то кончик рукояти упирался бы ей в подбородок. Ренджи же удобно носил её на левом боку, заложенной за пояс.  — У неё есть название? У катаны. Я слышала, самураи называли свои мечи.  — Ёта.  — Оно что-то значит? — спросила Рика, боясь сказать лишнее слово — за последние полчаса они сказали друг другу больше, чем за всю её жизнь, и ей не хотелось как-то испортить ему настроение.  — Это просто имя для меча. Оно необязательно должно что-то значить. — ответил Ренджи не совсем честно. Имя катаны всегда имело смысл — названное в честь совершенного им подвига или своего прославленного владельца, чья репутация могла быть как доблестная, так и дурная.  — А кто тебя научил ей сражаться? У тебя был сенсей?  — Нет. Ни у кого я не учился, — Ренджи достал из рукава кимоно сигареты, но потом почему-то положил обратно. —  Вернее, кое-кто обучил меня основам, но потом я всему научился сам.  — Когда стал хантером?  — Да.        Рика, помолчав, опустила взгляд на попугайчиков на застёжках.  — Ты, наверное, был счастлив, когда получил лицензию.  — Не помню, что я там чувствовал, когда мне вручали лицензию — меня в тот момент больше волновало, что я не спал и не ел две недели. — усмехнулся Ренджи. Рика смеется, может быть, чуточку слишком громко, только чтобы угодить ему.  — А тебе не бывает скучно быть хантером?  — Скучно? — переспросил Ренджи и сделал паузу. Он так долго молчал, что Рика заволновалась, что ляпнула глупость. Вот именно — какая глупость! Как можно думать, что хантером быть скучно? Разве им не мечтает стать каждый? Разве люди, идущие на Экзамен, не готовы даже жертвовать собой, чтобы получить лицензию? Если ты хантер, то можешь быть кем угодно, жить как угодно. Тяготы жизни, которыми скованы большинство людей, больше не препятствие для осуществления целей — не нужно беспокоиться о том, как заработать денег, как свести концы с концами, будет ли завтра еда или крыша над головой. Ты получаешь все мыслимые и немыслимые привилегии, которые используешь лишь ради одного — поймать добычу, за которой начал охоту. Сгорбившись, он положил локти на колени. — Не знаю. Никогда об этом не задумывался.  — Но тебе же нравится быть хантером? В смысле… то, что ты делаешь… это тебя радует?         К её изумлению, Ренджи, ущипнув себя за переносицу, рассмеялся, хотя  «рассмеялся» было несколько преувеличенно — из него вырывается короткий, грубоватый смешок.  — И-извини… я что-то не то сказала?  — Нет... Просто один мой друг когда-то спрашивал меня о том же самом, мол, радует ли меня быть хантером, и я начал вспоминать, что тогда ей ответил. Но вот хоть убей не вспоминается.  — Твоя подруга тоже хантер? Как ты? — с неутолимым любопытством спросила Рика.  — Нет, — Ренджи покачал головой, — Мика о хантерах никогда и не слыхала до того, как встретила меня. Когда я ей рассказал о них, она минуту помолчала, а потом сказала, что о профессии глупее в жизни не слышала.  — Мика? Почти как моё имя!   — Да, похоже. — согласился он.  — Почему она сказала, что хантер —глупая профессия?  — У неё сложилось мнение, что хантеры не приносят пользы, ведь основную массу желающих получить лицензию ведет на Экзамен нажива. Они уверены, что она обеспечит им легкий доступ к деньгам.  — А это правда?  — Что — про пользу или про деньги?  — И то, и другое.  — Как сказать, — блестящие глаза племянницы смотрели ему в лицо; та сидела, затаив дыхание, будто ждала, что сейчас он произнесет нечто сакраментальное, рушащее фундаментальные основы бытия. — Многие действительно озабочены, как бы разбогатеть за счёт лицензии. С другой стороны, именно они чаще всего и не проходят Экзамен. Есть охотники, которые занимаются спасением людей или заботой об окружающей среде, есть те, кто делают важные для человечества открытия, но их, естественно, раз, два и обчёлся.  — А ты?  — Я просто делаю то что умею. — произнес Ренджи, глядя куда-то влево.  — Получается, ты пошёл в хантеры не для того чтобы быть богатым?  — Нет. — А зачем?         И вновь — пауза, но на этот раз оставшаяся без ответа. Рика частенько сталкивалась с не очень справедливым явлением, что взрослые, если не хотят, не отвечают на вопросы, а от детей требуют ответ всегда. Она посмотрела в небо. Там, в вышине, малюсенькой точкой кружил гриф.  — С чего ты взяла что мне не нравится быть хантером? — спросил Ренджи, повернувшись к племяннице.  — Нет, нет, я н-не это видела ввиду… — Рика стушевалась — непонятно было, с чего он это взял — и пыталась подобрать слова, чтоб верно выразить мысль. — Просто мне, ну, интересно, почему ты захотел стать хантером… Ты говорил Нацуки, охотишься за людьми. Ты всегда хотел этим заниматься?          Ренджи с каменным лицом посмотрел на неё. Рика моргнула, ей стало не по себе — из-за этого его прямого взгляда. Впрочем, она давно заметила, что дядя, когда говорил с кем-то, всегда смотрел собеседнику прямо в глаза. Большинство людей его отводили, в том числе и Нацуки, но тот с трудом мог усидеть на месте больше трех минут, не говоря о том, чтобы подолгу держать чей-то взгляд. — Скажем так, жизнь показывает, где твоё место. Так или иначе.          Видно, что племянница была озадачена слишком трудным для своего возраста ответом, и ещё какое-то время сидела, задумчиво водя пальчиком по соломенному краю панамки. Внезапно подул шквальный ветер, растрепал ей волосы.  — Ой! — вскрикнула Рика. Панамка взмыла вверх, подхваченная порывом. Вскочив со скамейки, она подпрыгнула, попыталась схватить её, не дать улететь, но не могла дотянуться. Он успел поймать её за край и нахлобучил племяннице на голову. — Ффу-ух… Спасибо!… Я уж думала… — прижав обеими руками панаму к голове, так, что на глаза наползла, Рика плюхнулась на скамейку. — Если б улетела, мама бы ужас как ругалась! Я их всё время теряю. На детской площадке у меня две панамы пропали, а эта уже четвертая. Я должна беречь её, как зеницу ока, а то она пригрозила, что если и эту потеряю, то больше новую мне не купит.  — Тогда лучше не снимай её с головы. — он грубовато потрепал её по макушке; Рика просияла, как начищенный до блеска медяк. Жест был незайтеливый, мало напоминающий ласку, но ощущение его тяжелой руки на голове вызвало в ней целую бурю эмоций.  — Э-э… Одзи-сан… — собравшись с духом, начала Рика, готовясь спросить то, о чем думала последнюю неделю. Услышав уж слишком уважительное «одзи-сан», Ренджи приподнял бровь: только племянница его так звала. Нацуки в детстве называл его «дядя Ренджи», а как только ему исполнилось тринадцать, и фамильярничать, обращаясь к нему «Ренджи» или  развязненько «Рендж». — Э-эм-м… Я… В общем… Помнишь, ты говорил Нацуки, что в сентября на его день рождения отвезёшь его в Йоркшин? — он кивнул, уже понимая, к чему она клонит. — Я хотела спросить… — лицо у неё полыхало. — Вы не возьмете меня с собой? — едва дыша, выдавила Рика.  — В Йоркшин? — он мизинцем почесал бровь, в том месте, где её рассекал шрам. — Почему нет. Если мать, конечно, разрешит.        Рика закивала, мол, само собой, и смущенно спрятала личико за панамой. Она была так счастлива, что не знала, что и сказать, и еле сдерживалась, чтобы не кинуться ему на шею. Рика была уверена (не на сто процентов), что тот скажет, что она ещё  слишком маленькая для Йоркшина, что аукцион — взрослое мероприятие, где семилетке делать нечего. Всю неделю до похода в парк она переживала, как спросить про Йоркшин, и после его ответа обмякла от облегчения. Погодите, а как маму уговорить? Лучше сначала поговорить с Ишидой. Брат точно будет не против поездки, а мама часто прислушивается к его мнению.  — Мелочь. — позвал её Ренджи.         Рика, вздрогнув, подняла голову.  — Давай впредь без «одзи-сан». Договорились?  — Договорились, — и, набравшись смелости, озвучила давно заветное желание: — Покатаешь меня на спине?          Дядя был таким высоким, что на его фоне остальные люди, даже крупные мужчины, казались доходягами — росту в нём было шесть с половиной футов, а то и больше. Он выделялся шириной плеч, и ходил, как многие чересчур великоростные люди, чуть сгорбившись, но не от неуверенности, а от того, что ему приходилось часто сгибаться. Идя рядом, Рика в буквальном смысле дышала ему в бедро, а своей здоровенной лапищей он мог обхватить её голову, как апельсин. Ей всегда было интересно, как выглядит мир с высоты роста гиганта.          Ренджи молча повернулся к ней спиной и подождал, пока она взберется к нему на закорки по  широченной спине, бугрящейся мышцами, наполненных дюжей силой. Усевшись на шею, Рика свесила ноги и обхватила руками крупную шею. Когда он поднялся, у неё аж сердце к горлу подскочило. Ахнув, с выпученными глазами Рика глянула вниз. Ого… как будто со скалы! От высоты захватывало дух. Сглотнув, она крепко вжалась коленками в плечи, а руками вцепилась в шею.  — Держишься?  — Д-да! — пискнула Рика, уткнувшись подбородком в темя.  — Хочешь слезть?  — Всё в порядке! Мне не страшно, ничуть! — торопливо выпалила, испугавшись, что он её захочет снять.         Ренджи пошёл вперёд. И хоть как только он начал идти, ей и вправду стало страшно — всё-таки если упасть с такой высоты, можно и покалечиться — но вместе с тем её наполняла неописуемая, бесшабашная радость. Рика засмеялась: то был выплеснувшийся наружу смех ужаса и восторга, как хохотали они с Нацуки в тот раз, когда хотели убежать с последнего урока и за ними гнался жирный охранник школы (и чуть было не поймал), да поскользнулся на мокрой плитке и с размаху шлепнулся на зад. — Дядя Ренджи, а можно спросить? — через какое-то время раздался сверху голос племянницы.  — Чего?  — Почему ты носишь кимоно? — Да, Рендж, почему ты носишь свои смешные кимоно? — смешливым тоном спросил вернувшийся с «Визжащих горок» Нацуки — взъерошенный, как птенец, свалившийся из гнезда. — А ты, видно, уже накатался на аттракционах, да, пацан? — с хорошо уловимой иронией парировал Ренджи. — Можем уже идти домой?         Нацуки вскинул руки в своем типичном жесте — стоп-стоп-стоп!  — Эй, ну ты чего? Не гони коней! — «Не гони коней!» — вопил Нацуки обычно, когда видел, что во время ссоры Ишида был готов взорваться в любую секунду, зная, что тогда ему точно не поздоровиться. — Уже и подколоть нельзя? Мы, вообще-то, ещё не сходили в аквапарк! Как же шоу-программа с дельфинами?  — Подкалывать будешь своих друзей, — отозвался Ренджи, на что Нацуки заухмылялся и переглянулся с Рикой, сидящей на закорках. Он ещё издалека увидел, как дядя беседует с сестрой, и немало этому удивился. Гением общительности его точно не назовешь. Он часто слышал, как о нем походя отзывались соседи, которые знали его с матерью ещё с детства: неприветливый, скрытный, ведет себя странно. Кажется, тот ни черта не понимает в том, как обходиться с детьми, но тем не менее нашел, как сделать приятное младшей сестре. А уж когда увидел, как Рика взобралась к нему на шею, преодолев, по всей видимости, свою робость и попросив покататься, у него и вовсе лицо вытянулось.         Когда они дошли до выхода из зоны аттракционов, Рика попросилась слезть, и как только её поставили на ноги, побежала вперёд, подпрыгивая на ходу, как пасхальный кролик. Нацуки проводил ее взглядом. Когда они шли гулять, сестра, как правило, держалась поближе к нему, крепко держа его за руку, будто веревочку от воздушного змея — но не в этот раз. Ренджи уже начал разминать суставы пальцев, и потирать небритую щетину костяшками — было заметно, что он до трясучки хочет курить, и ему не терпелось взяться за сигарету.  — Спасибо.        Изогнув бровь, тот бросил на племянника вопросительный взор. — За то, что поболтал с Рикой. — уточнил Нацуки, краем взора следя за сестрой, чтобы не упустить её из виду. — Она тебя обожает, но всегда стесняется подойти.  — Ясно, — непонятно было, что он об этом думает, и Нацуки со вздохом качнул головой.        Племянник завёл болтовню о дельфинарии, вскользь выражая надежду, что было бы неплохо ещё посетить аквапарк. Ренджи слушал его в пол-уха, отвечая междометиями, и вдруг напрягся. Насторожился. На том уровне, где разум ещё пребывает в безмятежном неведении, но сработавшие инстинкты, которые у хантеров острее, чем у зверей, на то они и хантеры, уже посылают предостерегающие сигналы, а тело на них реагирует. И Ренджи доверял им без оглядки: глаза и слух легко можно обмануть, а вот предчувствие, неосязаемая, неконтролируемая, но безошибочно чующая сила, его никогда не подводило.        Цепким взглядом он прошёлся вокруг, стараясь, чтобы это было не слишком заметно — сделал вид, что его заинтересовал аттракцион — большая, красочная карусель, состоящая из двух подвижных платформ с закрепленными на них скакунами, оснащенная множеством лампочек и плавно двигающаяся по кругу под цирковую мелодию. Маленькие наездники, сидя на лошадках, восторженно повизгивали и махали ручками своим родителям, стоящих за ограждением, а те махали им в ответ… Но не все.         Черт, про себя выругался он. Только этого не хватало.          Нацуки, шагая чуть впереди, не сразу заметил, как тот замедлился, и только через несколько шагов притормозил, обернулся.  — А где… Эй, ты чего? — крикнул Нацуки, развернулся, позвал Рику, — Что такое?         Нацуки посмотрел на него. Он ничего не говорил, но в застывшей позе можно было углядеть настороженность, будто бы не всё в порядке. Подойдя ближе, племянник вперился ему в лицо, почти не моргая, пока не заметил, что его левая рука, спрятанная за кимоно, лежала на эфесе катаны, мозолистые пальцы сжимали цуку. Большой лежал на цубе. Подростка обеспокоило его поведение.  — Что? Что-то случилось?  — Нет.  — Кого-то увидел?  — Нет.  — А что тогда? Почему остановился? Какое-то предчувствие? Это твоя хантеровская чуйка, да?        Ренджи повернул голову. Взгляд серых глаз вонзился в него, словно два кинжала, и Нацуки тут же сконфуженно умолк.  — Бери Рику и идём.  — Куда? В аквапарк?  — Нет. — убрав руку с эфеса. — Домой.  — Что?! — воскликнул Нацуки, повергнутый в шок; — В смысле «домой»? Нет! Почему?!  — Так надо. Зови сестру.  — Да в чём дело-то? Что случилось? —  — Или ты идёшь за Рикой сам, — с нажимом повторяет Ренджи, — Или я беру тебя за шиворот у всех на глазах и потащу за собой, как мешок.         Нацуки, ошеломленный, обиженный, сердитый, но подчиняется и топает за младшей сестрой. Ренджи издалека видит, как племянник подходит к Рике, цепляет её за лямку сарафана, останавливая на ходу. Придерживая панамку на ветру, чтобы не слетела, та поворачивается к нему, что-то спрашивает. Нацуки машет руками, объясняя, надо полагать, что вместо того, чтобы смотреть шоу-программу, где резвятся дельфины, а дрессированные морские котики делают трюки через колечки, они идут домой. И отсюда слышно, как он недоволен. Нацуки берёт её за руку и тащит за собой. Рика не из тех детей, которые закатывают истерики, заходятся в рёве или капризничают, когда не получают, то, чего хотят, но когда они возвращаются, глаза у неё круглые, а взгляд тревожащий.  — Что-то плохое случилось? — осторожно спрашивает племянница, — Что-то с мамой? С Ишидой?  — Сплюнь, блин, — шикнул Нацуки.  — С ними все нормально, просто нам пора домой.  — Ой, ну Господи, да что происходит-то?!        Вечером они вернулись в Касане. За ужином, поглощая домбури с сушеной рыбой, Нацуки горячо жаловался, что они ушли из парка аттракционов раньше времени и не сходили в дельфинарий.  — Просто в одну секунду, как по щелчку пальцев — хоп и всё! Шли в дельфинарий, и тут «мы уходим домой»! Скажи «сайонара» дельфинам и касаткам, блин! Я вообще не понял, что это было! Дядя Ренджи, объясни хоть сейчас, что на тебя нашло?       Мама с Ренджи обменялись взглядами. Рика, до сих пор пребывавшая в недоумении, как и старший брат, но хранившая молчание, заметила их переглядку. Ей показалось, что Ренджи посмотрел на неё так, словно та могла прочитать его мысли, и у мамы это получилось. На её лицо легла заметная тень. Затем Реви перехватила взгляд дочери, которая напряженно вглядывалась в лицо матери, и изобразила улыбку — чуточку слишком быстро.   — Если надо было уйти, значит, на то была причина. — выжимая тряпку над раковиной, сказала мать не слишком убедительно. — Когда вы без меня или Ишиды, то должны слушаться Ренджи.        Нацуки почувствовал какую-то недосказанность и недоверчиво на неё поглядел, цокнул языком, нацепил на вилку дайкон, затолкнул в рот и захрустел.  — Ладно, не хочешь говорить, и пусть. Но это не меняет того, что нас лишили похода в дельфинарий. Между прочим, у нас даже билеты были! Это самый настоящий облом. Ты же собираешься возместить нам моральный ущерб? — и воззрился на дядю с вопросом в глазах, как, мол, будешь заглаживать свою вину? — Не хочу ни на что намекать, но в прошлом месяце вышел новый игровой комп «Райзен» с топовым процессором.. — Слышь, Нацу. — Ишида вперился в него угрожающе. — А ты не обнаглел, часом?         Как и ожидалось, Нацуки, почувствовав себя жертвой, начнёт ставить условия и клянчить «компенсацию». Ренджи что-то ответил, но Рика не слышала, потому как продолжала наблюдать за матерью.        И всё же, несмотря на то, что произошло в парке аттракционов, ужин прошёл хорошо: Нацуки хохмил и подкалывал, мама улыбалась, Ишида ворчал и закатывал глаза. Однако Рика чувствовала необъяснимое беспокойство, посматривая то на маму, то на Ренджи, но оставшийся вечер они больше не обменивались взглядами.       Рика не меньше Нацуки радовалась, когда к ним приезжал Ренджи, но эти дни становились для неё источником стресса. Мама рассказывала, что до её рождения, каждый раз, когда Ишида с Нацуки, будучи помладше, висли у него на шее, он делал вид, что задыхается, причитая: «Кислород перекрыли!». Когда Рика услышала это, то впала в ступор. Ей бы в жизни не пришло в голову броситься к нему на шею. Когда он выходил на веранду с сигаретой ( курил тот столько, что от него пахло сигаретами даже после душа; казалось, надрежь кожу – и из раны начнет сочиться табак ) Рика околачивалась под дверью на улицу, усиленно напрягая мозг, что бы такого интересного или захватывающего рассказать, чтобы завязать разговор. Да только чем впечатлишь хантера? Она завидовала тому, как непринужденно Нацуки подшучивает над ним, как тарахтит о своих школьных проделках с друзьями, о том, что у Юты недавно в доме появился бассейн, и теперь все в классе просят устроить его вечеринку, о своих тренировках в футбольном клубе, и как их команда в следующем месяце едет в Денсапар на сборы, о том, что тренер у них «кажись, полупокер», и что хочет такой же лаково-красный кабриолет, как у Уэно, богатенькой красотки-старшеклассницы, на которую Нацуки пускал слюни, называя «горячей штучкой». Как-то раз Рика с недоумением спросила, почему Уэно «горячая» — у неё жар, что ли? Но Нацуки посмеялся, щелкнул её по носу и ответил, что это парням при виде неё жарко становится. Чаще всего она уходила, потому что ничего достойного, по её мнению, внимания дяди, в голову ей так не приходило. Её грызло чувство, что она должна что-то сделать или что-то сказать, только она не знала, что именно, и Рика бы с радостью сказала или сделала, если б Ренджи ей хоть намекнул, что от неё требуется. Под напором его выжидающего взгляда она вечно теряла дар речи и тушевалась, пока положение не становилось совсем отчаянным или не появился Нацуки — после этого Рика, промямлив что-нибудь невнятное, уползала к себе в комнату. — Ну, мама говорит, что он сроду угрюмый. — как-то раз, подслушивая диалог Ишиды и Нацуки на кухне, услышала Рика.    — Угрюмый вид – это не преступление, — сказал Ишида. — Отец тоже угрюмый. — Наш папаша мудак, а это не одно и то же. — фыркнул Нацуки. — Ренджи на него не похож.  — Не похож, но что с этим сделаешь?  — У него же нет никого? — сказал Нацуки, в общем-то, и не спрашивая, — Ну, типа, я уверен, что у него нет семьи, но всё равно кто-то должен быть? Если маме тридцать пять, то ему сейчас сколько, где-то тридцать восемь? Должна же быть у него хотя бы подружка. Или… — Нацуки подвигал бровями. — Что ты так на меня смотришь? Всякое может быть!  — Господи, Нацу. Только не вздумай об этом спрашивать.          Они посмотрели друг на друга. Нацуки пожал плечами. Похоже, ему было нечего сказать. Было тревожно оттого, что Нацуки так мало говорит, ведь обычно он предлагает множество версий, даже если не придерживается никакой конкретной точки зрения. И Рика снова поняла, что они ничегошеньки не знают о его жизни. «В каждой избушке свои погремушки», как выражалась мама. Но, похоже, у дяди погремушки были особенные.        После ужина к Нацуки пришел в гости Юта, и оба поскакали на улицу. Ренджи приехал без предупреждения, и начальник мамы в кафе не дал маме отгул, поэтому ей пришлось идти на работу. В доме оставались только она, Ишида, возившийся на второй этаже — ремонтировал штрабы для прокладки проводки. Рика слонялась по тёмному дому без дела, поглядывая в окно, где в это время на ступеньке террасы сидел Ренджи, натирая один из своих мечей, тот, что поменьше. Дверь настежь открыта, через москитную сетку в гостиную просачивался сквозняк.         Рика толкнула коленом сетку и вышла на террасу. Солнце почти зашло и тени гребня и юкки, и скал тянулись далеко по пойменной равнине внизу. Ренджи какое-то время сидел, глядя на расстилающуюся перед ним песчаную равнину. Далеко на юге — голые горы Серенгети. Извивы засохшего русла реки. К западу — выжженная приграничная земля цвета терракоты, заросшая канделильей и колючей акацией. Он сухо сплюнул, вытер рот рукавом и снова взялся за тряпку. Воздух, который он выдыхал с сигаретным дымом, прежде чем раствориться, долго стоял столбом.  — Дядя Ренджи…       Убрав сигарету, Ренджи посмотрел на неё, казалось, вполне обычно, но в этом взгляде не было теплоты — глаза были чужими,  холодными, как у акулы. И сидел-то он вроде как в простецкой позе, но и руки и ноги были устрашающе напряжены. Во всем его облике было что-то недоброе. Рика уставилась на это отдельное существо, которое прежде мыслилось только как Дядя.  — Я… — с трудом подбирая слова, выговорила она. — Не хочешь сыграть в «Монополию»? Или… во что-нибудь другое… У нас с Нацуки много игр.        Он глядел на неё невыносимо долгий миг.  — Не сейчас. — сказал он и отвернулся. — Иди в дом, Рика.       Повисла давящая тишина. Тот не раз заставлял её таким образом чувствовать разочарование. Но Рика, десятки раз испытывая чувство обманутой надежды, не думала из-за этого бросать попытки. Скорее наоборот — всякий раз она желала пойти ещё дальше. Ей казалось, что, если пойти ещё дальше вперёд, наступит день, когда всё то, чего она ожидает, получит своё удовлетворение. Рика упорно искала подтверждения того, что если дядя холодно вёл себя по отношению к ней, это вовсе не означало, что он хочет отдалить её от себя, держаться от неё подальше. И тогда, прислонив к уху телефон, Рика отчаянно пыталась пролезть в его мысли, в надежде, что если ей удастся понять, о чем он думает, то между ними всё будет хорошо.        Но, увы, ни одного не нашла. Сплошные знаки вопроса — и ни одного ответа.         Спустя несколько месяцев, случилось то, что случилось. В тот день бледно-оранжевая пыль, повисшая в свете безветренного утра, постепенно оседала и вскоре улеглась окончательно. Залитый солнцем город был пустынен и тих.       Несколько часов назад её вытащили из кладовой: перепуганную, заплаканную, голодную, изможденную, и сейчас сидела на террасе, скрестив лодыжки, и пялилась на пестрые краски небес, жмурясь от рассветного солнца, висящего лучистой каплей над горизонтом — оранжевый, желтый и пурпурный, яркие штрихи по чистой, ошеломительной голубизне. Она была не в силах даже задаться вопросом: «Что же произошло?», но уже отчётливо понимала, что вся её жизнь, какой та была до этой минуты, кончена. Осознание наполняло её медленно, будто по жилам растекался яд. За этой тишиной — такой ужасной, как будто наступил конец света — было слышно, как топочут ботинки полицейских и военных, их голоса,       Рика сидела в ступоре, с красными глазами, пока к дому не пришли полицейские и сказали, что ей нужно будет проехать за ними в участок — дать показания:  — Мы сейчас просто стараемся побольше всего узнать про тот день и надеемся, что ты сможешь нам помочь. — после того, как проговорил эту фразу,  он обернулся через плечо и покачал головой, будто хотел сказать: «Господи, это ж надо такому было приключиться».       Сначала она испугалась, но когда он сказал, чтобы она не боялась, Рика ему поверила — до тех пор пока её не посадили в полицейскую машину, и присутствие Ренджи, с плотно сжатыми губами, никоим образом не помогало. Детективы обращались с ним с пугливой вежливостью — видно было, что они его побаивались.        В участке её отвели не в допросную камеру, а в какой-то небольшой кабинет без окон с серыми стенами и пластиковой мебелью. Один из детективов предложил попить: что будешь? Газировку? Апельсиновый сок? Какао? Хочешь какао? Оба детектива были крепко сбитые, в серых костюмах с галстуками, с блестящими полицейскими бляхами. Рика не запомнила их имена, но до сих пор помнила пухлые руки одного из них, сложенные на столе, без мизинца на левой руке.  — Расскажи о том, почему твой дядя нашел тебя. Знаю, Рика, как это трудно, но если ты скажешь это вслух, ты поможешь и нам, и своей маме, и братьям, и себе самой — тебе станет легче. — Вы считаете, что ей станет легче от того, что она будет рассказывать о том, как видела своего брата в последний раз перед тем как он умер? — сухо спросил Ренджи. Он сидел на шатком пластиковом стуле, сложив руки на груди, и смотрел на полицейских, как на помойных крыс, и, по-видимому, считал их допрос пустой тратой времени. Те не осмелились ему ответить, но на их лицах появилось плохо скрываемое недовольство. Его присутствие должно было вселить в неё спокойствие, но по факту дядя никак не помогал — лишь накалял обстановку своими колкими, язвительными комментариями, после которых Рика втягивала голову в плечи и сжималась, изо всех стараясь отогнать мысли о мертвых телах родных.          Потом детективы приступили к бесконечной череде вопросов: в какое конкретно время они с Нацуки увидели дым со стороны шахт? Когда послышался звук выстрелов, до или после? Говорил ли её брат о том, что видел, когда вернулся домой после того, как ушел узнать, что происходит снаружи? «Нет» — ответила Рика. Нацуки вышел из дома и вернулся через пару минут: влетев обратно, он криком позвал её из прихожей, таким, что мёртвого поднял бы. Почему он был напуган? Ты слышала, что происходит снаружи? Взрывы, выстрелы? Ты слышала, как кто-то заходит в дом? Да? Голоса террористов? О чем они говорили между собой? Понимала, о чем они говорят? Они говорили кёцуго? Нет? Ты просидела в кладовой почти два дня? Сама не выходила? То ли шок, то ли измождение, только Рика ничего не понимала, поэтому делала, что велят. «Нет», «Да», «Нет». «Не помню» повторяла и повторяла она, зажав руки между коленями, отчасти потому, что и впрямь мало что помнила, отчасти потому, что была напугана и только и ждала, когда же это закончится. Пот струится сквозь ситцевую футболку, впитывается в ткань, от напряжения ломит все кости. В конце концов её ответы свелись к «не знаю», а это свидетельствовало о том, что её доконали. Время от времени полицейские говорили, какая она «мужественная» и «храбрая» малышка, хотя Рика понятия не имела, что мужественного и храброго в том, чтобы сидеть, спрятавшись в кладовой, пока всех, кого ты знаешь и любишь, убивают наверху. Наверное, они думали, что делают добро и ей будет легче. Первое время в Шинкогёку ей почему-то снилось именно это: долгие томительные часы сидения в участке, где снова и снова рассказывает, что произошло, ноги не достают до пола, апельсиновый сок в пластиковом стакане, к которому она не притронулась, страшно хочется спать, полное изнеможение, истощение сил, когда даже лица не чувствуешь, и можно говорить все, что угодно, но это не имеет ровным счетом никакого значения, потому что все мертвы…        — Ну, молодец, умница. Мы знали, что ты справишься. Какая замечательная, отважная девочка.        Спустя сутки были похороны, после которых они вернулись домой. Ренджи сказал ей собирать вещи — они уезжают. Как камнем по голове. Не успела Рика опомниться и спросить куда, как дядя поднялся по лестнице и исчез на втором этаже.        Она не спешила идти наверх, оставшись стоять посреди кухни. На тумбе стояла кофейная чашка, купленная на блошином рынке — из синего стекла, с отпечатком помады на ободке. Рика долго-долго, наверное, целую вечность, стояла, не двигаясь, глядя на грязную чашку с глотком холодного кофе на донышке. В ушах свист и шум. Над раковиной с миской, из которой они с Нацуки два дня назад лопали мороженое, роились мошки. С её места были видны часы над плитой — без пятнадцати шесть. На столе — разложенное поле для игры в «Монополию», лежащая стопкой колода карт и какая-то бумажка. Рика подошла к столу и взяла её в руки. Бумажкой оказалась записка, нацарапанная кривым почерком Нацуки:         «Мам, ушел гулять с друзьями, буду к семи!».  — Ты соврал, — её пересохшие губы только и смогли выдавить. — Тебя только что похоронили.        Нацуки прекрасно справился с ролью брата-защитника, он спас ей жизнь, только не сдержал своего обещания — вернуться за ней.        Выйдя из кухни, она наткнулась на мигающий красный огонек автоответчика на телефонной станции. Сердце в груди ухнуло вниз. Господи, подумала она, а вдруг это мама оставила? Вдруг это от неё сообщение, последнее-распоследнее? Уцепившись за мысль, Рика кинулась к станции, нащупала кнопку автоответчика и лишь через несколько секунд поняла, что говорит не мама, а её подруга — отчего-то очень бодрым голосом: — Привет, Реви, это Мидори, проверка связи! Слушай, там Хима рвёт и мечет, Рэйва слегла с температурой, срочно нужна замена на выходные. Надеюсь, солнце, ты там в порядке, как сможешь — позвони.       Мидори. Сердце у неё треснуло и надломилось. Рика оцепенело уставилась на автоответчик после того, как он, пикнув, выключился, будто ждала, что вот-вот позвонит. Никто из них не позвонит — теперь можно набирать этот номер, набирать его сколько влезет, набирать его хоть ежеминутно и до самого конца света — и все равно будет молчание.        Рика зашаркала к лестнице, кое-как переставляя ноги. Поднявшись наверх, она заметила, что дверь в родительскую спальню — с тех пор как ушел отец, там ничего особенно не изменилось, разве что теперь, когда комната стала маминой, там прибавилось вещей и женскости. Она знала, что ей надо идти к себе,  собираться, но её тянуло туда  непреодолимой силой, в комнату, уже не принадлежавшую ни родителям, ни маме — никому. Могила посреди дома.  В спальне было темно и прохладно, и легкий, едва уловимый аромат её духов было почти невозможно выносить. Вот фотографии в деревянных рамках — её родители, мама сама, совсем юная, на прогулочном катере, стоит, прислонившись спиной к ограждению; они с Нацуки и Ишидой всех возрастов. Мамина книга («Женщина в песках» Кобо Абэ) лежит корешком вверх на спинке кровати, её тонкая хлопковая юбка свисала со стула. Такие юбки у неё были всех цветов, эта — бледно-сиреневая, цвета ирисовых лугов. Очки для чтения на бюро, лоток для украшений, стоявший на комоде с бижутерией, её чулки, вывешенные сушиться, настольный календарь с пометками и миллион других вещей, которые хотелось сгрести в одну кучу, зарыться в них и завыть.       Возле бюро стоял Ренджи — затемненный силуэт, очерченный падающим сзади светом. Его лицо было оскорбительно неподвижным. Рика изо всех сил вглядывалась в него, пыталась найти хоть какие-то признаки того, что он горюет, но тщетно. Его глаза были пустые и холодные, примерно такими же, как всегда, и в её сердце словно вонзилась игла. На нём была вина, сверху обрушивалась карающая десница: Где ты был? Почему тебя не было рядом с нами? Почему ты ушел? Почему тебя никогда нет рядом, когда ты нужен? Почему бросил маму в этой глуши и не предлагал ей помощь? Почему из года в год приезжал так мало, всего на несколько дней?        Рика вспомнила его отвратительное поведение в полицейском участке. Ей захотелось его ударить. Значит, он уехал и шлялся непонятно где, пока  Нацуки искал мать и брата по утопленным в крови улицам, где лежали мертвые тела, которых в это время убивали, и ещё что-то смеет говорить о её чувствах! Рика мысленно выставила ему счет.        На кровати лежало небрежно брошенное платье — ситцевое, с рисунком катадзомэ и рукавами-фонариками, мамино любимое. Его руки подняли и бережно расправили белый ком. Старая, поношенная тряпка. И в то же время – драгоценность. Ей было видно, как Ренджи, протянув руку, его гладит. Смотреть на это было противно. Рика не хотела, чтобы он трогал мамины вещи, будто своими прикосновениями мог очернить её память. Не выдержав, она отпрянула от двери, прошла по узкому коридору и оказалась перед их с Нацуки комнатой. Она шла на цыпочках, как будто стук её шагов мог скрепить печатью страшное горе.              Дверь в их с Нацуки комнату ничем не отличалась от других, такая же хлипкая — кулаком выбить можно. Стоило легонько подтолкнуть, и та с протяжным скрипом открылась.         В комнате стояла духота. Окна были закрыты почти три дня, но Рика не спешила их открывать — едва раздвинет створки, как в нос ударит тошнотворный запах разложения и тлена. Мозг её был переполнен картинами насилия, они пропитали его насквозь. Но, подойдя к окну, она всё равно чуть раздвинула шторки, пропуская свет и беспомощно застыла посреди комнаты, оглядываясь по сторонам, словно зашла сюда впервые. На столе стоял старый-престарый глобус. Рика крутанула его, оставив пальцем метку на пыльном шаре где-то возле Бая-Маре. Возле кровати валялся плюшевый зомби ( зеленая кожа в струпьях, вываливающиеся из орбит глаза, отвисшая челюсть, скелетоподобное тело). Нацуки с ума сходил по ужастикам, особенно по тем, где активное участие принимали зомби. На полке вперемешку с детской мангой «Дораэмон» и «Покемон» и старыми книгами с весёлыми машинками, динозавриками и храбрыми пожарными, спасающими детей из огня, стояли видеокассеты с его любимыми фильмами с кровожадным содержимым: «День мертвецов», «Ночь живых мертвецов», «Зловещие мертвецы», «Живая мертвечина». В прошлом году мама, поддавшись уговорам Нацуки, свозила его на съезд любителей ужастиков в Денсапар, где всем гостям в качестве презента давали какие-то безделушки вроде фальшивых вампирских клыков с флакончиком искусственной крови, пластмассовой бензопилы или мачете и карнавальной силиконовой маски вместе с плакатами популярных фильмов ужасов. Нацуки достался плюшевый зомби, чему он был страшно недоволен, потому что мечтал о вампирских клыках, но в итоге тот поселился у него на кровати. Перед глазами промелькнула картинка из прошлого: Нацуки с тарелкой разноцветных хлопьев смотрит старый убогий ужастик про трупы и грабёж могил, мама, проходя мимо с кучей выстиранного белья под мышкой, одной рукой взъерошивает ему волосы, он улыбается, не оборачиваясь. И только когда она выходит из комнаты, приглаживает волосы рукой.       В глубине души снова вскипает страшное, чёрное горе, от которого у неё сводит руки, сбивается дыхание и перехватывает горло. Образ безжизненного тела Нацуки, лежащего в гробу с дырой во лбу, выжжен у неё на обратной стороне век. Похоже, ей от него никогда не избавиться.  Внутренне каменея, чтоб вытерпеть окружавшие рвущие сердце вещи, Рика всхлипнула и села на нижнюю кровать ( двухъярусную: она спала внизу, а Нацу — наверху) с игрушкой в руках, прижалась к ней лицом и зажмурилась. Плюшевый зомби пах, как волосы Нацуки. — Ты собралась?         Вздрогнув, Рика обернулась. Ренджи стоял на пороге детской, и окинул взглядом царящий бардак: разбросанные игрушки, охапки одежды, старые выпуски «Сёнен Джамп», анкеты читателя, раскраски, валяющиеся друг на друге кучи настольных игр: «Скрэббл», «Уно», го, камисадо, маджонг, домино.  — Что такое? — переступив через игрушечный поезд, он зашёл в комнату, огляделся, и увидел, что ни рюкзака, ни сумки нет. — Где твои вещи? Уже пора выходить, мы опаздываем.        «Опаздываем — куда?».  — Куда мы уезжаем? — спросила Рика с заметно дрожащим голосом, подняв покрасневшие глаза. Она так устала, что комната вокруг неё расплывалась. Её мучил голод, страх, но ещё больше — неизвестность. До этой минуты она даже думать не могла о какой-то практической стороне дела, и тут в один миг вопрос накрыл её с головой. Что теперь будет? Куда они с Ренджи поедут? Где они будут жить? А что с домом? А вещи мамы, Ишиды и Нацуки? Они просто возьмут и оставят их? Рика попыталась представить, куда они с Ренджи отправятся. К нему домой? Она понятие не имела, где и как он живёт. Наверняка она знала только то, что своей семьи у него не было — ну или он тщательно это от них скрывал.       В детстве самым большим её страхом было то, что однажды она останется одна, без мамы и без братьев. И вот, когда самый большой, самый чудовищный страх сбылся, Рика чувствовала, как её всё сильнее захлестывает паника. Но ей и в голову не приходило, что Ренджи бросит её. Рику ни на минуту не покидала мысль, что отныне она будет жить где-нибудь в другом месте с оставшимся членом семьи. Вряд ли этот молчаливый, суровый, малознакомый человек по-настоящему её любит, но он должен понимать, что она нуждается в его защите. Рика была в этом уверена, поэтому и нервничала только из-за того, что придется уехать из дома — ровно до того момента, когда тот оставил её с вещами на пороге храма. — Пока не могу сказать, я ещё не утряс все детали… Но там ты будешь в безопасности, — обтекаемо отозвался Ренджи.         Рика смотрела на свои руки. Она, конечно, плохо соображала, но даже в своей заторможенности поняла, что они едут не к нему домой. Ренджи возвышался над ней, огромный, как скала: казалось, по сравнению с ним все предметы в комнате были какие-то мелкие, незначительные; и хоть его дюжая фигура и излучала силу, она не чувствовала никакой надежности.  — А что будет с домом?  — Я с этим разберусь. Но мы не можем тут оставаться, ты сама должна это понимать. Уезжать нужно сегодня. — А как же вещи? Мамины и… — Рика растерянно умолкла, обводя глазами их с Нацуки комнату. Все было настолько ужасно, что никак не могло быть правдой. — Мы не будем их забирать? Всё оставим здесь?   — Пока да.  — Но почему?  — Это до тех пор, пока мы не решим, что делать с домом… Где твоя одежда? — не дожидаясь ответа, Ренджи подошел к шкафу, открыл дверцы и ему под ноги свалилась куча стираных вещей, которую Нацуки запихнул одним комом. Едва глянув на неё, он нашел глазами школьный рюкзак, стоящий возле письменного стола, — Бери только самое необходимое, на первое время, остальное купим по дороге. Рика, ты меня слышишь?        Да, слышит, но не слушает совсем.  Ему пришлось снова её окликнуть, чтобы она очнулась: Рика снова и снова переживала тот миг, когда Нацуки с перепуганным видом влетает в дом и с порога выкрикивает её имя. Похоже, она была совершенно не в себе.         Ренджи сел перед ней на корточки, поймал её взгляд. Рика так и видела, как он тщательно подыскивает слова, и с каким трудом ему это удается:  — Я понимаю, тебе сейчас плохо и тебе, возможно, кажется, что я делаю что-то неправильно. Ты потеряла маму и Нацу с Ишидой, но ты осталась жива, чудом, ей-богу, и… Он тебя очень сильно любил, ты ведь знаешь? — «Знаю, и получше тебя» со жгучей яростью подумала Рика, уставившись ему прямо в глаза. — Поэтому постарался, чтобы сохранить тебе жизнь. Но он ушел, понимаешь? Они все ушли. Слушай, я увезу тебя отсюда на какое-то время, пока не разберусь, что произошло… а потом сообразим, что делать дальше. Ни дом, ни вещи никуда не денутся. — он замолчал. — Придется уехать, милая. Иначе никак.        «Милая». С какой-то новой болью Рика сообразила, что Ренджи никогда прежде не говорил ей ничего подобного. Скорее всего, он так увещевал её для того, чтобы привести в чувство и побыстрее увезти.  — Ты сказал, ушли… Куда?        Рика заметила, как по его лицу проскользнула тень. Собирался с ответом он целую минуту.  — Они сейчас в раю.  — Ты в него веришь? — В рай?  — Да.  — Думаю, что верю, — сказал Ренджи. — Ну, конечно, не в ангелочков с крылышками, но мне кажется, рай существует. — И им там хорошо? — В раю? А как же иначе? — И что там хорошего?        Ренджи не ответил.       Первое время в Шинкогёку она неделями спрашивала себя, доставала и мико, и каннуши, спрашивала Сейширо-сана о том, правда ли, что умершим хорошо в раю. Ей казалось, что утвердительный ответ, который дали бы ей больше понимающие взрослые, принесет какое-то облегчение — её родные покинули этот мир с такой болью, но теперь, там, в загробной жизни, им живется хорошо. Рика терзалась этим вопросом, пока однажды Микито-сан не сказала, что человек рождается в этом мире слёз и сносит страдания, несчастия, боль, а умершие освобождаются страданий и больше ничто и никто здесь, в самом жестоком из миров, не заставит их мучиться. Может, мико хотела, чтобы она от неё отстала, и поэтому дала такой ответ. А может, она действительно верила в это.        Буддисты верят, что всё, через что проходит человек, вся его жизнь — результат кармы, предопределенной и неподвластной никому силы. Но ей сложно было верить в то, что жизнь их была трудной, жалкой и полной лишений, а смерть такой страшной, потому что такова их карма. Её сводило это с ума, эта тотальная, до нелепости чудовищная несправедливость. Задавшись этим вопросом впервые, отныне карма стала для неё чем-то, что не заслуживало доверия. Но чем дольше Рика жила в храме, видела обездоленных, больных, умирающих, детей, лишенных родителей, или с такими, что лучше бы их и не было, тем больше до неё доходило, что весь её гнев лишь нежелание осознавать, что мир вообще несправедлив и не стоит уповать на то, что всем воздастся. Мы думаем, что если мы будем добрыми, честными и трудолюбивыми, то будем счастливыми, а злые, лживые и ленивые получат по заслугам. Увы, это не так, а нежелание  признавать, что мир несправедлив, лишь приводит к чувству бессилия и уязвимости перед ним.        Ренджи быстро коснулся её плеча — и тут же отдернул руку, словно боялся обжечься, и отвернулся. Ей подумалось, он избегал смотреть ей в глаза. Несмотря на злость, сейчас, прямо в эту секунду, ей ничего так сильно не хотелось, как чтобы он прижал её к себе и сказал: «всё будет хорошо». Хорошо ей никогда уже не будет, но ей было нужно это услышать, нужно, как воздух под водой, эта секундная вера в то, что жизнь ещё не рухнула и все ещё может поправиться, и, как знать, может, ниточка надежды, за которую у неё получится ухватиться, поможет преодолеть горе и все годы одиночества, которые раскинулись перед ней. Он мог бы это сделать. Да — но не сделал; а «мог бы» – разве это довод? — Я о тебе позабочусь, — сказал он, едва сознавая, что говорит, и, вероятно, повторил фразу несколько раз, поскольку эти слова стали казаться ему всё более чужеродными.         Сжимая плюшевого зомби, Рика поглядела на него чрезвычайно сосредоточено, будто взвешивала каждый произнесенный слог и оценивала, насколько можно им верить. Могла ли она положиться на этого человека, который подвёл их? Может ли она доверить ему свою безопасность и счастье? Эти слова врезались ей в память, Рика их очень хорошо запомнила, их не смогло вытеснить ни одно из всех последующих событий жизни.  — Жду тебя на улице. Спускайся как только соберешься, не задерживайся.         Тяжелая поступь и ниточка оборвалась — он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       Взяв рюкзак, Рика запихнула в него какую-то первую попавшуюся под руку и неподходящую одежду, затем зашла в мамину спальню, нашла фотоальбомы, лежащие в полке бюро, выдрала оттуда фотографии. Из окна она видела, как Ренджи расхаживает взад-вперед по тротуару, говорит по телефону. Потом он набрал другой номер — этот звонок был куда короче. На стене, над письменным столом, висело её фото в свадебном платье. Резкость была хорошая, и мельчайшие детали проступали с почти мучительной четкостью: её глаза, нежная фактура атласа, шрамик от ветрянки над левой бровью. Из глаз выскользнула слеза и в падении своем вырвала сердце из груди. Мама глядела на разгром и беспорядок, который творился в её спальне, на неё, расхристанную, с рюкзаком в руках, снующую по дому, как муравей — думала ли она, что такое случится?       Машина стояла у подножья каньона. Рика оглядела изгибающиеся хребты и вспомнила, как несколько дней назад они с Нацуки носились по тенистому ущелью, хохоча во весь голос — просто так, от радости. Невдалеке щебетали чеглоки. Крики неслись вверх, они стали слабее, но расстояние, казалось, делало их пронзительнее. Иссушенный пустынным солнцем, раскаленный ветерок прощальным поцелуем скользнул по её лицу. В своём захолустье, полного нищего сброда, готовых горбатиться за копеечный труд, Рика была счастлива, не зная, что за её счастьем следовала чёрная тень, и счастье это было тем блуждающим огоньком, который приведёт её в конечном итоге к печальной судьбе       Покидая Касане, они проехали кладбище — от количества свежих могил у неё зарябило в глазах. Большинство убитых по буддистскому обряду должны были кремировать, а прах похоронить под могильным камнем, но по причине насильственной смерти от кремации отказались. По словам полицейских, которые долетели до её ушей, если появятся новые улики и преступников когда-нибудь поймают, не исключено, что может потребоваться эксгумация тел, поэтому их хоронят в земле. В тот момент Рика смутно подумала о том, как будут выглядеть тела матери и братьев через год, но её не затошнило. А через пять лет? Десять? От них, наверное, ничего и не останется, кроме косточек. Иногда Рика пыталась представить себе ту пулю из головы Нацуки, платье, в котором умерла мама, но её хватало ненадолго. Где все это сейчас – в одном большом ящике, липкое или закаменевшее от крови, песка и грязи? Ей почудилось: она лежит вместе с ними в могиле, ощущает вкус крови на их лицах, проводит пальцами по их холодным рукам.       Но убийц поймали — души её родных могут покоиться с миром, как и те, что лежат рядом с ними.       Прошли месяцы, и однажды в мае, спустя несколько недель, как они с Такахаси стали послушниками, Рика пошла к Сейширо-сану.       Монах жил в келье у подножья леса, в собственном мягком климате, в коричневой тьме чайных пятен, в окружении книг, в доме, где все часы показывали разное время, которое никак не совпадало с привычными часами и минутами, а змеилось вдоль своего же размеренного «тик-так», повинуясь течению обители. Рика обожала пропитавший стены запах гёкуро и камфоры, исходящий от растущего во дворе коричника, теплого, пряного, древесного запаха лавра, клонящегося своей пахучей кроной к покатой крыше кельи.         Монах сидел в костюме из лёгкого полотна, состоящего из куртки с широкими рукавами и брюк, чем-то напоминающие каригину на крыльце,   читая книгу. Перед ним стоял скромный обед на мелком подносике, состоящий из рубленых щупалец осьминога с холодным рисом и водорослями, и медуза с желто-коричневым тофу из заквашенных соевых бобов — слюнки не потекут.         Остановившись на выложенной щебнем тропинке, Рика  поздоровалась, обозначая свое присутствие.  — Да, Рика? — не отрываясь от чтения, спросил у неё Сейширо. Несмотря на то что она посещала монаха едва ли не каждый день, Рика уже давно не боялась показаться навязчивой, хотя по нему никогда не было особенно видно, что она ему мешает или в чём-нибудь досаждает. — Ты пришла рановато. Разве мы не договаривались с тобой на семь? Сейчас только час дня.  — Знаю, простите за беспокойство, Сейширо-сан, но я тут подумала… — Рика замолчала на несколько секунд, прокручивая в голове то, что собиралась сказать. — Если нас с Такахаси всё-таки заберут в Тансен, не нужно ли написать Ренджи?         Сейширо, заложив пальцем книгу на странице, которую читал, поднял глаза от книги, бесстрастно посмотрел на неё. Её взгляд метнулся на обложку — «История Флоренции» Макиавелли. Он окинул её молча взглядом, остановившись где-то возле бедра, там, где висела сумка. Из кинтяку торчали корешки «Авесты», священного писания зороастризма, и эпоса «Шахнаме», посвященная царю  Исфандияру и пророку Заратустре, которую они вечером должны были обсуждать с монахом на чтении. — Что лежит в сути учения Заратустры?  — Что? — неожиданность вопроса застала её врасплох.— А… Кхм… Заратустра — основноположник зороастризма. Эта религия носит характер…       Вновь погрузившись в чтение, монах сделал жест ладонью, прося замолчать: — Я умею читать, Рика. Своими словами.  — Заратустра… Он отделил добро и зло как две изначально существующие в мире природы, не имеющие между собой ничего общего. Его учение основано на свободном выборе человека между добром и злом… Иначе говоря, он сам выбирает благие мысли, благие слова и благие деяния, помощь людям или же выбирает путь друджа, лжи и зла. В этом ему помогают совесть и разум, даэна и храта…  — Не совсем так.  — Да, конечно. Дэна и храта лежат в основе выбора человека. Согласно зороастриизму, каждый человек должен стремиться к аша. Это что-то вроде закона праведности, который является основой мироздания. Он отражает необходимость к стремлению искренности, честности и справедливости, чтобы каждый человек смог достичь фрашкард. Аша диктует главное нравственное правило, которому должен следовать человек: «Счастье тому, кто желает счастья другим». — А в чем основное отличие его вероучения от современных религий?  Монах смотрел выжидающе. Рика переводила взгляд с буйно разросшейся кассии на чертополох, туда-сюда, как снующая вагонетка на рельсах.   — Свобода в выборе между добром и злом, в отличие от более догматичных религий, таких как христианство и исламу. — сказал монах, когда она ничего не ответила: — Согласно зооастриизму, человек не «должен», а волен выбирать. Учения большинства религий основаны на подавлении личной воли, строгому соблюдению в Писаниях постулатов, а где-то и в устрашении.        Рика молчала, ковыряя за спиной заусенец. — Ты готова сегодня вечером к чтению или тебе нужно больше времени для подготовки? — лаконично спросил тот,   склонив голову.  — Нет, я… Готова. Готова, Сейширо-сан. Я просто растерялась. — замечание уязвило её самолюбие.          Прошло каких-то несколько мгновений прежде чем монах кивнул, убрал заложенный между страницами палец и вложил в «Историю» закладку.  — Что ж, раз ты так говоришь… Но больше никаких подсказок не будет.  — Они не потребуются.        Монах усмехнулся.  — Ловлю тебя на слове, Рика.  Книга легла рядом с подносом. Он спустился с крыльца и, пройдя мимо неё, кивком головы показал следовать за ним.  — Ваш обед… — Всё в порядке, еда никуда не убежит, а я все равно не успел слишком проголодаться. Как раз нагуляю аппетит. — на его лице промелькнула рассеянная улыбка. — У тебя уже закончились все занятия на сегодня?  — Через час иероглифика.  — Славно. Пройдемся, малышка Исаги.         Рика перехватила кинтяку поудобнее и последовала за монахом.        Тропинка от кельи монаха шла мимо Сада Медитации, где вовсю трудились молодые монахи, только принявшие послушничество: они аккуратно разрыхляли граблями песок вокруг камней и сажали рассады крохотных бонсаев, строго придерживаясь концепции ваби-саби — стремления к красоте в своём естестве, неподдельной и без излишеств. Новоиспеченные монахи поклонились её учителю, и тот ответил им кивком головы, как будто бы подчеркивая между ними дистанцию. Рика посмотрела на него. Сейширо-сан всегда оставался спокойным. Иногда он был слишком спокоен, так что казался даже отстраненным. Рика с самого начала решила, что у него есть какая-то странность, препятствующая сближению с людьми, и чем чаще она думала об этом, тем сильнее возростало её стремление во что бы то ни стало подойти к нему как можно ближе. Но Сейширо-сан не спешил делиться какими-то откровениями о себе и своей жизни. В этом отношении он был закрыт, и для неё по-прежнему оставался загадкой.        Сад медитаций перешел в бамбуковую рощу, после чего тропинка оборвалась и перетекла в каменистую лестницу вниз. Только где-то в середине пути Рика сообразила, что они идут на кладбище.        Какое-то время они шли в полном молчании, вдоль широкой дороги, усаженной с обеих сторон клёнами и древними смоковницами, чьи царственные листья отливали на солнце красной медью. С наступлением осени, в пору момидзигари, а после него Хиган —буддийского праздника почитания предков, лес Шинкогёку рядом с кладбищем Идзасикава становился одним из излюбленных мест для прогулок туристов: листва кленовых крон наливалась слепящими, яркими охристыми, оранжевыми и багряными цветами, а листва гинко в лучах слабого солнца сверкала золотой фольгой. В осенние месяцы, на закате, чёрные фигуры служителей храма, перемещающиеся среди захоронений, озаренные багровым полыханием уходящего солнца, выглядели столь же размыто и сумбурно, как смерть на поле брани. Зыбко покачиваясь на ветру, словно балансируя на грани жизни и смерти, древесная листва создавала чарующую красоту, отражающую преходящность всего сущего. Такахаси каждый год с нетерпением ждал осень, особенно момидзигари, но не из эстетических соображений, а только потому что в это время мико пекли пирожки момидзи мандзю, вылепленные в форме кленового листа. Осенью они прятали пирожки в карманах, после чего садились на крыльцо кельи и устраивали пир. Рика помнила, как-то они сидели так вдвоем; в ночном небе то и дело сверкали молнии, а Такахаси диву давался её словам о том, что там, где она жила, нет времён года: всю сознательную жизнь их смена не несла в себе ничего особенного — пустыня она и есть пустыня. — Ни дождя? Ни снега? Нет? Вообще ничего?  — А ничего. Круглый год одно солнце.         Пока они неспешным шагом шли мимо могил, Рика семенила рядом Сейширо, разглядывая надгробные камни. Многие из них были ей знакомы — своими руками омывала их водой и протирала от грязи и налипших листьев. Её взгляд падал то на какую-нибудь круглую маленькую плиту, то на длинный и высокий надгробный памятник. Здесь была могила какой-то «Ханамичи Акари», дальше находилась могила «раба господня Риота», виднелись разные буддийские надгробные надписи, вроде: «Всё живущее, всё существующее есть жизнь в Будде».  — Помню как в тот день, когда Ренджи привёл тебя в Шинкогёку, мы с тобой также прогуливались тут. — сказал Сейширо. — Да. Я тоже помню, — отозвалась Рика, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на монаха.  — Иногда я вспоминаю нашу с тобой встречу. Ты шла за Микито-чан со своим чемоданом, и у тебя был такой перепуганный вид, словно тебя привели на съедение ёкаям. Но несмотря на то, что тебя мучала скорбь, ты довольно быстро освоилась. Позволю выразить предположение — ты заметно оправилась, не так ли?         Рика пожала плечами. Она и не думала, что «оправляется», пока Сейширо-сан об этом не сказал. Для тех изменений, которые произошли с ней, и слова-то подходящего не было. Скорее, ей нашлось на что отвлечься, за что можно зацепиться, как за якорь, чтобы не потонуть в горе. И монах всегда был с ней с того самого дня: когда накрапывал осенний дождь, когда земля стыла под покровом мёрзлого снега, когда на деревьях проклевывались листья, и сейчас, когда весна набухала летом.  — Это всё благодаря вам. Не знаю, что бы я без вас делала. — сказала Рика без капли лести.  — Не преувеличивай мою значимость, малышка Исаги. Напомню, что в Тансен ты решила уехать сама, моего участия в твоём замысле нет. Я лишь помог тебе с формальной стороной дела, когда хлопотал за вас с Такахаси каннуши Йошинори.         Считая иначе, Рика собиралась возразить, но монах её опередил:  — Ты что-то хотела обсудить, не так ли?        По его взгляду Рика догадалась, что он ждет каких-то пояснений. — Сейширо-сан, я… — начало фразы прервалось вздохом. — Как вы считаете, мне стоит написать Ренджи о том, что я уеду в столицу? Конечно, если нас выберет господин Гирей, — спохватившись, добавила Рика, чтобы не показаться слишком уж самонадеянной. — А ты сама что думаешь?  — Ну, мне кажется, так будет правильно. Вдруг он когда-нибудь… — ей пришлось приложить некоторое усилие, чтобы произнести «вернется». — а меня тут нет? Хотя бы предупредить, чтобы он знал, что со мной всё в порядке и где, если что, меня искать. — Хм. Разве Ренджи интересовался, как у тебя дела с тех пор, как уехал?         Несколько секунд — молчание. — Я знаю, что ему нет до меня дела, но если он привёз меня сюда, значит, хотел, чтобы я осталась здесь.  — И что?        И в самом деле — и что? И что? Может, ей просто хотелось, чтобы у его решения оставить её в храме была какая-нибудь сентиментальная причина? Например, он хотел, чтобы она была в безопасности, с людьми, которые позаботятся о ней, поэтому привёз её в эту глушь. Но с тем же успехом Ренджи мог оставить её и в приюте. — Но ведь он мой опекун... То есть, я хочу сказать, Ренджи мой дядя, ближайший родственник и всё-такое... — на этом монах почему-то усмехнулся. — Разве он не должен дать согласие на то, чтобы клан Йонебаяши приняли меня к себе?  — О, поверь, в этом нет никакой необходимости. Послушай, Рика. — он заговорил более вкрадчиво. — Я понимаю, что тебя все еще терзает это, но со временем тебе будет сложнее придумывать новые оправдания.  — Я не… — Ты думаешь, что если ты напишешь, что уедешь из Шинкогёку, то он поймет, что совершил ошибку и тут же объявится ? Или хочешь послать письмо для того, чтобы это проверить?         Повернув голову, Рика отрешенно следила за тем, как мчатся друг за другом наперегонки стрекозы. И вот на миг обе зависают в воздухе, неподвижные, точно также, как порой повисают в воздухе невысказанные слова.  — Не знаю.        Учитель оставался спокойным. Голос его звучал задумчиво. — Рика, как тебе кажется, твоя жизнь вместе с Ренджи будет лучше чем та, которую ты получишь в столице, в клане, которая подарит тебе возможность получить образование, построить карьеру и занять место в обществе, которое ты заслуживаешь? Что тебя ждёт, если ты упустишь свой шанс?         В ответ — тишина. Внезапно Сейширо остановился и Рика, семенившая за ним, погруженная в свои мысли, чуть не врезалась в него, но успела замедлить шаг: — Я выражусь предельно ясно: без образования и посторонней помощи тебя ждёт судьба твоей матери. Убогая жизнь без перспектив. Или ты можешь выйти замуж — ожидаемая судьба для девочки без рода и племени. Будешь вести домашнее хозяйство, рожать детей и заботиться о семье до конца своей жизни. Твое существование ничего не будет значить для этого мира: что есть ты, что нет, не будет никакой разницы. Ты этого хочешь?          Судьбы, которые пророчил ей Сейширо-сан, звучали настолько безрадостно и уныло, что у неё свело живот. Но вместе с тем ей совсем не понравилось, что жизнь её матери назвали убогой. Хотя кто знает — быть может, её мама и сама считала свою жизнь жалкой, и мечтала о чём-то большем. Внутри что-то екнуло. Рика представила себя на её месте, что было не так уж это и сложно для девочки без семьи, без денег и с определенной долей здравого смысла.  — Я могла бы стать мико. И остаться здесь, с вами. — пробормотала она.        Зачем Рика это сказала — сама не знала. По сути, у неё и выбора особо не было — или Шинкогёку, или в столицу. Больше ей податься было некуда, если не учитывать приют. Иногда, сидя за книгами в своей келье, она воображала эту жизнь — в Шинкогёку. Мирная, тихая жизнь, вдали от всей суеты. Служение храму, ритуалы, пышные празднества мацури, мисоги, чтения вместе с Сейширо-саном, кому доверяла полностью и безоговорочно, а рядом — Такахаси.       Такахаси. Имя лучшего друга быстро вернуло её с небес на землю. Но не только он был причиной, и её собственные амбиции, желание доказать, что она чего-то стоит. Ей всего девять, но у неё было достаточно ума и соображения, чтобы понимать — в клане Йонебаяши она сможет стать кем угодно, они дадут ей возможности, которые она нигде больше не получит, которые не могла бы надеятся получить у себя дома, в Касане.        Рика подняла голову, чтобы взглянуть на монаха, открыла рот — и тут же захлопнула, когда встретилась с его взглядом, который ей совсем не понравился. Брови её учителя немножко нахмурились. В глазах мелькнул особый огонёк.  — Ты раздумывала остаться в Шинкогёку?  — Н-нет, я не… я просто… Это раньше… — пролепетала Рика. — Не ожидал от тебя подобного малодушия. Не ты ли два месяца назад заявилась ко мне на порог и готова была со свету сжить, если я откажусь делать то, что ты требовала?        Ее бросило в пот. Одной лишь фразой монах как будто её забраковал, отнес к категории неудачников, слабаков, нытиков и неженок. Рика увидела, как у него дернулись губы — будто он готов произнести всё это вслух, и где-то в животе шевельнулось чувство вины, которое заставляло её быть послушной, хорошей девочкой — этот вечный страх впасть в немилость, который в глубине души преследовал её с ранних лет. Рика постаралась взять себя в руки и ответить твёрдо:  — Сейширо-сан, не буду обманывать — я действительно думала о том, чтобы остаться в Шинкогёку, но лишь только потому, что когда я думаю о том, что уеду в столицу, а вы останетесь тут, мне становится грустно. — она поклонилась. — Простите меня. Я по-прежнему готова на всё, чтобы меня выбрали в клан, не сомневайтесь.         Монах не обмолвился ни словом, но потом мягко улыбнулся. — Я тоже буду скучать по тебе, малышка Исаги, но раз это твоя судьба, тебе следует идти за ней и ни о чем не сожалеть. К тому же, мы не расстаемся навсегда, верно? Если нам суждено встретиться снова, то это произойдет, так или иначе, рано или поздно — либо ты найдешь меня, либо я тебя.  Рика гадала про себя, когда это произойдет, рано или поздно. Через восемь лет? Через десять? Но окажется, что судьба сведет их намного раньше, и случайно — не пройдет и пяти лет, от Шинкогёку к тому времени останутся только руины, а она будет далеко, очень далеко от Тансена, также далеко, как от Касане.        Они остановились на подножие холма, усеянного надгробными плитами, и сели на каменную лавочку под сенью раскидистой кроны сосны. Сбоку благоухали шлемник и шалфей, привлекая ароматом пухлых шмелей и пчёл, которые роились над цветками и наполняли майских воздух жужжанием. На возвышении холма мелькнуло белое хаори и черная хаккама мико.  — Вы не сердитесь на меня? — Сержусь? Вовсе нет. Так что же, ты будешь писать Ренджи?  — Я подумаю, — неоднозначно ответила Рика. — Вы знаете, где он живёт?  — Вроде бы, где-то в Сенге, но точно не знаю. Мне кажется, он нигде постоянно не живёт. Во всяком случае, я ни разу не слышал, что он возвращается в одно и то же место. Впрочем, многие хантеры ведут кочевой образ жизни, не пуская нигде корней. Они далеки от привычных нам понятий, таких как дом, семья, работа… Для них это слишком скучно, а хантерам, как мне думается, меньше всего хочется жить жизнь обычных людей.         Призадумавшись над словами монаха, Рика попробовала предположить, что за цель могла быть у Ренджи, но это было всё равно что попытаться предположить, почему кошки любят прятаться в коробках, а собаки гоняются за хвостом — тысяча догадок.  — Я не пытаюсь тебя настроить против него, но Ренджи прирожденный хантер. Это значит, что он всегда поступает в угоду своим желаниям. Ты никогда не будешь у него на первом месте, как не была и другая часть его семьи, которой больше нет. Он любил свою сестру, Реви, твою мать, но всегда хотел жить по-своему и иметь как можно меньше связей со своим прошлым. По правде говоря, я удивлен, как с его образом жизни Ренджи вовсе не разорвал все связи, и это говорит о том, что вы ему все-таки были не безразличны. Но я могу сказать наверняка, что с ним ты будешь несчастна, Рика. Он не подарит тебе родной близости, в которой ты нуждаешься, и не станет для тебя опорой. Увы, всё это не про него. Ренджи всю жизнь был один, сам по себе... за парой исключений. Для таких людей, как твой дядя, лучше быть одинокими, чтобы не причинять ни себе, ни окружающим лишнюю боль.  — Почему вы так говорите? — до неё уже начало доходить что ей придется стать опорой самой себе, что в её жизни больше нет людей, которые были бы ответственны за её благополучие, на чью помощь и поддержку можно рассчитывать, и если хочет урвать себе светлое будущее, то ей предстоит бороться за его в одиночку, вгрызаться в любую возможность, которую будет давать ей жизнь. И всё-таки — как можно выбрать одиночество, чтобы не причинять себе боль? — Потому что такова его суть.— невозмутимо произнес монах.   — Но Ренджи никогда не обижал нас. — О, я далеко не это имел ввиду. Когда-нибудь ты поймешь. Или же нет… впрочем, оно будет и к лучшему. То, о чем ты говоришь, это жестокость, что происходит от слабости. Слабый человек будет причинять боль, нападать и перекладывать на других людей всю вину за свои несчастья, потому что не хочет признавать, что он слаб. Жестокость Ренджи совсем иной природы. Он причиняет боль, потому что в какой-то момент стал слишком силен.         Рика по своей молодости и неопытности не могла понять того смысла, что крылся в его словах. В итоге она спросила:  — Вы сказали «пара исключений». — Рика повернула голову и посмотрела на своего учителя. — Что вы имели ввиду?         Монах не торопился с ответом, сидя в неподвижной позе, сложив руки на коленях. Чёрные глаза, бездонные и блестящие, как обсидианы, разглядывали холм наблюдательным взором. Однако взгляд её учителя всегда был таким — наблюдательность в нем никогда не ослабевала.   —У него был ученик. Его звали Суда.         Рика поражено уставилась на него. Ученик?  — Паренёк из соседней деревни —простоватый, но на редкость упёртый и отчаянно желал стать хантером. Где-то лет шесть назад он прознал, что сюда время от времени наведывается хантер, и напросился на работу в храм. Готов был делать всё что угодно, за гроши, хоть за бесплатно, лишь бы его взяли. Каннуши согласился. Ну, лишняя пара рук никогда не помешает, верно? Суда ушел из дома и стал жить в храме. В то время Ренджи часто появлялся в Шинкогёку, где-то раз в месяц. Суда желал встретиться с ним, чтобы напроситься в ученики. Разумеется, этот деревенский мальчишка не имел ни малейшего понятия о том, каков Ренджи. Наконец, когда тот его, наконец, дождался… — монах прервался, и отпустил смешок, предавшись, очевидно, какому-то моменту в воспоминаниях. — Суда подошел к нему и с ходу объявил ему, что он собирается пройти экзамен, чтобы стать хантером, и тот, мол, будет его учителем. Ренджи не воспринял его всерьез и сказал, чтобы он выкинул из головы этот бред и держался от него подальше. Суда было на тот момент лет шестнадцать и, как я говорил, юноши был весьма упрямым, поэтому сдаваться категорически не собирался. Мальчишка прилип к нему, как банный лист, и добивался его внимания больше года: преследовал его повсюду, ходил за ним по пятам, караулил, ночевал, возле кельи, просил, уговаривал, умолял, на что только не ухищрялся, всю душу из него вытряс…. Ренджи обращал на него столько же внимания, сколько тигр обращает его на муравья, но хоть твой дядя и терпеливее многих, в какой-то момент даже его терпению пришел конец. — монах весело посмеивается. — Силы небесные, ни разу не видел, чтобы он на кого-то так долго и громко орал! Мы с Микито-чан опасались, что Ренджи несчастного паренька на клочки порвёт. Твой дядя взорвался и всыпал ему по первое число, после чего обозвал самоуверенным, надоедливым,  никчёмным ничтожеством, которому лицензия хантера может только во снах сниться, потому что он ни на что не годен — и это, замечу, было самым безобидным из всех его тирады.  — Нет! — выпалила Рика.  — Именно так. Словом, Суда-куну от него порядочно досталось, но тот и бровью не повёл. Ему было всё равно. Он просто выбрал Ренджи и всё. Хоть кол на голове теши. Почему? Одни боги знают, Ренджи ведь далеко не располагающая к себе личность. Однако спустя несколько месяцев Суда неожиданно покинул храм — в один день просто собрал свои вещи, поблагодарил каннуши и ушел из Шинкогёку. Никто ничего не знал о его судьбе. Потом оказалось, что он отправился за Ренджи. Дескать, решил, что если гора не идет к Магомеду, то Магомед пойдет к горе.  — И Суда-кун его нашел? — спросила Рика, умирая от любопытства.  — Нет, не нашел, — монах покачал головой. — Тогда он решил, что попробует сдать экзамен своими силами, а там будь что будет… Видишь ли, Рика, Экзамен на хантера каждый год принимают охотники-добровольцы, которые вызываются быть экзаменаторами по своему желанию и сами придумывают испытания для кандидатов. В тот год одним из экзаменаторов была старая приятельница Ренджи, Шиго, охотница со сокровищами. Экзамен Суда провалил после третьего испытания, но, к счастью, остался жив… — «Остался жив»? То есть?… — Стать хантером, малышка Исаги, задача нелегкая, и по силам далеко не каждому. Испытания, которые готовят для кандидатов, бывают настолько суровые, что существует угроза жизни и смерти. Вдобавок, на экзамене нет правил, запрещающих наносить увечья или лишать жизни соперников, и многие таким образом избавляются от них. Жертв немало, но все знают о рисках. Желающие получить заветную лицензию зачастую готовы на всё, даже лишить жизни соперников. Экзамен на Хантера это борьба за выживание, безжалостные экзаменаторы, для многих из которых испытания новичков лишь способ поразвлечься, хищные звери, смертельные опасности на каждом шагу… В буквальном смысле. По удручающей статистике, которую принято не афишировать, приблизительно треть участников погибает во время Экзамена. — Рика молча слушала, затаив дыхание. — В общем, на экзамене Суда познакомился с ещё одним кандидатом в хантеры, который впоследствие стал учеником этой охотницы, Паку. Шиго заприметила Паку, хотя тот тоже провалился, и предложила ему стать его наставником. От неё Суда получил подсказки, где ему найти Ренджи. Через шесть месяцев он до него добрался, и, уж не знаю как, но парнишка сумел заставить твоего дядю сделать его своим учеником.         То, что у Ренджи был ученик, ни она, ни Нацуки были ни сном ни духом. «Нацу, наверное, свихнулся бы ревности, если б узнал» — подумалось ей.  — А где сейчас Суда?         Монах очень странно на неё посмотрел. В роще зашуршала листва. Вместо ответа монах внезапно поднялся со скамейки со словами: — Пойдем, я тебе кое-что покажу.         Перебросив кинтяку через плечо, Рика пошла следом за ним, гадая, что ему могло понадобиться показывать ей на кладбище. Миновав холм, они поднялись по ступенькам, вытесанным прямо в камне, на возвышение, где сосновая роща сгущалась, и ветви с густой хвойной кроной почти закрывали над ними небо. Здесь росла только сорная трава: подорожник, полынь, тысячелистник, волчец, избавиться от которых практически невозможно, сколько не выдирай с корнями и не рыхли почву. Сейширо-сан свернул в проход между могилами, где тянулись в ряд гранитно-серые плиты. Перед многими стояли дощечки сотоба с именами усопших, курильницы с палочками сэнко, подношения в корзиночке с плодами умэ, секуи, муцу и симидзу, оставшихся, наверное, ещё после Хиган.        Монах остановился возле могилы в середине ряда. Рика взглянула на простой надгробный камень и вздрогнула, прочитав нанесенные черными чернилами иероглифы. На мгновение биение ее сердца остановилось. Сидзуэ Суда — то, что было написано на надгробии. Дату смерти выбили под нижним иероглифом имени — три года назад. «Его звали Суда». Ну конечно. Рика и не обратила внимания, что монах говорит в прошедшем времени.  — Могила пустая. — ровно произнес  Сейширо, спрятав руки в рукава монашеской рубахи, и поймал её вопросительный взгляд. — Трагический случай. Мальчишка стал хантером за экзотическим зверьем. Во время охоты один из них напал на него и сожрал почти целиком. Малаккский карсал. От него осталась лишь часть руки . — Вот как… — выдавила Рика, не отрывая взгляд от иероглифов, и почему-то сразу же попыталась себе представить, как повёл себя дядя когда узнал, что его ученик умер. Было ли ему горько? Ощутил ли он печаль? Или злость? Или отреагировал той же ледяной отстраненностью, как когда стоял над могилой мамы? Рика задалась вопросом, а умеет ли Ренджи вообще что-то чувствовать?          Рика отвела взгляд от камня, скользнув мимолетно по соседнему захоронению запущенному, неухоженному, заросшему сорняками. Клочок земли перед надгробной плитой порос папоротником, чертополохом и был буквально утоплен торчащими во все стороны листьями ликорисов. Их цветки были красивы, хотя и несколько пугающими — в «Лотосовой сутре» они описаны устрашающими цветами, растущими в нарака, но до цветения им было ещё далеко, не меньше полугода: «Цветок Хиган», цветок берега реки мертвых Сандзу, обычно расцветал ближе к осени, в канун Обон. Листья никогда не растут вместе с цветком и наоборот — только после того, как цветок увял, начинают расти листья. Видно, что могилу давно не посещали: курильница пуста и покрыта слоями застывшей грязи, древесина погребальной дощечки разбухла, потемнела, местами потрескалась, на ней с трудом читались иероглифы с именем покойного — Мика Мукерджи. Рика попыталась прочесть даты рождения и смерти, но плита была слишком грязной.    — А кто ещё?        Монах повернул голову на несколько градусов, не сразу поняв, о чем спрашивает ученица. Рика заметила, как взгляд учителя упал на соседнюю могилу — то ли случайно, то ли некие мысли в его голове направили волю его взора на неухоженное надгробие.   — Подруга. Она жила тут неподалёку, в соседней деревне. Беженка из Сорьюсокэ. Её звали Мика. — Это её могила? — Да. Лет двадцать назад Ренджи спас её вместе с несколькими ребятами во время войны между Сорьюсокэ и Одори, помог им сбежать от вражеского ополчения, ей, ещё двум девушкам и одному юноше. Им было по пятнадцать-шестнадцать, ещё подростки, а уже прошли через настоящий ад. Их родные были убиты во время массовой резни ополченцев-кинья в Ичане. Они пересекли границу с Ганджи, и собирались остаться в лагере для беженцев, во время войны в нём нашли убежище тысячи сорью, потерявших свой дом. Дальше идти им было некуда, но по какой-то причине твой дядя увёл их в Какин. Через несколько дней кинья послали в лагерь фалангистов, которые убили всех — мужчин, женщин, стариков и всех детей, после чего заложили бомбы, чтобы взорвать его. — монах повернулся к ней. — Уж не знаю, было ли это чутье, хотя, судя по всему именно оно и сработало, но эти ребята снова спаслись. Какое-то время они жили в Шинкогёку, помогали ухаживать за храмом в обмен на еду и кров, потом в Нариманишидай, и вскоре решили уехать, чтобы начать новую жизнь в Какине. Осталась только Мика. Ей удалось найти работу на чайной плантации сенча в Ичироку. Кажется, ей с самого начала тут понравилось, но по-моему, она не захотела уезжать из-за Ренджи.         Рика, не моргая, глядела на монаха, не в состоянии облечь свои мысли в слова, снова взглянула на могилу.  — Вы её знали?  — О, не очень хорошо. Мика была обычной деревенской девушкой, едва обученной грамоте, и ровным счетом ничего не знала о мире, но обладала жаждой жить, и была жуткой болтушкой. На следующий день, как беженцы пришли в Шинкогёку, все в храме уже знали её имя, что взрослые, что дети. Её общительность, признаться, всех поражала — ей ничего не стоило подсесть к незнакомому человеку и завести с ним разговор обо всём что взбредёт в голову. Подозреваю, она и немого разболтала бы.  — И они с Ренджи были друзьями?  — Твой дядя труднопостижимый человек. Он не живёт с душой нараспашку, и если я знаю некоторые её потёмки, то это лишь малая часть.  — Сейширо-сан…  — Рика, посмотри на меня.        Голос учителя был мягок, но просьбы в нем не было — Рика явственно услышала в нём непререкаемый авторитет, которому нельзя было сопротивляться: что бы он сейчас не сказал, что бы не просил, она не посмеет оспорить или ослушаться.  — Я бы посоветовал тебе поменьше отвлекаться на то, что не приносит пользы. Поднажми на учебу. Это тебя отвлечёт. От всякой беды есть два лекарства —  время и цель. Учись, чтобы сдать экзамены как следует. И не забывай, что твои покойные близкие взирают на тебя с небес.         Рика надеялась, что монах ещё что-то скажет, но нет, не сказал. И несмотря на то, что она узнала, Ренджи по-прежнему оставался подобно горному пику, скрытому за облаками. Ещё какое-то время она стояла посреди тропки, прижимая к себе кинтяку. Красота зеленеющих деревьев в лучах послеполуденного солнца вытеснила все неприятные мысли — на какое-то время. Рика задалась вопросом — а жив ли Ренджи? Вдруг он погиб, и потому не дает о себе никаких вестей?         Но в глубине души она точно знала, что он жив, даже тогда, когда все вокруг считали его мёртвым: его друзья, его враги, Ассоциация Хантеров — все, за исключением тех, кто знал об этом наверняка.

      Длинными пальцами свет проскользнул по стенам, лёг вытянутыми, косыми прядками на фотографиях. Засосавшая воронка времени выбросила её обратно в реальность. Внутри поднималась злость, опаляя сердце точно угли, тлеющие после пожара. Снова и снова, с извращенным удовольствием, будто расшатывая гнилой зуб, Рика вспоминала о нём — и снова, и снова в ней, с болезненной предсказуемостью, вспыхивал гнев, сыпались искры из обнаженного нерва. Нет, всё. С этим покончено. Но тут её как током дёрнуло. А что будет, если в будущем кто-то узнает, что её близкий родственник — наёмный убийца? Как это повлияет на её пригодность к службе гвардейцем? В будущем некоторые люди непременно будут интересоваться её биографией — где родилась, где выросла, её роднёй, и Ренджи может стать для неё проблемой. Он был хантером, но всё же то, чем он занимался… Рика посмотрела в окно, и вдруг осознала, что не хочет, чтобы кому-то было известно об этом не потому что сей факт подмочит ей репутацию и помешает военной карьере, а из-за стыда. У неё была простая семья, пусть и небогатая, неполная, но порядочная, все её родные были честными, добросовестными людьми, помогали другим, никто из них в жизни не причинял никому вреда. А Ренджи был злом, подлым убийцей, кровожадным о’ни. Он настоящий преступник, и никакая хантеровская лицензия не прикрывает его непростительные проступки. Ей было стыдно за то, кто он, какую жизнь он вёл, и стыд этот мешался с затёртыми до дыр обидой и гневом. Как он мог лишать жизни других, ещё и брать за это деньги? Что вообще способно натолкнуть на это? Насколько невероятно жестоким нужно быть? Как теперь отряхнуться от той грязи, которой он зaбрызгал их семью, занимаясь своими чёрными делами?       Ливень стекал по стеклам, тени лились по противоположной стене. Умывшись, Рика надела на себя рубашку, штаны и спустилась на первый этаж. Аппетита у неё не было, высовываться из комнаты не хотелось, но желудок скручивало от голода. Вдобавок, сегодня тренировки и по дзюдо, и по кэндзюцу, и надо было что-то съесть, если ей не хочется шататься от слабости и получать оплеухи от сенсея.         Нос защекотал запах лимонной цедры и топлёного сливочного масла, тянувшийся из обеденного зала. Аппетитный аромат шёл от свежеиспеченных сдобных булочек с лимонной глазурью. Когда Рика пришла, Морена убирала со стола пустую тарелку, должно быть, после Канае, и она смутно порадовалась, что не придется завтракать с мико — тогда бы у неё точно кусок в горло не полез.  — Доброе утро, Морена-сан. — заползая на стул, Рика сбросила одну гэта, и подогнула под себя ногу.  — Здравствуй, кроха. Позавтракаешь? — вытирая руки об полотенце, заткнутое за пояс бедре, служанка повернула к ней голову, посмотрела через плечо, и лицо её осветилось. Одной из приятных черт Морены было то, как менялось её лицо при виде вас, словно вы единственный на свете человек, которого она рада видеть. Служанка была приветлива и улыбалась, как ни в чем не бывало. «Что же вчера с ней произошло?» — спросила Рика себя, выслушивая утренние приветствия.  — Угу, спасибо. — Рика взяла сдобную булочку и жевала её, разглядывая этикетку с морскими волнами и сиамскими петушками на бутылке соуса понзу.  — Чай, — сказала Морена, наливая ей чашку ароматного, как следует заварившегося арача. — Поможет взбодриться. Что будешь есть? Может, хочешь болтунью? Или кашу? Оладьи? Тосты? — Я съем всё, что вы приготовите. У вас всё вкусно получается. — ответила Рика отчасти из желания сказать приятное, но по большому счёту из-за того, что не могла придумать, что бы ей хотелось такого съесть.  — Я рада, что ты высоко оцениваешь мои кулинарные способности, но всё-таки подумай. — Морене хотелось приготовить для неё что-то вкусненькое, а так как завтраки для воспитанников служанка готовила довольно часто, то знала, чем её можно порадовать. — Могу поджарить тебе гренки с сыром. Будешь?  — Буду. Спасибо, Морена-сан.         Пока Рика подносила чашку с чаем ко рту, Морена бросила на неё взгляд. Она не в первый раз замечала, что пребывая в смятении, Рика становилась усиленно вежливой, стараясь это скрыть — всё равно что повязывала бантик на проблемы, не дававшие ей покоя.         Морена вернулась на кухню в тот момент, когда Нанао промывала фунчозу в холодной воде, вымывая из неё крахмал, чтобы лапша не слиплась. Зажевав губу, она сосредоточенно оглядела кухню. К готовке для членов клана и их подопечных допускались простые слуги с соответствующими навыками и опытом работы на кухне, но обед и ужин подавали только личные повара, а прислугу пристраивали либо на заготовки, либо быть на подхвате. Шеф-повар приезжал в поместье со своими помощниками после двенадцати часов дня и до позднего вечера готовил для членов клана изысканные блюда, по сложности, составу ингредиентов и уровню исполнения ничем не отличавшихся от тех, что подавали в ресторанах высокой кухни вроде «Клермон» или «Футаго Кику» для гурманов и пресыщенных деликатесами гостей: ширатаки ручной работы с черными трюфелями и осетровой икрой, жареная оленина из леса Каваноэ, скаты с соусом васаби, прихотливо выращенные вручную гребешки из бухты Кучинге с бамбуковыми стеблями и другие кулинарные шедевры. Фургон с продуктами доставлял каждый день всё свежее напрямую от поставщиков, проходивших строгий контроль качества и срока годности товара, и прежде, чем попасть на стол к членам клана, из соображений безопасности еда проходила сначала через дегустацию шеф-повара, после чего, прямо перед подачей, её пробовал специальный человек — ханку. Случаев, когда кого-то из членов пытались отравить, на памяти Морены не было, но Нанао, служившая клану больше пятнадцати лет, как-то рассказала, что однажды, во время званого ужина, попробовав суп с мидиями перед подачей, один из ханку чуть не умер, внезапно перестав дышать — к счастью, всё обошлось, но дегустатора еле удалось спасти. После разбирательства выяснилось, что в супе обнаружились частицы рыбы-фугу — небольшой, но крайне ядовитой. Её яд обладает нервно-паралитическим действием, и даже крохотная порция может прикончить человека. На ужин были приглашены политики, бизнесмены и другие птицы высокого полёта высшего общества Тансена, и возможность отравления столь важных людей привело к тому, что на следующий же день были уволены все работники кухни — вплоть до заготовщиков и посудомоек.         Недолгое время спустя Морена поставила перед ней несколько маленьких тарелочек: бобы натто, одно из её любимых лакомств, поджаренные рисовые киритампо с тофу, разрезанные на кусочки, и пышные гренки с золотистой корочкой: расплавленный сыр, накрошенные помидоры, кайенский перец и еще что-то — она не могла разобрать что, но вкус был восхитительный. От запаха потекли слюнки; Рика взялась за палочки.  — Итадакимасу! Большое спасибо!  — Кушай на здоровье, кроха. — держа подмышкой лакированный поднос —  петухи и журавли, золотые пагоды на черном фоне — Морена спрашивает: — У тебя сегодня будет тренировка?  — Мхм, в двенадцать кэндзюцу, а после обеда дзюдо. — Рика поймала себя на мысли, что, пожалуй, впервые не ждёт их с предвкушением, и с большим удовольствием весь день вообще не высовывалась бы из комнаты, но вечером Тоджи должен был её забрать с дзюдо, и Рика думала, как уговорить камердинера заскочить по дороге в больницу навестить Такахаси. Операция уже на днях, и его наверняка вот-вот хватит кондраджка со страху. Вот бы у неё был мобильник! Хотя б самый простой, кнопочный, только для звонков. Тогда она могла бы и Хиде, Тецуро и Юи звонить в Шинкогёку, и Сейширо-сану — у него телефон точно был.       Совпадение или Морена словила исходящие от нее мета-волны, настроенные на Такахаси, потому как спросила:  — Как там Такахаси?  — Не знаю… Думаю, он в порядке. Переживает за операцию… А что? — Рика внимательно взглянула на неё. — Почему вы спрашиваете?  — Я и сама волнуюсь за него, — Морена улыбнулась. — Ты к нему в больницу ещё не ходила?  — Нет, но надеюсь, что сегодня смогу с ним увидеться. — Рика отщипнула корочку от гренки, — Вы позавтракали? Съешьте булочку.  — Нет-нет, спасибо, я уже поела.         Морена вернулась на кухню. Нанао уже надела голубые резиновые перчатки, набрала в раковину воды с пеной и приготовилась мыть посуду. Морена как матадор с красной тряпкой, нацеливается на плиту, берет под раковиной чистящий гель, губку, надевает перчатки и принимается отмывать конфорки. Сегодня вечером запланирована важная вечеринка, на которую пригласили одного из министров и ещё несколько важных политических фигур. С самого рассвета была беготня, флористы возились в саду, выбирая лучшие цветы, шеф-повара ждали с минуту на минуту. Сидан, и прежде помешанная на дисциплине, сегодня была похожа на тигрицу с ошпаренным задом. Десятерых слуг она отчитала за неопрятность, двум ночным слугам она предложила совершить сэппуку, так как они с опозданием закончили уборку, а один чуть был не уволен за то, что рассыпал содержимое мусорного ящика в саду замка.        За мытьем посуды они с Нанао не разговаривали. Какое-то время на кухне слышались только плеск воды об дно раковины, шкрябанье губки, скрип и шум, когда Нанао расставляла тарелки и приборы в посудомоечную машину. — Морена-сан… Ой, здравствуйте, Нанао-сан. — Ками! — Морена, дёрнувшись, обернулась — за спиной стояла Рика. — Напугала меня! Повяжу тебе колокольчик на шею, чтобы не подкрадывалась. — Э-э… Извините, я только хотела… — но Рика не успела закончить фразу — на кухню зашла незнакомая служанка.  — Нанао, тебя Сидан зовёт. Прям сейчас. Ждёт тебя во дворе.  — Вот же ж, старуха, опять хочет припахать меня с утра пораньше. — проворчала Нанао. — Иди. Я одна тут справлюсь.         Когда Нанао ушла, Рика подошла к Морене и отдала ей конверты — всего их было три.  — Все Шинкогёку?  — Да. Решила написать ещё раз. — Морена забрала письма и положила их во внутренний карман хадаги. — Погода испортилась, — пробормотала Рика, глядя в окно.         Обычно Морена терпеть не могла, когда кто-то констатирует вслух очевидный факт. «Погода сегодня плохая» — да, и что? Но интуиция подсказала ей, что та хотела уйти от неприятной темы, и нашла первое, что пришел ей на ум — или бросилось в глаза.  — Пора штормов. Теперь небо до октября надолго затянут облака, зачастят дожди. А в промежутках между ними будет очень влажно. Потом начнутся тайфуны. — сказала Морена, взяла тряпку со столешницы, посмотрела на неё так, словно не могла припомнить, что у неё в руках. — Как ты?  — Всё в порядке. Я всё ещё здесь. Это самое главное, не так ли?  — Не хочешь рассказать мне правду?         Рика покосилась на неё, ничего не ответив.  — Остальным проще не вникать в ситуацию и принять все с чужих слов. Но я не слишком верю в то, что ты оступилась и упала.        По тому, как в наступившей тишине Рика подыскивала слова для ответа, Морена поняла, до чего она растерялась.  — Всё так, я была в окобо и… — Рика, ты хорошо ходишь в окобо, я видела. Что стряслось?        Молчание.  — Извините, Морена-сан. Я пойду. — Рика поклонилась, и Морена, прикрыв глаза рукой, с раздражением вздохнула:  — Ну сколько можно тебе повторять не кланяться прислуге… — Хоть сто раз повторите, я всё равно буду. Не надо думать, что вы не заслуживаете поклона только потому что вы служанка или чамар.  — Рика, есть правила. Ты обязана их соблюдать. — строго напомнила Морена. — Если кланяться слугам — дурной тон, то это идиотские правила, и мне они не нравятся.        Морена с щелчком стянула резиновые перчатки, развернулась к ней — на лице служанки собрались грозовые тучи.  — Ну-ка сядь.         Почуяв неладное, девочка настороженно застыла, как вспуганная лань, пойманная в темноте в свете фар. Служанка указала на низкий подоконник — больше сесть было некуда. Рика подошла и примостилась краешком бедра. Морена села рядом, залом на лбу так и не исчез, твердая, как тверда омываемая океаном скала — гладкая, если потрогать, но нерушимая, по-крайней мере, так казалось. Но бессонная ночь отразилась на ней не только синевой под глазами и покрасневшими веками, в целом какой-то помятостью; она выглядела уставшей, измотанной. На вылинявшей юбке до щиколоток цвета горчичных зернышек темнело несколько мокрых пятен. — А теперь послушай меня, хорошо? Внимательно послушай и постарайся понять. Ты из другой страны, и некоторые наши обычаи тебе кажутся нелепыми. Но если ты собираешься остаться здесь, то ты должна их принимать. Наши порядки отличаются от ваших. В Какине все люди без исключения принадлежат к разным сословиям. Это древнейший уклад, который существует здесь многие столетия, и я тебе об этом уже говорила. Мы рождаемся, растём и живём всю жизнь согласно устоям и традициям, которые предписаны происхождением. Таков порядок вещей. Мы не можем закрывать на них глаза и игнорировать — это все равно что нарушить закон, совершить преступление. Каждый человек принимает то, кем он родился, и с детства научен всему, что необходимо знать про свою касту. Если я родилась в низшей касте, если я имею доро-мон чамара, это значит, что я знаю, что в некоторых вещах  не буду свободной. По закону моя жизнь принадлежит клану Йонебаяши. Члены семьи распоряжаются мной — и всеми слугами, кто является чамаром. По своему желанию они могут отпустить нас, но путь у нас только один — обратно в трущобы, но поверь мне, Рика, можно вытерпеть что угодно, лишь бы не возвращаться туда. Некоторые предпочтут убить себя. Им нет необходимости даже быть вежливым с нами. Мы беспрекословно служим хозяевам, это наш долг. Мы выполняем любые их желания, любым способом… какой их устроит. — последние слова Морена произнесла с запинкой. — Так всё устроено. Пожалуйста, постарайся это понять. — С вами могут обращаться, как вздумается?  — Да.  — И могут избить?  — Если кто-то из нас совершает проступок. — И даже убить?  — Нет, только если речь идёт о тяжёлом преступлении, которое карается казнью.  — Так что, они вправе обходиться с вами как с рабами?        Морена ничего не сказала. Рика поглядела на неё оторопевшим взором. — Вы заслуживаете лучшего. — отчеканила и слезла с подоконника, но не пройдя и двух шагов, обернулась и посмотрела через плечо. Морена, сгорбившись, сидела, расставив ноги, спрятав лицо за ладонями. Рукава её хаори чуть сползли. На голых руках ярко горели малиновые и багровые рубцы, и совсем старые, бледные рубцы. Кое-где их было столько, что кожа выглядела как один сплошной ожог. И плечи она держала как-то странно, и на неё навалился стыд, а вместе с ним — новый, безымянный страх.  — Морена-сан…   — Извини, я не могу объяснить толком… — служанка обеспокоенно посмотрела на неё. — Тебе трудно понять, что я говорю. Прошу тебя, прояви больше терпимости. Если ты не будешь следовать правилам, и тебя могут наказать. — Но я не принадлежу ни к одной касте… Разве меня касаются ваши обычаи?  — Да. По своему положению воспитанницы клана кугэ, ты приравниваешься к хэймин.          Хэймин — ступень ниже в сословной лестнице. Следом за ней идёт сайкё, к ней принадлежит большинство людей в Какине. Ниже всех стоят буракумины с чамарами.        Рика вытерпела всю выволочку от начала и до конца, но выражение лица было не передать — скуксилась, скрючилась, но терпела и пристыженно молчала. Потом помолчала, обдумывая всё что услышала, но что могла ответить? Это была чужая страна, со своей культурой, своим жизненным укладом. Надо было больше знать о ней – по крайней мере, понимать, что говорят люди, прежде чем осуждать. — Морена-сан… Вы не очень довольны своей жизнью, да?         Морена, обомлев, воззрилась на неё.  — Нет, я… — промолвила она, а потом — с любящим, чуть сердитым вдохом: — Кроха, я не могу быть довольна или не довольна своей судьбой. Это всё не важно. Я жива и здорова, у меня есть крыша над головой, еда и работа. Как чамар, я обласкана удачей. Да, моя жизнь никогда не будет полностью принадлежать мне, и принадлежит клану до тех пор, пока их устраивает то, как я им служу. Таков закон. Ну и что? — Это плохой закон.  —  И тем не менее. — на лицо ее полосами падали тени от бамбуковых планок жалюзи. Тени ползли вверх и исчезали. — Мы будем спорить о вещах, которых нам не изменить?  — Но… — Хватит, — перебила служанка и поднялась на ноги, — Больше нечего обсуждать. Здесь ты должна следовать правилам — всем правилам, без исключения. Нельзя делать что вздумается, Рика, и наплевать на последствия.       Морена подошла к плите, потянулась за тряпкой с какой-то фантомной неотступностью, будто призрак, поглощенный своим делом. — Я понимаю… — Знаю, что понимаешь! Ты понимаешь, что вредишь себе, но всё равно поступаешь так, как тебе хочется! — воскликнула она полусердито, всплеснув руками, покачала головой. — Ох, Рика… Ты ведь и сама всё знаешь, но всё равно вызываешь на себя огонь! В конечном итоге всё это плохо кончится.        Морена вздохнула, глянув на неё как-то пришибленно, словно отчаялась что с ней делать, потерла глаза и, повернувшись к ней полубоком, снова углубилась в уборку. Рика молчала, глядя, как карборундовая губка скользит вокруг конфорки, отчищая капельки застывшего жира.  — Морена-сан, пожалуйста, вы только не переживайте… Я обещаю постараться исполнять все правила и быть послушнее. — многообещающе заверила её Рика.  — «Обещаю постараться?» — хмыкнула служанка, подернула высокий воротник хадаги. — Обещать стараться мне не надо. — Вы так разозлились не из-за того что я вам поклонилась, да ? Вы до сих пор злитесь из-за змеи?         Морена не спешила с ответом, а потом внезапно спросила:  — Зачем ты это сделала?  — Э-э… В смысле, зачем подкинула змею? — осторожно уточнила Рика, на всякий случай понизив голос, и бросила взгляд на закрытую дверь.  — Зачем ты просила Нанао меняться со мной?       «Вот же… Значит, эта дельфиниха всё-таки рассказала ей».  — Морена-сан, — начала Рика, — Вы же знаете Яцуя… Я не хотела вас подставлять. Вдруг подумали бы на вас? Я бы ни за что не позволила допустить, чтобы вам навредили.  — Ты жалеешь меня?          Морена осеклась на полуслове, как Рика, возмущенно раздув ноздри, распрямилась во весь рост и посмотрела на неё так, будто оскорбившись.  — Что это вы такое выдумали?! Ничего я вас не жалею! — девочка посмотрела на неё в упор, а Морена, не ожидав взрыва, замешкалась.        Рика действительно не жалела её. Это чувство, испытываемое к ней, было назвать печалью, но то была печаль без жалости, печаль куда огромнее жалости, похожая на ту печаль, что Рика нет да нет испытывала по отношению к Такахаси, к тому, как кто-то изо всех сил стремился жить, даже когда приходилось очень трудно, даже в самых безысходных обстоятельствах.  — Тебе скоро на тренировку… Иди собираться. — наконец, сказала служанка. — Морена-сан, вы хоть и служанка, а приказываете как настоящая королева. — сказала девочка, прищурившись. — Хватит паясничать. — Как скажете, Ваше Величество. — промурлыкала Рика. — Ваше слово для меня закон.  — Всё, иди, не отвлекай меня, — служанка развернула её за плечи и подтолкнула спиной к двери, легонько шлепнув по попе, как шкодливого котёнка.          Разобравшись с посудой и отдраив кухню дочиста, Морена дошла до прачечной, взяла из шкафа стопки чистого, ещё пахнущего кондиционером постельного белья, подхватила корзину для грязного и повесила её на плечи. Сегодня — день стирки, и нужно было сменить всё белье в комнатах.  — Помощь не нужна? — спросила Хэйни, когда они подошли к лестнице. Хэйни было четырнадцать. Девушка работала служанкой всего несколько недель, но уже показывала себя как исполнительную и трудолюбивую. Обычно новые слуги работали в паре с более опытными, но Хэйни показала себя ответственной, поэтому ей довольно быстро доверили работать одной.  — Нет, иди в восточное крыло, здесь я сама управлюсь. Тут не очень много работы. Скоро подойду.  — Хорошо, Морена-сан. — кивнув, та перехватила корзину на плечах поудобнее и умчалась по лестнице наверх.         Поднявшись на второй этаж, Морена повернула в галерею, решив начать с комнаты Канае. В отличие от комнаты Рики, где сколько не убирайся, всё равно через несколько часов будет бедлам, в спальне мико в любое время дня царил образцовый порядок: постель застелена, одежда по местам, книги и тетрадки аккуратно разложены на письменном столе, канцелярия убрана в ящички, музыкальные инструменты, флейта и бива, на которых мико упражнялась каждый день, лежат в своих футлярах. Положив белье на стул, Морена сняла корзину, подошла к кровати, убрала покрывало и собиралась откинуть одеяло, чтобы снять смятую, несвежую простынь, как сёдзи с шорохом раздвинулись:  — Ой.         Морена обернулась. На пороге стояла Канае. — Что вы делаете у меня в комнате? — так и переминаясь с ноги на ногу между порогом и галереей, и пристально глядела на её руки, держащие одеяло, с каким-то напряжением.  — Хочу перестелить твою постель. Ты не против?  — Нет, но я… Слушайте, я сейчас очень занята. Мне… нужно упражняться на флейте. — Канае зашла в комнату. — Вы меня будете отвлекать, так что вы не могли бы зайти попозже?  — Понимаю, но я должна сменить белье на чистое. Обещаю, я быстренько всё сделаю и уйду, ты и не заметишь. — сказала Морена с примирительной улыбкой. — Это займет буквально пару минут. Подождешь, пожалуйста?  — Давайте я сама?        Морена была сбита с толку.  — А? — Постелю постель. Мы в храме сами стелили себе постельное белье. Тут же нет ничего сложного. А попозже я вам отдам грязное, ладно? — её голосок взмыл вверх; мико забрала у неё одеяло, проворно натянула его на край кровати. — Вам ведь есть ещё где убираться, не тратьте время.         Морена молчала секунду-другую, нахмурившись, не понимая, что происходит. Воспользовавшись её замешательством, Канае, потеснив её в сторонку, взяла со стула корзину, сунула ей в руки и улыбнулась — только после этой нервной улыбки до неё дошло, что тут что-то не так:  — Послушай, Канае… — вкрадчиво начала Морена. — Я не могу просто уйти и оставить твою комнату неубранной. — Да что в этом такого? — заморгав, ответила та после крохотной паузы.  — Старшая прислуга будет считать всё грязное белье и проверять все комнаты, как только я закончу на этаже. Возникнут вопросы, почему не я, а ты застелила постель, и не только ко мне, почему я тебе это позволила, но и к тебе. — Морена поставила корзину на стул, развернулась к ней. — Давай-ка ты мне лучше расскажешь, в чём дело, потому  что явно есть какая-то причина, почему ты не хочешь дать мне перестелить постель.         Лобик прорезало стежком. Канае откинула чёлку с глаз,  промолчала, отвела взгляд и, к её удивлению, покраснела, что только укрепило подозрение, но видно было, что признаваться ей не хотелось.  — Не скажешь?        Канае стояла возле угла кровати, как бы защищая его. Морена склонила голову на бок, переводя взгляд с угла на мико.   — Ладно! — с психом выдохнула та, отстраняясь.          Морена стянула одеяло с кровати и увидела причину ужимок — простынь посередине была испачкана засохшими пятнышками крови. Несколько секунд она просто смотрела на них, после чего с полнейшей невозмутимостью стянула простыню и, складывая её, произнесла:  — Поверь, тут совсем нечего было стесняться. — и спросила потише, деликатно: — У тебя впервые пошли месячные?  — Да… Нет. Они не в первый раз, я просто… — Канае примолкла. — У меня просто нет… ну, этих…  — Тебе нужны средства гигиены?         Мико, надув губки, дернула плечом. — Подожди минутку.        Положив простынь в корзину, Морена вышла из комнаты и когда вернулась, Канае сидела на краю кровати, закинув ногу на ногу, и скребла ноготками покрывало. Увидев в её руках упаковку прокладок, та вскинула брови.   — Держи их в ванной под рукой, чтобы не пришлось за ними бегать. Храни их в ящике для полотенец. Знаешь, как пользоваться или нужна помощь?        Морена ободрительно улыбнулась, подумав, что девочка чувствует себя неловко, обсуждая такие интимные вещи с незнакомым человеком. Но ошиблась. — Чего уж там знать. — сказала мико с усмешкой, отколупывая от ногтей нежно-розовый лак.  — Может быть, ты хочешь что-нибудь спросить? — Морена присела рядом с ней. — Я имею ввиду о том, что с тобой происходит. Ты, наверное, была напугана, когда кровь пошла впервые.  — Да нет, я знала про месячные. Все девочки через это проходят, разве нет? Взросление и всё такое.   — И ты понимаешь, что это значит?  — Конечно, понимаю, — и потом сказала, вскинув голову, с гордостью: — Теперь я настоящая женщина. — Кхм… — с трудом скрыв свой шок, Морена взглянула на Канае. — Что ж, это верно…        Обычно воспитанницы приходили в ужас, когда видели, что их нижнее белье вдруг запачкалось кровью, и, не понимая, что с ними происходит, были уверены, что умирают, пугались, начинали паниковать или звать на помощь. Никто в храме не объяснял им про месячные и прочие изменения, которые произойдут с их телом по мере взросления — в отличие от Канае, которая, очевидно, была не только осведомлена, но и радовалась тому, что теперь может называть себя женщиной. «Скороспелая, однако» — подумала Морена, бросив взгляд на юкату, которая оттопыривалась в положенном месте, подчеркнутой лифчиком округлости груди, которую выставляла вперед.  — Спасибочки, — всё смущение, вызванное кровью на простыни, улетучилось вмиг; Канае схватила прокладки, сунула их в шкаф,  посмотрела на своё отражение в напольном зеркале и принялась прихорашиваться. На ней была сливочно-белая юката — по мерцающему фону на подоле вышиты островки колосков мисканта среди плетеных садовых решеток, а рукава усеяны порхающими соловьями, которые словно замерли на мгновение. Снимая постельное белье с кровати, Морена украдкой наблюдала за ней — то, как та поправляла волосы, хлопала ресничками и беспардонно кокетничала со своим отражением наводило на мысли, что она была влюблена в себя. Без зазрения совести. — Как вам моя юката? — вдруг спросила Канае, пока она вытряхивала подушки из наволочек.  — Прелестная. Тебе очень идёт розовый цвет. — вполне правдиво ответила Морена.        Канае, улыбнувшись, заправила прядку волос за ухо, делая вид, будто смущена. Для своего возраста она была, пожалуй, чересчур кокетлива; а еще она, судя по всему, привыкла к тому, что ее с рождения считают милашкой, и полагала, что не может не нравиться окружающим. Что сказать, мико была хорошенькой — более чем хорошенькой: каштановые кудри с медным отливом, большие карие глаза, умильные ямочки на щечках, кончик носа с плавными очертаниями слегка вздернут. Жеманность в ней еще пахла безобидным девичьим очарованием, но в подростковом возрасте грозилась перейти во взрослые заигрывания, а там недалеко и нечто более серьезного. Как бы это желание нравиться всем не довело её до беды.        Просовывая руку под матрас, чтобы заправить свежую простынь, Морена наткнулась на посторонний предмет. Какая-то бумажка…  Похоже, фантик или обертка. И вот почему у всех детей поголовно привычка втихаря запихивать мусор в укромные уголки? Вздохнув, она опустилась на колени, сунула руку глубже и кончиками пальцев подцепила край и вытащила на свет скомканный лист с содержимым, написанным округлыми буковками:  «Дорогой Яцуя-сан!  Я небезызвестная вам юная особа, которая вот уже некоторое время тайно Вами восхищается. Так по вам с ума схожу — спать не могу. Понимаю, что я не очень достойна вашего внимания, ведь вы из высшего общества, а я всего лишь мико, но, может быть, нам с Вами удастся как-нибудь провести ещё один чудесный вечер под сенью криптомерии. Я помолилась над этим письмом и Будда открыл мне, что любовь к вам  — это смысл всему. Вскоре я напишу вам ещё. Пожалуйста, никому не показывайте это письмо. P.S. Думаю, вы догадываетесь, кто я. С любовью, ваша тайная валентинка».        Сидя на корточках и сжимая листок, Морена вскинула взгляд и обеспокоено посмотрела на Канае. Что это? Любовное письмо? Кому, Яцуя? И что они делали под деревом? Вроде, в нём не было ничего внушающего опасение, но Канае, кажется, даже не представляла, что Яцуя для неё слишком взрослый, да и ей-то было всего тринадцать. Судя по содержанию, Канае была влюблена по уши.       «Мало не покажется, если Хинамори об этом узнает» — подумала Морена. Хинамори проявляла симпатию к новой воспитаннице,  видно, что была к ней расположена, но точно не рассматривала Канае в качестве кандидатки в будущую невесту своего сына. Куда там! К тому же, ещё и Яцуя… Морена поморщилась, вспомнив как Сакурай как-то обмолвился про девочку из лицея, которую тот прижал к стенке и заставил задрать футболку перед своими друзьями, чтобы показать, что она безгрудая.        Увидев в её руках смятый лист, глаза Канае расширились.  — Что вы там… Эй! — выпалила она, краснея до самой шеи, и подскочила к ней. — Отдайте!         Мико потянулась, чтобы вырвать листок у неё из руки, но Морена отступила назад.  — Извини, Канае, но мне придётся у тебя её забрать. И позволь дать тебе совет — не стоит тебе этим заниматься. Не знаю, понимаешь ли ты, что произойдет, если Хинамори-сан увидит это…  — Хинамори-сан видела, — процедила Канае. Морена подняла брови.  — Мне кажется, ты меня пытаешься обмануть.  — Ничего я не пытаюсь! Его даже не я писала! Это всё мелкая стерва, Рика! — провизжала Канае; слова вырвались из неё, как столп искр. — Она хотела меня подставить этой своей писаниной, чтобы Хинамори-сан её прочитала. Но у неё всё равно ничего не вышло. Видать, решила отыграться за то, что я рассказала госпоже Хинамори о том монахе. Чтоб вы знали, Рики вообще не должно было быть в клане. Этот монах, Сейширо, который её весь год опекал с тех пор, как ее привели в храм, попросил Гирей-сана за неё, и за её дружка, если уж на то пошло.         Морена сперва онемела, но быстро взяла себя в руки.  — Во-первых, — произнесла дипломатично. — Не называй никого стервой. Это лишнее. Следует выбирать выражения, которые ты произносишь вслух. Во-вторых…  — Слушайте, какое у вас право меня поучать?! Вы же чертова прислуга! Вот и делайте свою работу! — Сжав кулаки, мико подняла подбородок, — это выражение лица ей было знакомо. Оно означало, что она чувствует себя правой, нападая на неё: — Отдайте сейчас же!  — Нет. Что ты собираешься с ним делать? — Я… — Канае опешила. Её глаза забегали по сторонам, секунды шли одна за другой, но убедительная ложь быстро не придумывалась. — Не ваше дело.  — Я заберу его и выкину, чтобы никто больше не увидел. Другой слуга мог бы сразу пойти к Хинамори-сан, и та непременно поинтересуется, почему ты хранишь у себя письмо. И я сомневаюсь, что госпожа поверила бы, что её действительно написала не ты. Зачем хранить то, что может поставить тебя в неловкую ситуацию?        Мико, отвернувшись, непристойно выругалась вполголоса. — Канае. — спокойно позвала Морена.  Девочка притормозила на пороге, не оборачиваясь. — В злобе нет изящества.        Позже днём Морена нашла Рику в беседке, корпеющей над дробями, и показала ей смятый листок.  — Круто, да? Видели б вы ее лицо, Морена-сан, такая ржака! — Нет, не круто. — хмуро отсекла Морена. — Нельзя так шутить, Рика. О чём ты думала? Ты понимаешь, что из-за тебя у неё могли быть серьезные проблемы?  — И заслужила бы, — буркнула Рика, с силой чиркнув ручкой в тетради.  — Что это значит?  — То и значит, Морена-сан.  — И давно ты любишь гадости другим делать?  — Я бы не назвала это гадостью…  — А как бы ты назвала свой поступок?  — Возвращаю камень в родной огород. — ответила Рика. — Так ей и надо. Такахаси сказал, что это было круто.  — Только не надо что сказал Такахаси, Рика! Ты понимаешь, что это плохо?         Но Рика только пожала плечами, а затем вдруг положила ручку, подняла голову и сказала то, что Морена совсем не ожидала:  — Морена-сан, мама Канае юдзё.  Она не знала, что сказать.  — Мне Такахаси рассказал. Мама оставила её в Шинкогёку, когда Канае было семь.         Морена сдвинула брови.  — То что её мать юдзё не даёт тебе право... — Дело не в этом. Я ничего такого не имею ввиду. Канае не виновата, что мама её бросила. Но раз вам теперь об этом известно, то спросите у неё, почему она обзывает меня подкидышем и деревенской свинаркой, а Такахаси калекой.— Рика перевернула страницу учебника. — Но Канае стесняется говорить о матери.  Я думаю, она её стыдится.  — Откуда тебе знать? — Потому что в первый день за ужином она соврала Хинамори-сан и другим членам клана, сказав, что мама оставила её в Шинкогёку, потому что много работает и не может о ней заботиться, но навещает её каждый месяц. Но это неправда. Та бросила Канае ради какого-то мужчины, с которым сбежала из красного квартала. — Рика, это ужасно. — Да, но мне её не жаль. Канае подлая гадина и в жалости уж точно не нуждается. Будьте уверены, она любому глотку перегрызет, чтобы получить то, что хочет. Вы не знаете, как она старших мико и каннуши в храме обводила вокруг пальца, и здесь делает то же самое. — шмыгнув, Рика потёрла нос рукой. — Яцуя с Канае друг друга стоят. Хотя… — Морена услышала усмешку.  — Что?   — Ничего, — Рика уткнулась в тетрадь, и пробормотала: — Просто подумала, что Хинамори-сан и Яцуя скажут, если узнают, что её мама юдзё.        Морена, не сказав ни слова, развернулась и ушла, стараясь не думать о том, что у девочки, которая утешала её, сплела для неё венок, определенно имеется склонность к тому, чтобы делать больно. Есть люди, которые, встречая жестокость и насилие, боятся отвечать на него. А есть те, кто испытывает в нём жажду — только отвечая жестокостью на жестокость они обретают облегчение: ничто не даст им такого удовлетворения, как ощущение, что они не жертва.        Уж кому как ней об этом знать. 

***

       После завтрака, когда Рика шла к себе, чтобы почитать «Сердце», возле лестницы ей встретился Тоджи — как выяснилось, не случайно. Без вступлений камердинер сказал, что у неё есть десять минут на сборы — они едут в клинику. Не успела она и спросить, к кому и зачем, как тот, ответив на звонок, куда-то ушёл.          Сидя на заднем сидении «Лексуса», одетая в тёмно-красную шерстяную плиссированную юбку, блузку с короткими рукавами, похожими на эполеты, и того накрахмаленным воротничком, что если попробовать его отогнуть, то он захрустит, Рика, озадаченная, какое-то время копалась в памяти, силясь вспомнить, говорил ли ей кто-то о визите к врачу, но, безуспешно, и в итоге спросила у Тоджи, почему её везут в клинику.  — У тебя какие-то проблемы с носом, и Канемаки-сенсей, поговорив с главой, решила показать тебя врачу. Больше я ничего не знаю.  — О, — Рика почему-то не ожидала этого ответа, хотя странно, почему ей не пришло это в голову — сенсей несколько раз упоминала, что с её носом нужно что-то сделать, и вот, видимо, дошли руки.         Рика думала, что Тоджи отвезет её на приём в ту же больницу, куда они ездили вместе с Такахаси к Вайшу-сану, но нет. Они приехали в частный медицинский центр в центре Тансена. В регистратуре на неё завели карту, после чего администратор отвёл их к кабинету.         Детским врачом-отоларингологом оказалась приятная женщина лет сорока, сидевшая за широким столом не в халате, а в хирургическом костюме. Приём длился где-то минут двадцать, за время которого она подробно расспросила её о жалобах, провела осмотр, после чего пригласила медсестру, которая отвела её в комнату, где стоял аппарат КТ, напоминающий шлюзовую камеру в космическом корабле. В томографе Рика пролежала где-то минут двадцать, а от щелчков, вибрации, и гудения, которые тот издавал во время работы, у неё ещё час шумело в ушах так, будто её окружало облако цикад.  — Смешение носовой перегородки… — поднеся снимок к свету, какое-то время врач его внимательно рассматривала. — С большей вероятностью предположу, что был не перелом, а вывих, но без осложнений. Никаких симптомов синусита или гематом не вижу. Есть небольшая киста возле септы в пазухе, но это не опасно, с ней ничего делать не нужно. В любом случае ситуация исправима.  Тоджи сидел на стуле в деловом костюме из серого твида напротив врача, так близко к ней, что Рика чувствовала запах его одеколона. Он спросил:  — Какое лечение вы предлагаете?  — Я бы рекомендовала операцию. Искривленная перегородка приводит к нарушению дыхания, головным болям, хроническим ринитам, воспалениям пазух и является фактором риска частых респираторных инфекций. Девочке всего девять, в этом возрасте восстановление после оперативного лечения будет быстрым и легким, и избавит её от проблем в будущем. Осложнений никаких не предвижу — ребёнок, судя по всему,  здоровый, без хронических заболеваний, лекарства на постоянной основе не принимает. Нужно только сдать кровь на анализы и кардиограмму, чтобы точно убедиться, что нет никаких противопоказаний. Да, солнце? — женщина перехватила её взгляд и кивнула с блуждающей улыбкой. Застеснявшись, Рика опустила глаза, но кончики её губ дёрнулись вверх. — Если вы не против, я отдам результаты томографии заведующему отделения и проведем консилиум о целесообразности операции, после чего свяжемся с вами чтобы принять окончательное решение. Согласны?         Взяв паузу, чтобы подумать, Тоджи кивнул и изрёк: — Думаю, это разумно. Если попечитель даст согласие на операцию, как скоро её сделают?  — Планово — где-то через месяц. Нужно будет провести кое-какие обследования, достать анализы и посетить педиатра. У вас есть все прививки?  — Мне в первом классе ставили «пять-в-одном». — пришла на помощь Рика, когда увидела, как Тоджи заметно озадачился прозвучавшим вопросом. — Ой, или «три-в-одном»… Э-эм… — Наверное, «Адасель», от столбняка, дифтерии и коклюша. Её ставят всем детям в шесть-семь лет. Очень хорошо. А от гриппа когда ей делали прививку?        Тоджи посмотрел на неё, когда, мол? Рика захлопала глазами, уставившись на камердинера. Это всё знала мама, которая отвечала за всё, что касалось её здоровья, в том числе и за походы к врачу. Кроме тех посещений, когда у неё что-то болело, в поводы для остальных её не посвящали — пока мама решала вопросы с врачами, от неё требовалось только прилично себя вести, не шуметь и не отвлекать взрослых.  — Ну-у-у…  — У Рики ведь есть медицинская карта? В ней должны быть все данные о вакцинациях. — поинтересовалась врач, глядя на Тоджи, — Вы же наблюдаетесь в детской клинике? Сдаете анализы, посещаете врачей?        «Наверное, ему не по себе от таких вопросов» — подумала Рика, начав переживать. Тоджи, разумеется, понятие не имел. Женщина поглядела на него, потом на неё, пытаясь на глаз определить, в какой степени родства они находятся. Отец? Старший брат? Дядя? Кто?  — Прошу прощения, вы девочке?… — Видите ли… — Тоджи кратко, не углубляясь в подробности, изложил её  ситуацию и положение в клане Йонебаяши, под чьим благодетельством она находилась. Врач молча выслушала расклад дел, задав в конце лишь пару уточняющих вопросов. В какой-то момент повествования на лице женщины появилось сочувственное выражение. Завидев его, Рика отвернулась.  — Что ж, я вас поняла, Тоджи-сан. — впав в задумчивость, врач обвела взглядом кабинет, после чего сложила документы и повернулась к компьютеру. — Тогда будем ждать, что скажет по поводу операции её попечитель. Все документы, подтверждающие опеку, у вас имеются?  — Разумеется.         Спустя несколько минут, попрощавшись с врачом они покинули кабинет, спустились в холл, где ей пришлось подождать, пока Тоджи оплатит приём и обследования в регистратуре, после чего они вышли из медицинского центра на парковку, где стоял серебристый «Лексус».  — Тоджи-сан, мне нужна операция? — спросила Рика, возясь с ремнем безопасности.  — Раз врач сказал, то полагаю, что нужна. Я в этом ничего не понимаю. Посмотрим. Решение примет Гирей-сама. — тот завёл мотор, отрегулировал зеркало заднего вида и стал сдавать назад.  — Вы с ним поговорите?  — Да. — А если он откажет? — Значит, на то будут причины. Возможно, господин захочет услышать мнение другого врача прежде чем что-то с тобой делать. — на пассажирском сидении пикнул «Блэкберри».  — Мне понравилась Исидзука-сан. — поделилась Рика, откинувшись затылком на кожаное сидение. — Я думаю, она хорошая докторша… доктор. Ну, то есть, кажется, она предлагает как лучше. А можно мне открыть окно?  — Я включил кондиционер. Ты не можешь судить о её компетентности объективно.  — Потому что я ребёнок?  — Вот именно. — хмыкнул Тоджи.         В зеркале Рика словила постную мину камердинера, и, минутку помолчав, произнесла:  — Тоджи-сан, вам, наверное, не очень нравится, что вас заставляют нянчиться с детьми?         Выезжая с парковки, камердинер поглядел на неё через зеркало заднего вида. У него была крайне скудная мимика, поэтому порой было трудно понять, какую эмоцию выражали черты лица — к этот раз Рика предположила, что удивление.  — Это моя работа. Не важно, что я думаю. То, что меня просят делать, я делаю, иначе бы задержался ненадолго.  — Вы не любите детей?  — Я этого не говорил.       «И не обязательно». Рика уже была в том возрасте, когда по некоторым взрослым уже догадываешься, что в детях они не находят ничего умилительного: ребёнок для них —  неудобное существо, которое усложняет жизнь, а забота о нём сплошная помеха.  — Тоджи-сан, — начала Рика, — Когда вы будете забирать меня сегодня с дзюдо, мы можем заехать к Такахаси в больницу? — Посмотрим, — скупо ответил камердинер, и не произнес больше ни слова.         «Лексус» выехал на главную дорогу. Какое-то время в салоне висела запечатанная наглухо тишина, нарушаемая глухим ворчанием двигателя. Камердинер клана Йонебаяши был далеко не словоохотливым человеком, но даже ей порой становилось не по себе от его молчания. Кусая заусенец, Рика наблюдала, как мимо мелькают пейзажи городских джунглей — стройки на пустырях, в небо упирались щетины бизнес-центров и небоскрёбов теснились рядом со зданиями городских администраций, отелями, жилыми комплексами, торговыми центрами, парками и храмами. Ниси-Хигасияма, Телевизионная башня «Никкей», здание Нижней Палаты правительства, штаб-квартира «Сюэйся», храм Дзодзёдзи. Шестиполосная автомагистраль, на которую выехал «Лексус», отделяла набережную от раскинувшейся от горизонта к горизонту вогнутой дуги, которая предъявляла парадный фасад города: шикарные дома с дорогими квартирами, консульские особняки, первоклассные рестораны и отели. Час-пик, движение на набережной было медленным, стоявшие в пробке машины сигналили, перестраиваясь в другие полосы и объезжая друг друга. Мелькнувший мимо указатель оповещал водителей, что через километр будет поворот на мост Ямато-гокоро.       Миновав мост, «Лексус» плавно притормозил  на перекрестке перед пешеходным переходом, куда осиным роем хлынули пешеходы — менеджеры со стаканчиками кофе, уткнувшись в телефоны, студенты в наушниках, няньки, тащащие за собой детей с огромными рюкзаками. Толпа рабочих вытекала из городского автобуса, поспешили в метро. На фасаде стоящего на углу здания гигантский рекламный медиабаннер крутил афишу предстоящего концерта какой-то популярной музыкальной группы. На соседнем баннере подтянутая модель демонстрировала кроссовки известного бренда, а рядом метеоролог «Никкей Кэнки» передавал прогноз погоды.  — Тоджи-сан, — Рика наклонилась вперёд, пока камердинер, держа одну руку на руле, другой набирал что-то в своём «Блэкберри», кидая взгляд на светофор. — Возьмите конфету.        Он повернул голову и вперился в раскрытую ладонь, где лежал красный леденец в обёртке.  — Ты где взяла её?  — С ресепшена. — и, замявшись от его тона, спросила. — А что, нельзя было? Я думала, они бесплатные. Не хотите?         Тот, качнув головой, буркнул что-то, и снова уткнулся в телефон. Вздохнув, Рика вернулась на место и сунула конфету в рот. «Лексус» тронулся с места. Мимо проносились такси, стремясь успеть на зеленый. Проехав какие-то несколько сот метров, в конце улицы им издалека просигналила дорожная служба, патрулирующая улицы — полицейский в штатском, стоящий рядом со служебным автомобилем. Замедлив ход, Тоджи с непроницаемым видом остановился на обочине, открыл боковое окно, в которое сунулась голова в фуражке с суровым, чисто выбритым лицом. Рика с беспокойством заёрзала на сидении.  — Доброе утро, инспектор Ай Хаджиме. Вы знаете, что нельзя пользоваться телефоном во время движения автомобиля? Ваши права, пожалуйста, и документы на машину.         «Его оштрафуют» — Рика перевела взгляд на Тоджи, но не увидела на его лице никаких эмоций — даже досады от того, что его поймали за нарушением правил дорожного движения и нарвался на дисциплинарную санкцию. Он вообще ничего не ответил полицейскому. Не выпуская из руки «Блэкберри», тот протянул руку к бардачку, достал нечто похожее на удостоверение и раскрыл его перед физиономией полицейского. — Что вы?… — тот настороженно нахмурился — брови съехались на переносице так, что образовали сплошную линию из чёрных волосков. В течение нескольких секунд лицо полицейского полностью изменилось. Его глаза уставились на бесстрастного Тоджи, и, казалось, в этот момент власть и контроль над ситуацией полностью перешли в руки Тоджи.  — Можно ехать?  — Да… Прошу прощения за неудобство. Больше вас не задерживаю, пожалуйста, проезжайте. Хорошего дня.— полицейский поклонился, махнул кому-то рукой, и, дав отмашку, отпустил их на все четыре стороны.  — Сменили бы уже номера на машинах, — проворчал тот себе под нос, как только «Лексус» влился в автомобильную гущу на дорогу.          Рика развернулась, провожая взглядом дорожного инспектора, и терялась в догадках, что же такого камердинер показал полицейскому, раз их так быстро отпустили — без проверки, без штрафа, ещё и извинился за неудобство! Ей хотелось спросить об этом Тоджи, но у него снова зазвонил телефон.          Небо заволокли дождевые облака. К одиннадцати они доехали до поместья. Охранник в привратницкой открыл ворота и впустил их на частную территорию. Проехав чуть больше мили по въездной дороге, «Лексус» припарковался неподалёку внутренних ворот, за которыми находились владения клана. Возле них стоял чёрный седан с горящими фарами и работающим вхолостую мотором. Рика вышла из машины и увидела, что рядом с автомобилем стоят двое, в том числе глава клана. Мужчина, с которым он разговаривал, открыл дверь со стороны водительского места и исчез внутри. Окна седана, кроме лобового и того, что сзади, были затонированы; в последнем Рика углядела на заднем сидении ещё одного пассажира, но кто не угадала.              Поклонившись, Рика не ждала, что Гирей-сан снизойдет до того, чтобы потратить на неё время — судя по всему, тот куда-то уезжал. На нём был костюм западного кроя глубокого синего цвета, состоящий из пиджака, брюк и рубашки с галстуком из плотного шелкового жаккарда с геометрическим узором. Тот был сшит под главу по личным меркам, потому что сидел на нём превосходно, но ей было довольно непривычно смотреть на него не в хаори, хаккама и других национальных одеждах Какина, которые предпочитали носить члены кланы Йонебаяши, подчеркивая свою приверженность к старым традициям, образу жизни и знатный статус. И всё-таки он подошёл. — Гирей-сама, — Тоджи поклонился. Гирей ответил ему кивком и повернулся к ней, спрашивая:  — С тренировки?  — Нет, господин. Тоджи-сан отвозил меня к врачу. — Ах да, недавно же мы с Канемаки-сенсей говорили о последствиях того инцидента на той показательной тренировке, о котором ты умолчала… — услышав конец фразы, Рика смутилась. — Ну, и как?  — Операция, — без промедления, кратко и ёмко отозвался Тоджи. — Без вариантов?  — Боюсь, что нет. Гирей-сама, я не хочу тратить ваше время и отвлекать вас от важных дел, поэтому, если позволите, я подробнее передам вам всё как только вы…  — Спасибо за заботу о моем времени, Тоджи, но, думаю, я сам разберусь, на что мне тратить своё время. — после этих слов камердинер извинился и замолчал; бросив на него взгляд, Рика успела заметить пробежавшую по его лицу тень досады, и почувствовала неловкость, будто это из-за неё его осадили. — Можешь идти. — поклонившись, Тоджи направился к лестнице. — Операция… Хм… — в какой-то рассеянности он протянул руку, поправил загнувшийся уголок воротничка на блузке.  — Как вы скажете, так и будет, Гирей-сан. — Вручаешь себя в мои руки?  — Я и так в ваших руках. — с полной серьезностью сказала Рика. — Вы же сами мне об этом говорили. Пока я не попаду на службу к королю, я должна беспрекословно подчиняться вам. Всё будет так, как вы сочтёте нужным.  — А ты сама что думаешь?  — О чём? Об операции? — тот сделал движение бровями, да, мол. — М-м… — Рика нащупала в кармане юбки скомканный хлопчатобумажный платок. — Я не знаю… Мне это не очень мешает, только ночью, когда сплю, дышать как будто нечем, но Канемаки-сенсей раздражает, что я шумно соплю и хлюпаю носом. То есть, не то, чтобы раздражает, — спохватилась Рика, поняв, как это прозвучало — словно наставница сварливая старуха, которая придирается почём зря. — Прошу прощения, я не то хотела сказать... Я имела имела в виду, что это, конечно, неприлично для девочки.  — Я с ней соглашусь. К тому же, слышу, ты стараешься избавиться от акцента, и  учителя работают над твоим произношением, но весь труд пойдет насмарку, если ты будешь гнусавить. Тебе так не кажется?         Рика кивнула — да, даже ей слышно, что после того, как её нос был сломан из-за удара боккэнов, голос стал гнусавее, как во время затяжной простуды.  — Я подумаю над операцией — срочности, как с Такахаси, ситуация не требует. — протянул глава, глядя на свои наручные часы; он беседовал с ней, но казалось, думал совсем о другом. — Ну, беги, голубка, — белые тонкие пальцы невесомым жестом отвели с глаз отросшую челку, коснулись щеки. — Благодарю, Гирей-сан.       Поднявшись по лестнице, Рика побежала по тропинке через глициниевую аллею, и вскоре увидела спину камердинера в сизо-сером пиджаке.  — Тоджи-сан!         Тоджи обернулся. Рика подошла к нему. — Когда вы с Юной забирали нас с Такахаси и Канае из Шинкогёку, я видела, как вы отдали каннуши Йошинори красные конверты. Что в них было? — спросила Рика. — Деньги, да?  — Слушай, девочка. Тебя не должно волновать, что было в конвертах, потому что этого не твоего ума дело. — произнес Тоджи, раздраженно зыркнув на неё. — И с чего ты вообще взяла, что там могут быть деньги?  — Потому что… мы же теперь собственность клана? Нам ещё в первый день об этом сказала… Хинамори-сан. —Хинамори, конечно, не так сказала, но посыл был примерно тот же. — Получается, каннуши Йошинори продал вам нас?        Его брови сошлись на переносице — камердинер пытался угадать, откуда ей могло быть об этом известно.  Воспитанница упёрлась в него взглядом — видно, что отступать не намерена, и если от него не получит ответ, то добьется от другого. От кого же? Впрочем, это не так уж важно, никто не делал из этого тайну. В конце-концов, могла и сама догадаться. Не ответит он, девчонка пойдет — к кому? Конечно же, к Юне, а у той напрочь отсутствуют навык держать язык за зубами — ещё сболтнёт лишнего. — За вас заплатили три миллиона дзени. — на озвученную сумму у неё непроизвольно раскрылся рот. — Довольна? А теперь иди!         В двенадцать часов состоялась тренировка с Дзисай-сенсеем. До экзамена на шестой кю оставалось чуть больше двух месяцев, и с каждым днём сенсей гонял её всё жестче. На сегодняшней тренировке они отрабатывали стойки. В кэндо было много разных стоек, камае, заставляющих противника учиться понимать друг друга. В кендо все техники можно грубо разделить на два типа: сикаке-вадза и одзи-вадза, атаки и контратаки. В сикаке-вадза входит шесть основных техник за исключением простых ударов, например, техника  использования серии непрерывных атак или приём для того, чтобы застать противника врасплох, а приемы одзи-вадза предназначены для того чтобы заставить оппонента ударить именно так, как тебе нужно. С ними Рика познакомилась еще на первом тренировочном бою с Куросавой, когда его боккэн подцепил её снаряд и вывернул вверх, так, что тот вылетел у неё из рук.       Накакое-то время кэндзюцу вытеснил из её головы разговор с Тоджи, но к середине тренировки снова и снова — то посреди замаха, то посреди каты — Рика возвращалась снова и снова к нему. И не только к ответу камердинера, но и к словам принца Церидниха на свадьбе, которые даже спустя неделю никак не укладывались у неё в голове. Гирей-сан в тот вечер ей, вроде бы, доходчиво разъяснил, что их вовсе не продали — в буквальном смысле слова — и что они не являются собственностью клана, намекнув лишь, что в будущем воспитанникам придется выплатить свой «долг» преданностью клану, а как, это уж решит сам клан. С ней всё понятно —свою верность Рика докажет службой, а договорной брак ей не грозит. А вот Канае умерла б от счастья, если б какой-нибудь кугэ захотел взять бы её замуж… Не важно. Получается, принц говорил те слова, чтобы… что? Позабавиться её потрясением? Пощекотать ей нервы? Уж точно не из благих побуждений. Однако реакция Тоджи ввергла её в ещё большее замешательство, вернее, её отсутствие — он никак не отреагировал, когда Рика сказала, что каннуши их продал, и не собирался это опровергать. А деньги? Неужели за сирот, отданных на попечение клану, столько платят?  Сжимая боккэн в руке, Рика усиленно соображала. Принц упоминал о каких-то «мертвых душах». Сперва она решила, что это полная чушь, но если оценивать фразу в контексте остальных его высказываний, что он имел ввиду? Принц упоминал, что при переезде в Тансен им делают новые документы, что, в общем-то, не вызвало у неё вопроса «а зачем» — даже ей понятно, что они, дети, должны иметь официальных опекунов, а для этого нужны подтверждающие бумаги. И гражданство. Ей же нужно гражданство Какина, чтобы жить здесь? Неясно только, зачем новые свидетельства о рождении… Но к чему была эта реплика про родственников? Отец Такахаси и мать Канае, впрочем, как и Ренджи, сами оставили их в Шинкогёку, и если уж Рика какое-то время чаяла надежду, что тот объявиться, то с их родителями всё было понятно — оба живут в храме много лет безо всякой надежды на то, что члены семьи за ними вернутся.         И всё-таки. Три миллиона дзени. За что?          В реальность её вернул удар синаем по шее — короткий, но болючий, зараза. — Сопля, ты что, в облаках витаешь? — спросил сенсей, раздраженно хмурясь.  — Нет, сенсей.  — Я дважды попросил показать хидари-дзёдан. Ты хоть один раз слышала, что я сказал?  — Извините, сенсей, я… Извините. Я не заметила, что отвлеклась. Этого больше не повторится.         Дзисай вонзился в ученицу испытующим взглядом.  — В следующий раз, если увижу, что ты рассеянная, будешь отжиматься до тех пор, пока не перестанешь чувствовать своих рук и ног. Ясно?         Рика поспешно кивнула. Из всех упражнений, которыми загружал её сенсей, больше бега ей были ненавистны только отжимания, потому как на следующий день после того, когда он наказывал её этим изуверским приёмом, руки у неё сводило от боли до того, что ей хотелось их отрубить, лишь бы её не чувствовать.          Сенсей опустил синай и отвёл левую ногу назад. Рика, приняв стойку, подняла свой боккэн и выпрямилась, сделала три больших шага вперед, начиная с передней ноги, чтобы «разрубить» сенсея пополам, начиная с самого верха головы. Но тот избегает этого удара, делая шаг назад и поднимая обе руки вверх, после чего наносит удар, начиная с верхушки головы, и «обрывает жизнь» ученицы, опуская свой меч вниз на уровень переносицы. Сделала один маленький шаг назад. — В самом начале была ошибка. Приблизившись на нужную дистанцию, ты замешкалась дольше, чем необходимо. Этой лишней секунды вполне достаточно, чтобы тебя убить. Заново.         Спустя полтора часа Рика чувствовала себя загнанной лошадью, которую весь день запрягали на поле. Мокрые пряди прилипли к вискам. Мышцы во всём теле ныли, горели легкие, сердце бухало, отбивая ритм подобно бачи, выстукивающим по барабанам тайко, но хуже всего было рукам — те с трудом удерживали боккэн, словно снаряд, по каким-то неведомым законам физики, отяжелел до неподьемного веса. — Что, утомилась, сопля? — усмехнулся сенсей. — Хочешь сегодня закончить пораньше?         Взгляд сенсея под изогнутой бровью был столь выразительным, что Рика поняла — ей следовало заверить о своей полной боевой готовности и приложить ещё больше усилий к тренировке, чем прежде, как бы сильно она не вымоталась, иначе барин разгневается и выжмет из неё всё до последней капли, пока у неё не будет сил даже ползать на коленях. Ощущая слабость в позвоночнике, она выпрямилась, приняла стойку и соврала:  — Простите, но вы заблуждаетесь, сенсей. Я готова тренироваться хоть до полного изнеможения.  — Ну и замечательно, — закинув синай на плечо, усмехнулся тот как-то подозрительно. — Тогда приступаем к спаррингу.          Совершив все необходимые формальности перед боем, Рика кинулась вперед, но её удар был остановлен. Сенсей отступил и занял оборонительную позицию, хотя легко мог атаковать. Он медленно отступил на несколько шагов, она шла следом за ним, но он легко парировал все ее удары. Она еще несколько раз пыталась втянуть его в схватку, наносила рубящие и колющие удары, все время пыталась яростно атаковать, но сенсей каждый раз ускользал, уклонялся от ударов, сдерживал её, сам не атаковал, давая ей полностью себя измотать.         Оставшееся время тренировки прошло в спаррингах, во время которых Рика оттачивала выученные каты с использованием стоек. Через час сенсей, наконец, объявил, что тренировка окончена.       Раскрасневшаяся, с пылающими щеками, Рика стянула менганэ и размотала с онемевших ладоней бинты. Мозоли на пальцах были похожие на спелые гранаты. Сжав ладони в кулак несколько раз, пока к ним не вернулась чувствительность, Рика стерла со лба пот, привела в порядок сбитое дыхание и обратилась к сенсею:  — Дзисай-сан, вы позволите спросить?  — Чего? — отозвался мужчина, засовывая тренировочный снаряд в чехол.  — Вы знаете, с какого возраста принимают кадетов в Королевское военное училище?         Прекратив терзать чехол, тот  повернулся в её сторону.  — Ты же вроде говорила, что вас в академию Васега отправляют по осени?  — Да, но… — держа в руках менганэ, Рика поджала губы. — Я хочу поступить в училище. Если я хочу стать гвардейцем, то мне, наверное, лучше сразу идти туда.  — Хм, — сенсей почесал бороду, — Тебе сколько сейчас, сопля?  — Девять.  — Недавно исполнилось?  — Нет, у меня день рождения в марте.  — Ну, в военное училище принимают с десяти. Это самый ранний возраст. Но обычно туда все поступают в средней школе, когда кадету лет тринадцать или четырнадцать. — дёрнув бровью, сообщил сенсей. — А учебный год начинается в ноябре. Смекаешь?  — В этом году я точно не поступлю… Что мне делать?  — Послушай-ка, сопля, — Рика вскинулась, — Иди в свою академию, а оттуда переведешься в училище. А если уж невтерпеж будет, то хоть в следующем году.  — Правда?! Так можно будет сделать? — обрадовалась Рика.  — А с какой стати нельзя? Ты же не заключенный, который хочет перевестись в другую тюрьму. — хмыкнул тот. — Ты, как я погляжу, серьезно нацелена на армию. И раз оно и так, то у тебя два варианта — либо ты мотаешь срок в академии и переводишься, либо останешься в Тансене на год и поступаешь в училище.  — Вы знаете, где оно?  — Что, училище? В Йорондзима.         Ох ты ж… Рика как услышала Йорондзима, так ей чуть плохо не сделалось — город находился в тысяче километров от Тансена, на юго-востоке к Индзаю. Ёмаё. Это же в прямом смысле у чёрта на куличиках. А академия Васега была здесь, в Дзинай-то, в часе езды от поместья Йонебаяши.  — А как же кэндзюцу и дзюдо? — вдруг вырвалось у Рики.  — Сопля, не только я преподаю кэндзюцу, а Катагири-сенсей не единственный учитель дзюдо в Какине.        После тренировки, оставив сумку с менганэ, перчатками и снарядами в додзё, Рика сходила в душ и переоделась. На дзюдо Тоджи должен был отвезти её меньше чем через час, поэтому после обеда она пошла прогуляться в сад. Не то чтобы ей хотелось двигаться лишний раз, но Рика по опыту знала, что если решит отдохнуть после тренировки, то непременно уснёт и проснётся вялой и разбитой, как старое корыто. А ходьба хоть разгонит сонливость.         Воздух был душный, застоявшийся, и в то же время прохладный — столбик термометра едва добирался до двадцати градусов. Как только пришел сезон дождей не только погода испортилась, но и резко похолодало.        Сунув руки в карманы, Рика шла по тропинке, глядя себе под ноги, и гоняла камешек перед собой. Над головой самолёт чертил по небесному куполу инверсионный след, тянувшийся на запад. Интересно, куда он летит? В Вергерос? А может, в Сагельту? Ее глаза наблюдали за ним до тех пор, пока тот не исчез за облаками. Дойдя до озера, Рика остановилась возле берега. В его глади, освещенной лучами солнца, застыло отражение поместья. Предвечернее небо тоже было там, по ту сторону водорослей и тины. Оно выглядело совсем иначе, чем то, что над головой — небо в озере светилось прозрачным, неземным сиянием; как и само родовое гнездо клана Йонебаяши. Она подобрала камешек с берега и, размахнувшись, бросила его в воду. По заросшей тиной глади побежали бесчисленные круги, и прекрасное, причудливое здание рассыпалось на мелкие кусочки — всего на несколько мгновений, после которых собрались воедино, позволяя вновь любоваться своей безмятежной красотой.        Тропинка уходила вглубь сада, вилась меж засаженных вдоль кусуноки, можжевельника и туй, ведя её мимо сэкитэй, в котором, соблюдая концепции дзэн-буддизма, были рассажены группы камней, окруженные бороздками песчаного гравия — они шли вдоль длинной стороны и образовывали вокруг них кольцевые окружности. За сэкитэй тропинка вывела её в рощу, где рос тамариск с побегами, похожими на распушенные колоски, шелковицы с тяжелыми гроздями ягод, буйно цветущие церцисы, чьи ветви были полностью облеплены розовыми цветами, испускающих душистый, соблазнительный для пчёл аромат мёда. Стуки её шагов словно таяли в летнем воздухе, теряли резкость, стрекот сверчков в траве, как и пение лесных птиц в липовых ветвях, доносились как бы через мягкую пелену, затихая вдали, будто уносимые течением.        Тропинка вывела её к криптомерии с могучим стволом, чьи корни низко стелились по земле, а крона с маслянистой, тёмно-изумрудной листвой создавала огромную тень, за которой та сужалась, меняя направление на восток, в лес, пока не обрывалась каменной лестницей у подножья холма, ведущая на семейное кладбище.          Поднявшись по ступенькам, Рика ополоснула руки в ледяной воде тэмидзуя, прочитала молитву и прошла через тории. Поляну с несколькими дюжинами надгробных камней окружали сосны и вязы, на отшибе стояло святилище. Заросли орешника и жимолости звенели от стрекота цикад. Казалось, будто бесчисленные толпы монахов гнусавят «Молитву о преодолении напастей»: «Гя-гя. Гяки-гяки. Ун-нун. Сифура-сифура». Отовсюду слышались переклички соек.       Рика прошлась вдоль ухоженных захоронений. Каменные монументы были накрыты «камидана-фудзи», чтобы уберечь покойного от нечистых духов. Их повесили к приближению Обон — буддистскому празднику поминовения умерших; в это время души усопших возвращаются к живым и посещают своих родных. Довольно простые надгробия… На кладбище в Шинкогёку было много таких — это сделано для того, чтобы предотвратить расхищение могил вандалами, но для тех, что находились на частной территории, подобная мера безопасности была ни к чему. По старому обычаю большинство могил были семейными, потому на плитах можно было увидеть выгравированные имена как покойных, так и живых: на левой стороне, чёрными чернилами писались имена тех, кто захоронен в крипте, а на правой, красными,  — тех, кто ещё жив. Рика остановилась возле старой могилы, села на корточки, чтобы прочитать имя усопшего.    — Кияма Йонебаяши. — если верить датам, умер почти тринадцать лет назад, не дожив буквально несколько дней до девяноста двух лет. — Ого… — Рика ещё не встречала, кто умер бы в столь преклонном возрасте. Тот был похоронен с женой, Исане, скончавшейся вскоре после своего супруга. Рядом с ними находилась могила Кирары Йонебаяши, одной из четырех его детей помимо Ринтаро, Андо и Канаме. Её глаза переместились на надгробный камень из шлифованного гранита слева, где чёрными чернилами было выписано имя Итори Йонебаяши.  — Бабушка Гирей-сана. — выдохнула Рика, посчитала в уме, когда ее не стало. Получается, ему было всего четырнадцать…        Если один из супругов умирает раньше второго, то имя живущего может быть также выгравировано на надгробии, но иероглифами красного цвета, который означает, что он ещё жив. И верно — напротив иероглифов с именем Итори, было имя господина Ринтаро. И точно также на монументе, стоящем рядом, чёрным выписано мужское имя — Асадо Йонебаши — а справа от него, красным — имя госпожи Шиоты. «Должно быть, это был её муж» — подумала Рика. Несмотря на то замужество неизбежно ждало каждую женщину клана, хочет она того или нет, почему-то факт, что Шиота была замужем, её удивил. Сложно представить, каким человеком мог быть супруг рядом со столь статной, гордой и неприступной, как храм, стоящий на высоте горы, и в то же время обворожительной, дерзкой женщиной, которая держалась рядом с любым мужчиной, как на равных. Те чувствовали полноту её достоинства и уверенности в себе, и в их взглядах можно было распознать лёгкое замешательство, а по виду некоторых было особенно заметно, что они возмущены тем, что женщина позволяла себе что-то кроме кротости и молчания. А вот имя Мареношина, её сына, на надгробии не было —буддистские законы запрещали вносить на камни имена детей, если они не были общими.          Рика подошла к могиле в дальнем ряду, возле которого кто-то возложил цветы, охапку свежего вербейника. Все нанесенные на гладкий камень иероглифы с именами, датами рождения и смерти имели чёрный цвет — здесь лежали покойные отец Гирей-сана, господин Инумацу, его мать Орин, и… кто-то третий? Чуть ниже было нанесено на камень имя некого Киёто. По дате рождения, разнящейся с датой смерти на три дня, Рика быстро поняла, что здесь, вместе родителями, погребен их первенец.         Бледно-зеленые побеги горькой, дикой полыни, разросшейся возле захоронения, ласкали их имена. Сидя на корточках, Рика обвела пальцем иероглифы умершего в младенчестве брата Гирей-сана, и после того, как её взгляд окинул все стоящие в ряд надгробия, ей пришла в голову мысль, что за последнее десятилетие в эту землю похоронили слишком много людей. В последний момент глаза Рики остановились на имени Ринтаро. Да, Ринтаро-сан — отец, и ему нынче не позавидуешь, такое на него свалилось. Он недавно потерял сына и, наверное, ему невмоготу находиться в доме, где тот недавно умер. И всё же казалось  непонятным, почему тот уехал к своей дочери, оставив своего старшего внука без поддержки. Гирей-сану пришлось взвалить всё на себя — и семейное дело, и все проблемы клана, ещё и находясь в окружении не самых приятных на свете родственников.        Рика спустилась с лестницы вниз и собиралась побрести в лес — в него вела  протоптанная дорожка, испятнанной солнечным светом, который проникал спицами сквозь шелестящую листву деревьев, но вдруг услышала голос.  — Ты что тут делаешь?         Голос, прозвучавший в тишине, застал её врасплох. Вздрогнув от неожиданности, Рика обернулась и застыла, смешавшись, увидев перед собой Жердь.  — Гуляю… — протянула, уставившись на слугу, и не стараясь скрыть своего недоумения. «А вы что тут делаете?» хотелось спросить ей. Между ними было где-то полдюжины шагов.  — В лесу?  — М-м… да? — Рика оглянулась кругом. — Мы, вроде, сейчас в лесу.        Жердь сузил глаза, испепеляя её взглядом, его ноздри раздулись. Рика бы не назвала этот ответ очень вежливым, но ей было всё равно. Жердь она терпеть не могла, и держать перед ним язык за зубами, как перед Хинамори, было намного тяжелее.  — Не стоит отходить так далеко от поместья. Это может быть небезопасно. — процедил он.  — А что может случиться?         Воспитанница смотрела на него с отсутствующим выражением лица. Подобно многим домам очень богатых людей, поместье клана Йонебаяши нелегко найти. Оно находилось за пределами Тансена в нескольких милях  от шоссе и магистралей в лесной местности, свободной от посторонних людей. Те, кто не имел отношения к клану, проезжали через служебный въезд с привратницкими чуть ли не через каждую сотню метров, а члены семьи — по дороге, известной лишь им и личной охране, годами служившей клану. Словом, какие опасности её могли подстерегать в обособленной, обнесенной забором, тщательно охраняемой территории, Рике не приходило в голову. Разве что змеи.         Жердь скривился, но ничего не ответил, поняв, что аргументы у него вряд ли найдутся.  — Возвращайся в дом. — раздраженно сказал Жердь. — Нечего тебе слоняться тут.  — Я не буду отходить далеко от дома, просто хочу пройтись до водопада.   — Тебе нечем заняться? Никогда ещё не видел, чтобы у воспитанников было время для того, чтобы бездельничать. Вы должны сидеть у себя в комнате и учиться. Канемаки-сенсей, видимо, недостаточно вас нагружает… — Я сделала всю домашнюю работу. Если хотите, можете её проверить. Мне что, погулять нельзя? — сердито спросила Рика, прервав его на полуслове. — Если мне запрещено гулять, так и скажите.         Да чего он пристал к ней? Казалось, Жердь из кожи вон лез, придумывая, как бы вернуть её в поместье. Рика вперилась в него в ожидании ответа.  — Не запрещено, — наконец, процедил слуга.  — Так я могу погулять? — Можешь.         Сунув руки в карманы, Рика почти развернулась к нему спиной, чтобы уйти, как на полуобороте её вдруг остановила одна мысль:   — Как вы узнали, что я здесь?         В ответ — тишина. Жердь, застопорившись, заморгал.  — Я вас не видела, когда шла сюда от кладбища. И в саду никого, кроме садовников, не было, когда я ходила туда. Как вы нашли меня в лесу? Вы что, следили за мной?  — Не придумывай ерунды, девочка, и попридержи свой язык, — резко бросил тот, и словно бы заволновался.  — Тогда как вы тут оказались? — настороженно нахмурившись, упёрлась Рика, делая шаг назад. Жердь ей не нравился, но теперь он стал не просто неприятным типом, ещё и крайне подозрительным. Мышцы на ногах налились тяжестью, будто готовые пуститься в бегство. Убегать ей случалось разве что от Норобу, мальчишки из школы, который вечно делал вид, что прячет в кармане песчаных змеек и собирается засунуть их тебе за шиворот. — Что вам от меня надо?  — Я пошел в лес, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.        Вот это уже была полная лажа. Ей сразу почудилось вранье, причем какое-то убогое. Рика про себя решила, что он совсем ку-ку.  — А Гирей-сан знает, что вам нравится ходить по пятам за маленькими девочками?        Жердь побагровел от злости. Буркнув себе что-то под нос, он порывисто развернулся, так, рукав хаори хлопнул его по спине, и направился в сторону поместья. Рика сделала несколько шагов, потом остановилась и, стоя, вполоборота, бросила взгляд через плечо, проследив за слугой до того момента, пока он окончательно не исчез из поля зрения. 

***

— Я приеду к окончанию времени посещения. — сказал Тоджи. Когда они дошли до лифта, камердинер замедлил шаг, посмотрел на неё с каким-то сомнением, и добавил: — Будь добра вести себя в этот раз пристойно. И попроси прощения у Вайшу-сана, если встретишь его. Поняла?         Услышав окончание реплики, Рика, вжав голову в плечи и потупившись — стыдно стало — не могла ответить и только кивнула.  — А когда заканчивается время посещений?  — В восемь.         Она чуть задохнулась от радости — у них с Такахаси есть целых два часа!        Лифт поднял их до седьмого этажа. Дверцы раскрылись с мягким, дующим свистом, как шлюз в космическом корабле, и перед Рикой предстало знакомое отделение детской неврологии и нейрохирургии: диванчики в форме пухлых облаков, наклейки с мультяшными зверятами и детские рисунки на стене, сияющие чистотой вымытые полы коридоров, спешащие врачи, снующие туда-сюда медсестры с капельницами и перевязочным материалом, пахнет лекарствами и хлоркой. Тоджи направился к медицинскому посту, чтобы их отметить. Перехватив сумку на плече поудобнее, Рика ждала его, стоя посреди коридора, выпятив бедро, и разглядывала плакат на стене, агитирующий за вакцинацию. «Прививки позволяют сформировать устойчивый иммунитет с раннего возраста и не только предотвратить заражение опасными инфекциями, но и предотвратить развитие осложнений!». «Всем детям в возрасте от года до семи обязательна вакцинация от кори, краснухи, коклюша, столбняка и дифтерии». На одном из плакатов молоденькая медсестра держала шприц так, будто рекламировала какой-то полезный продукт, йогурт или мюсли с сухофруктами, а сидящий на кушетке мальчик улыбался слишком уж радостно для того, кому через несколько секунд воткнут длиннющую иглу. Неосознанно Рика почесала плечо, куда года два назад, в первом классе, школьная медсестра всадила ей прививку «пять-в одном». Никто не спрашивал, хочет ли она делать прививку или нет — Нацуки втащил её, упирающуюся, в кабинет в принудительном порядке, и вышел оттуда весь в поту: ему пришлось держать её за ноги, чтоб не дать ей лягнуть медсестру.         Потеряв интерес к плакату, Рика повернула голову и увидела, что дверь в палату, находящуюся в двух шагах, чуть-чуть приоткрыта. Вытянув голову, она заглянула в проём, чтобы посмотреть, не там ли Такахаси. На одной кровати лежала маленькая девочка и спокойно читала книжку, на другой спал мальчик, тело вытянуто в струнку, шея в металлической шине, которая, казалось, была вкручена прямо в позвоночник. Конструкция выглядела устрашающе, и у Рики при виде неё отчего-то засосало под ложечкой. Рядом с его кроватью сидели на стульях осунувшиеся от усталости и тревоги родители.  — Рика. — послышался голос Тоджи сзади. — Идём.         Такахаси, сидевший на кровати в больничной пижаме с мангой, услышав стук в дверь, встрепенулся.  — Такахаси-ку-у-ун? Ты тут?         Из-за щели приоткрытой раздвижной двери выглянуло лицо лучшей подруги.  — Хмпф. Сподобилась-таки навестить старого друга? — он с манерной насмешливостью вскинул брови.  — Ой ну не ворчи, я ещё даже зайти не успела! — перешагнув порог палаты, Рика помотала головой по сторонам. — Извиняюсь за вторжение?… — оглядев палату и не заметив больше кроватей, Рика с приподнятыми бровями повернулась к нему. — Ты здесь один, что ли?          Палата была небольшой, но уютной. Стены выкрашены в нежно-мятный цвет и украшены трафаретными изображениями насекомых: жуков, бабочек, кузнечиков и стрекоз, полосатые шторы на окне были чуть задернуты, по подоконникам постукивал жиденький дождик. Больничная койка, на которой сидел Такахаси, ультрасовременная, навороченная, с пультом вызова медсестры, приставлена изголовьем к стене, рядом стояла тумбочка с ночником в виде сырной корки. Рядом с койкой стояли выключенные мониторами показателей жизнедеятельности и штатив для капельниц. Прямо над койкой, на подвесной полке, приютился затейливо изогнутый бонсай в горшке, возле двери стоял игровой столик из пластика с пазлами и раскрасками.  — Вот это у тебя хоромы… — присвистнула Рика, крутя головой, и заметила плазменный телевизор на стене. — Вау! И телек есть?! Ничего себе! И его разрешают смотреть? — А то! Разве не видишь — палата люкс! Ни у кого кроме меня больше такой нет. — хвастливо сообщил ей Такахаси, разведя руками. — Ещё своя личная медсестра, как тебе?  — Круто! Только… А тебе не скучно одному?         Такахаси отмахнулся — он только и рад, что его не заселили в палату с другими детьми.         Рика выглядела… как всегда, и в то же время как-то по-другому, уютнее, что ли. Он привык, что видит её то в юкатах, то кимоно, а тут пришла в вещах, которые привезла из дома: в красно-белой полосатой кофте с длинными рукавами, вельветовом комбинезоне на лямках с потёртостями на коленках, который донашивала за Нацуки, и стоптанных кедах. А так — всё по-прежнему: сгрызанные до мяса ногти, чуть выпяченная нижняя губа, как у ребенка, который в детстве постоянно сосал палец.  — Двинься, давай. — сбросив кеды, Рика залезла на кровать. Такахаси  в сладостном ожидании покрылся гусиной кожей. Подруга скинула рюкзак рядом, села по-турецки и с каким-то грудным воркованием протянула к нему руки, сгребла в охапку и прижала к себе, стиснув до боли в ребрах. Уши у него загорелись. Такахаси уткнулся носом в её волосы, с упоением вдыхая ставшим родным запах ладана. После объятия оставалось какое-то щемящее чувство, по телу пробегала легкая дрожь. Диво дивное — до встречи с Рикой он не выносил запах ладана, а сейчас сходил по нему с ума.   — Ты бы знал, как я соскучилась по тебе! — выдохнула подруга, отпустив его и дала глотнуть воздуха, улыбнулась. Серебристые глаза светились лаской. — Ну, как ты тут?  — Шикардос! Тут есть приставка с видеоиграми, прикинь? Можно играть сколько влезет. И кормят отпадно, приносят пудинг или данго на десерт и разок дали виноградную шипучку. — поделился Такахаси, тщательно высматривая признаки зависти на лице подруги. — Медсёстры очень милые. Обращаются с нами, как с маленькими детишками.  — Понятно, — усмехнулась Рика.  — Как у тебя дела? Рассказывай.  — Лучше не спрашивай, — кисло скривившись, подруга махнула рукой, но в двух словах пересказала прошлую неделю.  — Да уж, несладко тебе приходится, — сочувственного цокнул Такахаси.  Приятного и впрямь мало, но сейчас ей было всё равно на все текущие проблемы. До того, как он исчез из её жизни на целую неделю, Рика и не подозревала, насколько ей будет легче, даже когда он просто находился рядом — как камень с души свалился, — А как там наша примадонна?  — Счастлива, как свинья в луже, что я опозорилась. — сморщив нос, со смешком ответила Рика. — А ты как? Только честно.  — Всё путём, готов к бою, — притворно бойким голосом сказал Такахаси, но она видела, как он отвёл взгляд, слышала, как он слегка осёкся, и поняла, что он лжёт. Рика ему ничего не ответила, и он, вздохнув, сказал: — Ладно, мне страшно, но я уже подписался на это. Назад дороги нет. Теперь будь что будет. Ты уж помолись за меня, ладно?  — Я и так каждый день за тебя молюсь. —  тише отозвалась Рика, отведя взгляд в сторону.  — Шутишь?  — Какие тут шутки.         Такахаси закатил глаза, но больше для того, чтобы скрыть неловкость.  — Омамори с тобой?  — Ага, — он перегнулся через кровать, к тумбочке на колёсиках, выдвинул полку и помахал перед её лицом амулетом.  — Хорошо, — кивнула Рика, полнейшее спокойствие в отличие от него. — Ты только не забудь его, когда тебя будут выписывать.  — До этого ещё далеко. — Такахаси откинулся затылком на подушку и шумно вздохнул. — Рик… — начал он нерешительно. — Что если не получится?  — А если получится? — отразила подруга.  — Мне б твою уверенность. — хохотнул Такахаси. — Мне тоже хочется верить в лучшее… Но у меня… Блин, знаю, прозвучит тупо, и ты скажешь, что я себя, скорее всего, опять накручиваю, но у меня предчувствие… нехорошее.         Рика скосила глаза — на тумбочке стоял контейнер с ватными палочками и антисептиком. Потом посмотрела на его худые ноги в больничных штанах — одна штанина задралась и из-под неё выглянул лейкопластырь с бронтозавриками, чуть выше щиколотки. Успел уже расшибиться… Один край пластыря отцепился, и Рика увидела, что ранка под ним была красной и припухшей.  — Это всё потому что я боюсь, да? — Такахаси посмотрел на неё с надеждой, ожидая подтверждения с её стороны.  — Скажи, что это просто паранойя.  — Такахаси, это просто паранойя.        «А если он умрёт во время операции?»        Рика вздрогнула — её будто холодным сквозняком обдало из настежь распахнутого окна. В голове начала подниматься знакомая паника, как тогда, в лесу, когда увидела Такахаси, свисающего с обрыва, и чуть не свихнулась. Его смерть — что-то неслыханное, немыслимое, то, о чем Рика не позволяла себе задуматься ни на секунду, тут же прихлопывая крышку. Прекрати. Хватит. Ну-ка прекрати об этом думать. Он не умрёт.  — Если ты передумал… — Нет. Я не передумал. Не передумал. — мальчишка выдохнул, выпустив весь воздух из легких. — Я столько терпел ради того чтобы в последний момент взять и струхнуть?  Ну уж нет. Просто… — он замялся. — Не хочу посылать негативную энергию в космос, но чем ближе день операции, тем мне страшнее. Я боюсь не того, что умру, а чтобы не было хуже, чем сейчас. Что если меня парализует? Лучше уж всю жизнь таскаться с костылём хромым калекой, чем быть прикованным к кровати. Я не хочу быть настоящим… инвалидом. — Рика собиралась прервать его нервный транс, но в последний момент примолкла, по опыту зная, что Такахаси станет легче, если он выговорит то, что его гложет,  поделиться переживаниями. Он завозился на кровати, обхватил колено руками и подтянул к себе. Ему вспомнились слова Вайшу-сана в кабинете, когда они сидели в кабинете с Тоджи и обсуждали, какие у него перспективы, то, как он сказал, что его жизнь важнее, чем ноги. — Те врачи до Вайшу-сана не хотели делать мне операцию, потому что боялись, что я после неё не смогу ходить. Если я превращусь в лежачего паралитика, что я буду делать? — Такахаси скривился. — Я точно никому не буду нужен таким. И в храме тоже. Меня, наверное, сбагрят в какой-нибудь  приют.         Рика вскинула руки в типичной манере Нацуки — стоп-стоп-стоп!  — Погоди, Такахаси! Что ты себе навыдумывал? Не станешь ты никаким паралитиком, успокойся! А про приют ты, пожалуйста, забудь. Сам подумай — ты в одной из самых лучших больниц во всей стране, тебя будет оперировать Вайшу-сан. Я видела на одной бумаге в рамочке на стене в его кабинете, что у него есть ученая степень. Вряд ли плохим докторам её дают. — она старалась говорить с уверенностью, хотя сама, по правде говоря, не слишком понимала, что значит иметь ученую степень, но полагала, что та есть только у очень умных людей. — Ещё он мне сказал, что не взял бы тебя на операцию не убедившись, что польза от неё перевешивает риски. — Рика помолчала, и после паузы продолжила: — Такахаси, я не думаю, что Вайшу-сан согласился бы попробовать тебя вылечить, если бы совсем не было шансов на выздоровление и оставить тебя таким, как сейчас, было бы безопаснее. Мне показалось, он очень ответственно относится к тому что делает.  — Ну, мне тоже так показалось, — признался Такахаси.        Рика не сводила с него глаз, вся невозмутимо разумная, ясная, как колокольчик фурин, и Такахаси почувствовал, как подуспокоился, как его паника потихоньку угомонилась. За неделю в больнице он как-то раз пошутил при одной медсестре, что если после операции у него откажут ноги, то он, во всяком случае, будет точь-в-точь как Джонни Джостар. Медсестричка шутку не оценила, и принялась утешать его, как хныкающего младенца, от чего Такахаси почувствовал страшную неловкость и ещё больше начал психовать.  — Наверное, ты права. В смысле, что если б не было никаких шансов, то Вайшу-сан так бы прямо и сказал: «Такахаси, извини, я ничем не могу тебе помочь». — Такахаси кривовато улыбнулся. — Но я рад, что он взялся. Он первый, кто захотел попробовать помочь мне.  — Вот именно.  — Рик?  — А?  — Я точно не умру?  — Ты что, сдурел? — она легонько шлепнула его по лбу; тот, потерев лоб, пробурчал что-то недовольно. — Ещё раз такое ляпнешь, получишь. Эх ты!… — Рика, хмыкнула, потрясла головой, — Не смей даже думать об этом, дурачок. Понял?  — Понял, я, понял… Не буду.       Рика улыбнулась, но морщинка на её лбу не разгладилась. Если эта минутная слабость была самым большим его грехом, то и пусть. Ничего. Когда наваливалась тяжесть, он проявлял недетское мужество, собирался с духом и так взрослел. Рика почувствовала за него гордость.        «Нет, всё будет хорошо. Сейчас я должна его поддерживать».  — Ты в надёжных руках. Тебя поставят на ноги. Даже не сомневайся.         Такахаси смотрел на штатив для капельницы, когда услышал вздох. Повернувшись, он увидел, что губы у Рики поджаты, скрещенные в замок пальцы лежат на лодыжках, и в целом вид у неё был такой, что ему стало не по себе. Он потыкал в неё пальцем и спрашивает: — Ээ… Рик…. Что такое?        Несколько секунд висело молчание, словно тягостная прелюдия перед тем, как звучат слова:   — Такахаси, я хочу пойти в военное училище.         Такахаси заморгал.  — Да я, вроде, знаю… Ты уже говорила об этом.  — Нет. Ты не понял. — серые глаза сосредоточены на его лице. Такахаси ещё ни разу не слышал, чтобы Рика говорила таким тоном. — Я хочу попросить Гирей-сана отправить меня в училище в следующем году.         Шли секунды, но у Такахаси никак не получалось собраться с мыслями.  — То есть, ты не будешь поступать в академию? — нарушил он молчание. — Разве воспитанникам так можно?  — Не знаю. Я ещё не говорила с ним.  — Но почему?  — Потому что мне надо готовиться к армии. Это важнее всего. — Рика глянула ему за спину. — К тому же, если я поступлю в академию, то из-за учебы у меня не будет достаточно времени на тренировки. Мне придется бросить дзюдо и кэндзюцу. — Я думал, тебе нравится учиться.  — Нравится, но… — Рика грызла ноготь на большом пальце. — Слушай. — перестав терзать ноготь, вскинула на него глаза. — Недавно я кое-что поняла. Вернее… Не важно. Суть в том, что мне будет очень трудно пробиться в личную армию короля и дослужиться до гвардейца. — Потому что ты девчонка?  — Именно, всё потому что я девчонка. — съязвила подруга. — Такахаси, ты меня совсем не слушаешь! Мне надо подготовиться к армии настолько хорошо, чтобы после окончания училища меня заметили нужные люди, а для этого я должна из кожи вон вылезти, но попасть в число лучших как в учёбе, так и лучше всех в физической подготовке! — Рика вздохнула. — Дзисай-сенсей прав — я мелкая и слабая, мне тяжело даются тренировки, но у меня ещё есть время, и я обязана потратить его на то, чтобы достичь мастерства и хоть немного стать сильнее.  — Это значит… Если ты поступишь в училище, а я буду учиться в академии, то мы будем видеться с тобой только на каникулах? — прочистив в миг пересохшее горло, спросил Такахаси.  — Полагаю, что да.  — Хм —… — слегка понурившись и свесив голову на левый бок, протянул он.        «НЕ ХОЧУ» загорелось, вспыхнуло у него в сознании пожаром паники. Такахаси кусал щеку, и прокусил её чуть ли не до крови, в нём проснулся эгоизм: «Я не хочу, чтобы ты училась где-то ещё, уезжала черт знает куда! Ты не можешь меня бросить! Мы всегда должны быть вместе!». Он не сомневался, что глава позволит ей пойти в училище, в конце-концов, сам ведь предложил ей службу.       Его охватило отчаяние. Сначала он переживал, что их не выберут в клан, потом переживал ( и, сказать по правде, до сих пор трясся ), что завалит вступительные экзамены в академию, а теперь — на тебе, пожалуйста, получи и распишись! Но Рика хочет идти к своей цели — ну что ему было с этим делать? Просить её остаться? Не бросать его? Он понимал, каким чудовищным эгоизмом это пахнет. Больше всего на свете ей хотелось стать гвардейцем, ей было это важно как воздух. Он же видел, что Рика так вцепилась в свою идею, до того возлагала на неё надежды, что Такахаси не мог заставить себя заикнуться об этом. — Я с тобой, — твердо сказал Такахаси.         Рика от изумления аж рот раскрыла.  — Правда?         Он пожал плечами.  — Почему нет? Для меня это то что надо. Я же хочу стать хантером, а все хантеры наверняка безумно сильные и выносливые. Чем больше я буду тренироваться, тем лучше подготовлюсь к Экзамену. А если вдруг что, то пойду с тобой в армию.          Такахаси, конечно, знал, что всё это звучит очень самонадеянно. Даже если операция пройдет удачно, вряд ли ему позволят поступить вместе с Рикой. При наилучшем раскладе, училище его будет ждать не раньше чем через год, а то и два. При мысли о военном училище первым делом он с ужасом представил общежитие, где будет жить со шкафоподобными верзилами-качками, суровых преподавателей в форме, которые на всех орут и никому не дают спуску, дедовщину, сложную учебную программу, подъем в шесть утра, ежедневные тренировки, строжайшую дисциплину, шаг влево, шаг вправо — расстрел и чуть было не пожалел, что вообще брякнул про то что хочет туда поступать. Но расставаться с Рикой на месяцы казалась перспективой ещё более невыносимой. Ему надо было укорениться в её жизни, устроиться как можно прочнее, и жить в этом мире с ней на равных, не быть тем, кто нуждается в защите, слабым и беспомощным. К тому же, Рика страшно за него переживала, а он не хотел быть причиной её беспокойств.  — Такахаси, ты не обязан идти в училище. Ты ведь… — он заметил, как Рика начала колебаться, не спеша продолжить фразу.  — Думаешь, я не справлюсь? — Такахаси обиженно выпятил губу. — Не веришь в меня, да?  —  Конечно, верю! — Рика достала носовой платок, высморкалась. — Я знаю, что если ты захочешь, то у тебя всё получится. Честно говоря, я и сама в себе не очень уверена… Говорят, в военном училище тяжело, но у меня нет выбора. — Рика какое-то время не сводила с него взгляда. — А ты… Такахаси, я не уверена, что тебе стоит идти в училище прямо сейчас. Я имею в виду твою операцию. Тебе бы себя поберечь, а потом уже…  — Рика, хватит. Я же просил не нянчиться со мной, как с немощным. — слегка раздраженно отозвался Такахаси. — Я уж как-нибудь сам решу, что мне стоит или не стоит. Не надо меня жалеть, ясно? Я этого не просил.        Подруга промямлила что-то в ответ, отведя глаза вбок, будто он её пристыдил. — Извини. Я знаю, что ты хочешь как лучше, но мне не надо, чтобы ты меня опекала. И мы ведь ещё не знаем, что скажет Гирей-сан, верно? О твоём плане с военным училищем. — он подёргал её за рукав, наклонил голову. —  Эй, ты что, обиделась?  — Не обиделась я, дурила, — цыкнула Рика, отмахиваясь. — Впрочем, ты прав. — Рика развернулась, поставила себе рюкзак на колени и вытащила — Такахаси округлил глаза — учебник «Современное кёцуго», «Грамматика всеобщего», «Базовая математика», «Правописание катакана и хирагана» и ненавистную «Всемирная история» вместе с тетрадями и ручками.  — О Господи, только не это! — вскрикнул Такахаси, отползая назад, будто ему на кровать опрокинулась банка с навозными жуками. — Зачем ты принесла сюда эту гадость?!  — Потому что тебе надо заниматься каждый день, чтобы не отставать от программы и сдать экзамены. — нудным голосом училки ответила Рика, потерев пальцем переносицу, будто собиралась поправить невидимые очки.          Такахаси бросил полный отвращения взгляд на стопку учебников и тетрадей на подоконнике, которые под контролем подруги запихивал в свой рюкзак, давая клятвенное обещание не забывать об учёбе. За неделю на ней успел осесть тонкий слой пыли. Может, не заметит? Рика, прищурившись, проследила за направлением его взгляда, и сердито посмотрела на него — ан нет, нечего надеяться. Такахаси набрал воздуха в легкие, готовясь к тому что ему сейчас не поздоровится.   — Ай-ай-ай! — на его голову прилетела плюха прописями по кёцуго. Потирая макушку, Такахаси страдальчески захныкал. — Ты чего творишь?! — Ты что, за все дни ни разу не прикоснулся к учебникам?! Ты же обещал заниматься! — Рика спрыгнула с кровати, схватила с подоконника тетрадь по литературе и пролистала страницы. Пустые. Остальные — тоже. — Ты… Ты за всю неделю ни разу не открывал их?! Канемаки-сенсей дала тебе кучу заданий! Ты почему ничего не делал?! Такахаси! После операции у тебя не будет времени на уроки, неужели ты и сам не понимаешь?!  — Кх…Бухтила, — кашлянул Такахаси в кулак якобы незаметно, и еле успел увернуться от новой оплеухи, отпрыгнув в сторону лягушкой. — Стой-стой! У меня есть оправдание! У меня не было времени, меня каждый день водили к врачам, на обследования, ни минутки не давали перевести дух, я даже не высыпался толком…  — Такахаси, хватит. — осадила его Рика строго. — Не выдумывай. Ты просто ничего не хотел делать.  — Неправда! — Правда! Бьюсь об заклад, ты целыми днями пялился в мультики, играл в приставку и валял дурака!  — Ну-у-у… — пробурчал он, словно хотел что-то сказать, но ему жутко лень было двигать губами. Рика взяла учебник «Базовая математика» (обрез плотно утрамбован липкими закладками чуть ли не через страницу) и бросила перед ним.  — Сейчас ты будешь делать всё что тебе задала Канемаки-сенсей. — сказала Рика своим поучающим тоном, который он терпеть не мог. — Что, прямо сейчас? — заканючил Такахаси, и сложил ладони в молитвенном жесте. — Рик, ну давай сначала потусим чутка, поиграем в приставку, хотя б чуть-чуть, а потом я сразу сяду за домашку, Буддой клянусь! — но Рика отрицательно потрясла головой, нет-нет-нет. Такахаси сделал попытку притвориться больным и принялся причитать, как у него болит голова, но вид подруги остался безучастным к его страданиям. — Спасите меня кто-нибудь… Бог смерти, Идзанами во плоти явилась по мою душу…  — Такахаси, прекрати. — строго отдернула его подруга, бросив прописи на постель. — Иначе я уйду.        Такахаси взбесился. Трындец! Меньше всего на свете ему сейчас хотелось заниматься чистописанием, решать уравнения с неправильными дробями и писать сочинение. Он-то был уверен, что вдали от надзора Канемаки-сенсей будет лентяйничать себе на здоровье и никто бы его за это не упрекнул. К тому же, пребывание в больнице оказалось куда приятнее чем он предполагал. Такахаси в первый же день влюбился в здешних медсестер. Они с таким нежным воркованием брали у него кровь, предлагали почитать сказку на ночь и угощали домашним печеньем, которое приносили с собой на работу, что он потерял голову. Изнеженный заботами, он даже расстраивался, когда вспоминал, что ему придется покинуть это место.         Его так и подзуживало взять учебник и треснуть им Рику за то, что та не может оставить его в покое с этой клятой учебой даже в больнице. Когда Рика начинала его отчитывать,  то становилась невозможной занудой, и вдобавок принималась им командовать, что бесило вдвойне. Мало он, что ли, горбатился последние несколько месяцев? Но она, очевидно, вовсе не считала что ему требуется передышка. Но вместо того чтобы продолжить спор, он уставился на учебник с глянцевой обложкой. В голову полезли зловещие слова Канемаки-сенсей:  «— Хотите, чтобы вас ублажали, жалели и опекали — забудьте об этом или возвращаетесь в храм. На ваше место хотят тысячи детей и мы обязательно найдем того, кто будет понимать, что для него важно».         Тут Такахаси слегка проняло. Ладно, Рика права, что ж тут скажешь. Спору нет. Если он не хочет пролететь с поступлением, то должен делать то, что ему делать не хочется — не выпускать из рук учебник и зубрить до потери пульса — даже когда совсем невмоготу, потому что так надо — и точка. Это, в первую очередь, в его интересах, а не в её. Да и совсем ему не хотелось злить или расстраивать Рику: если он упрётся рогом, она уйдет, он её знает — чтоб наказать его.        Такахаси сдался: положив учебник рядом с собой, он открыл тетрадь и послушно вгрызся в «Базовую математику» ( «Десятичная дробь — разновидность дроби, которая представляет собой способ представления действительных чисел в виде где — знак дроби»). Его хватило на полтора часа, после чего Такахаси объявил, что его мозг перегружен и больше ничего не воспринимает. Рика, читающая всё это время «Сердце» Нацумэ, подняла голову и посмотрела на него таким взглядом, что его хватило ещё на полчаса. После этого учебники были отложены в сторону, и Такахаси поставил на загрузку одну из игр серии «Якудза», как Рика поняла, первую часть: — Короче, игра просто обалденная, отвечаю, и персонажи, и сеттинг. Ты будешь пищать от восторга. — приговаривал он взволнованно, пока шла загрузка меню, и перекатывал во рту леденец на палочке. — Мы с Саку в неё играли. Я тебя всему научу. Сюжет вот какой: главный герой, Кадзума Кирю, бывший якудза клана Тодзё. Он отсидел десять лет за убийство собственного босса, которого не совершал, но взял вину на себя, чтоб спасти своего сводного брата и свою девушку, Юми Савамуру. В общем, он выходит из тюрьмы и ищет Юми, но узнает, что та пропала. Тем временем клан Тодзё теряет десять миллиардов дзени, главу клана убивают и весь преступный мир Японии бросается на их поиски.  — Звучит интересно. А что в ней надо делать? — спросила Рика, держа в руках консоль.  — Ты должна выполнять задания, биться в рукопашную с разными бандами, копить деньги и наращивать влияние в преступном мире. — Такахаси с помощью джойстика вошел в пункт управления игровым процессом, нажал на «Начать игру с начала». — Ещё помимо основного сюжета есть различные мини-игры: баттинг кейдж, казино с баккара, блек-джек и рулеткой, тоба, слот-машина и патинко…         Где-то минут пять он объяснял ей основные правила, после чего начали игру; Такахаси играл за Кадзума Кирю, а Рика за его напарника Адачи, и во время режима события пояснял сюжетные линии, отношения между членами якудза и какие комбинации лучше использовать во время режима битвы в подземной арене. Рика глянула на торчащую палочку леденца у него изо рта. — С вишней?  — Угу. — А есть ещё?  — Не-а.         Надув щеки, она вернулась к игре: погоня в Камуротё, дрифт на неоново-оранжевой «Тойота Креста», Касуга и Адачи штурмуют собрание альянса Оми. С чмокающим звуком Такахаси вытащил изо рта леденец и протянул ей, предлагая, мол, будешь?  — Фу, он же слюнявый. — поморщилась Рика. Прошло несколько секунд. — Ладно, давай.         Рика взяла конфету; Такахаси, хохотнув, пошутил что-то про «непрямой поцелуй» и получил в ответ обещание в следующий раз приклеить леденец к его волосам.              Поиграв в тишине где-то минут двадцать, Рика, отложив на столик палочку от леденца, спросила:  — Что это?   — М? — Такахаси проследил за ее взглядом и увидел, что та смотрит на стоящие в углу ходунки, которые надеваются прямо на ноги, и вернулся к экрану: — А, это ходунки. После операции я буду их надевать, чтоб учиться ходить. Жуткая штука, прямо как для паралитиков. Я видел, как в таких же один парень гулял по коридору. Полгода назад упал с третьего этажа, сломал себе позвоночник, а на своих двоих только сейчас ходить начал.  — Ужас какой!  — Ага, жесть. Не повезло ему. — Рика  не слишком поразилась тому, как легко Такахаси отмахнулся: он был из тех людей, кого увечье делает менее сострадательным к больным.  — А он…  — Погоди. — резко бросил Такахаси, гоня «Ниссан» по рыбному рынку в квартале якудза за «Мицубиси», давя по пути прохожих и сметая во все стороны коробки. — Да чёрт тебя дери, — выругался он, нажимая на кнопки с такой скоростью, что Рика не успевала следить за пальцами. Касуга за рулем «Ниссан», управляемый Такахаси, почти догнал «Мицубиси», но тачка свернула за угол и скрылась в подземной парковке. Он поставил игру на паузу, отбросил консоль в сторону, повалился на подушку и пощипал ноздри. — Госпожа Бойкий Язык, здрасьте-пожалуйста, — послышался насмешливый голос.         Они обернулись — в палату, в сопровождение медсестры зашёл доктор Вайшу. На этот раз он был чисто выбрит, чёрные волосы опрятно зачесаны назад, белый халат на сорочке с галстуком с бледно-жёлтыми крестиками был безукоризненно выглажен, через ворот перекинут фонендоскоп, ноги обуты в мягкие медицинские туфли. Увидев его, Рика подивилась, до чего он оказался внушительного роста. Синяки под глазами стали поменьше, и в целом он выглядел куда бодрее, чем в прошлый раз, однако оставалось в нём что-то жалкое, что-то от элегантного медведя, с которым плохо обращались. Она отложила консоль и слезла с кровати.  — Добрый вечер, Вайшу-сан.  — согнувшись в поклоне, Рика застенчиво поглядела на него. — В прошлый раз я забыла попросить у вас прощения за мои плохие манеры. Простите мое поведение. Вы были правы, а я нет. Я прошу прощения за то, что ворвалась к вам в кабинет в прошлый раз и жутко нагрубила. Пожалуйста, примите мои извинения… Такахаси ни в чём не виноват, поверьте. Я беспокоюсь за его здоровье, и позволила себе такое неуважение к вам, о чем очень сожалею. Это было ужасно невоспитанно. — сказала Рика, ещё раз поклонилась, чтобы показать всю глубину раскаяния. — Извините меня.   — Девочка, я принимаю все твои извинения, а теперь поднимайся, прямо сейчас. Давай-ка, — видно, что Вайшу-сан был растерян. — И больше мне не кланяйся. Это лишнее. — выпрямившись, Рика кивнула, разглядывая манжеты его рубашки, которые были расшиты крошечными алыми символами. — Подруга пришла тебя навестить?       Он подошёл к кровати. Такахаси поставил игру на паузу и тоже отложил консоль. Медсестре, зашедшей вместе с ним, было под шестьдесят: маленькая, седые волосы коротко острижены, одета в брюки и ярко-голубой пиджак, за ухом ручка. Неся в руках лоток, она подошла к штативу.  — Ага. И вы тоже?  — У меня вечерний обход, хочу всех проверить перед уходом, — сказал доктор.  — Вы уж на неё не обижайтесь, Вайшу-сан, на неё время от времени находит... Бес попутал.  — Такахаси! — шикнула Рика, краснея.  — А я что, не прав? О, здрасьте Кику-сан! — громко поздоровался Такахаси; в палату зашла санитарка с накрытым подносом.  — Я и забыл, что время ужина, — доктор посмотрел на часы, — Нет, нет, заходите, мы скоро закончим. — он махнул ей рукой, когда та, извиняясь, засобиралась уходить. Санитарка подошла к столику возле кровати и поставила поднос.   — Кику-сан, какой сегодня пудинг?  — Ванильный.  — Ванильный? — повторил Такахаси дохлым голосом, заметно разочарованный, будто ему подложили картофельные очистки. — А карамельного нет?  —  Прости, зайка, но сегодня придется довольствоваться тем что есть. — сочувственным тоном отозвалась медсестра, услышав который Рика высоко подняла брови. — Ванильный тебе совсем не нравится?  — Нет, знаете, он неплохой, но лишен всяческого очарования... Но, может, хотя б шоколадный найдется? — с надеждой спросил Такахаси.  — Ну тебя тут и разбаловали! Ванильный ему, видите ли, не нравится, подавайте шоколадный! Да ты тут как на курорте! Не слушайте его, Кику-сан, съест ванильный как миленький. Да, Такахаси? — Рика сверкнула в его сторону строгим взглядом.  — Ага, съем как миленький…— пробурчал тот без энтузиазма.  — Ничего не забыл сказать? — Спасибо за заботу, Кику-сан. — прилежно поблагодарил мальчишка.  — Такахаси, твоя подруга всегда ведет себя, как командир? — с усмешкой спросил доктор, записывая что-то в блокнот.  — Всегда, Вайшу-сан, всегда, вы даже не представляете… АЙ! Я же пациент! — с возмущением воскликнул тот, потирая красный след от щипка на щеке, наигранно морщась, хотя ему было совсем не больно. — Она меня совсем не жалеет, господин Вайшу. Заставила меня писать прописи и делать домашку по математике и кёцуго, просто измучила меня. — пожаловался он. — Скажите ей, что мне вредно слишком напрягаться, мне предстоит серьезная операция, я должен сосредоточиться на выздоровлении.  — Такахаси, знания — пища для ума. Учеба на твоем выздоровлении никак не скажется, не вижу никаких противопоказаний. — шутливым тоном ответил он, и ручкой показал в сторону телевизора. — А вот от видеоигр нервная система только перевозбуждается. Кто первые два дня не мог заснуть, потому что целый день сидел за приставкой?  — Вайшу-сан, вы не помогаете! — Ничего не слышу. Кику-сан, после ужина поставьте капельницу с половиной препарата, на пятнадцать капель. — тот посмотрел на наручные часы. Рика разглядывала пакет на штативе, наполненный желтоватой жидкостью, а Такахаси, судя по его беззаботному виду, кажется, вовсе не волновало, что ему собираются вводить из этого мешочка.  — Вайшу-сан, скажите, а откуда вы возьмёте мышцы для пересадки?  — У Такахаси.  — В смысле?! — кудахтнул Такахаси с громадными глазами, вылупившись на доктора. — К-как это?  — В прямом. Мы возьмем мышцы со спины и пересадим часть в те места, которые были поражены атрофией, чтобы восстановить объем и подвижность.        Такахаси сглотнул, стараясь не выдать своего испуга, и пытался отогнать от себя страшные картинки того, как будет ходить с дырами на спине.  — А… А так можно?  — Само собой. — невозмутимо отозвался тот. — Мышцы спины достаточно крупные, для того, чтобы заменить собой большинство атрофированных мышц ноги. К тому же, пересадка не приводит к потере подвижности твоего тела, останется лишь небольшой шрам на спине. В твоем случае у нас было немного вариантов, как поставить тебя на ноги, спустя восемь лет после перенесенного полиомиелита с длительным и прогрессирующим гемипарезом нижних конечностей. Преимущество трансплантации мышц и сухожилий в том, что операцию возможно провести в любом возрасте. Это лишь один из этапов. Мы пересадим тебе несколько мышц и сухожилий, стабилизируем коленный и голеностопный суставы, удлиним кости голени с помощью аппарата Илизарова и поработаем с нервами…         Сказанное не укладывалось у него в голове. Такахаси не мог собрать его слова в единое целое. Стабилизируют сустав? Удлинят кость, нервы? Он в замешательстве таращился на доктора Вайшу, потом оглянулся на Рику, и та ответила ему ободрительным кивком, будто говоря — успокойся, всё не так страшно, как ты себе воображаешь. И всё-таки трудно совсем ни о чем не переживать. От раздумий  его отвлек голос Рики: — А когда он сможет ходить после операции?  — Придется набраться терпения. Период более-менее полноценного восстановления может занять до года. У тебя молодой организм, поэтому адаптация мышц будет проходить быстрее, чем у взрослого, но только в том случае, если ты будешь придерживаться всех рекомендаций  врачей и заниматься лечебной физкультурой каждый день.  — Он будет, не сомневайтесь. — Вообще-то, я сам хотел это сказать, — пробрюзжал Такахаси. — Похвально, что у тебя боевой настрой. От того, как пациент настроен на лечение, во многом зависит его успех. — сказал доктор с добродушно прозвучавшим смехом.  — Надеюсь, не весь, — криво усмехнулся Такахаси, покосившись на подругу. Подруга помолчала — Рика избегала шуток и была предельно серьезна, когда говорила о его болезни с посторонними. Она долго и очень дотошно задавала вопросы, расспрашивая о подробностях предстоящей операции, кивая на каждый ответ с таким видом, словно участвовала во врачебном консилиуме. Доктор терпеливо отвечал на всё, что бы Рика не спросила, тщательно подбирая доступные для их восприятия слова — иной взрослый уже наверняка бы отмахнулся, но он ни разу не подал вида, что утомлён её вопросами или что ребёнок отнимает у него время.       Такахаси хранил молчание. Он не хотел слушать никаких подробностей операции и того, что ему предстоит дальше — он вверил свою жизнь в руки взрослых, которые разбирались в его теле намного лучше него, и знали, как его можно починить, а его задача делать то, что ему велят. Этой беспечной рассудительностью Такахаси прихлопывал крышку, из которой стремился выползти страх.  В какой-то момент посреди разговора Такахаси почувствовал, как под одеялом его мизинца коснулся мизинец, и сплелся с его. Проявляя заботу, Рика оттачивала своё искусство любви, которое окутывало его, как шерстяное одеяло, вселяя истовую и надежную уверенность.  — Итак, ты доверяешь мне своего друга? — Что ж, думаю, я могу на вас положиться. — отозвалась Рика с обстоятельным видом после приличной паузы, не сводя с него взгляда. — Не подведите уж пожалуйста.        Медсестра, стоявшая рядом со штативов, кашлянула, заталкивая внутрь себя рвущийся наружу смех.        Такахаси съедает свой ужин, отсиживает капельницу, и в последний раз они вместе выходят на прогулку на ногах, с которыми он уживался с четырех лет после аварии. Его старый деревянный костыль выкинули в первый же день пребывания в больнице, и взамен дали новый, металлический, с опорным подлокотником вместо перекладины. Он был гораздо удобнее чем прежний, и за неделю Такахаси так наловчился с ним ходить, что почти не отставал от неё. К врачам и на процедуры его возили на кресле-каталке, но в остальное время мальчишка наотрез отказывался от «инвалидного стула» и сам прогуливался по отделению, если ему надоедало сидеть в палате. — Не спеши, торопыга, скользко же. Упадешь ещё.  — Знаю я, что скользко. — прокряхтел он. — Не надо мне помогать.         Рика вздохнула. Ничего не поделаешь, хоть тресни. Наблюдая за ним краем глаза, она подметила, что его походка будто бы стала чуть-чуть увереннее. Такахаси по-прежнему ходил, приволакивая одну ногу за другой: казалось, он всегда утопает в грязи — едва успеет выдернуть одну ногу, а уже завязла вторая. Но здесь никто не глазел на его походку, не пялился на костыль с наглым любопытством и не отпускал смешки в спину — в больнице, где царствовали недуги, все были на равных, и это придавало ему уверенности: у каждого болезнь что-то отняла, некоторых непоправимо искалечила, и это ставило его с другими на одну доску, уравнивало условия. Раньше во время прогулки Такахаси, уставший от вечно обращенных к нему взглядов, всегда был молчалив, и шёл с опущенными глазами, весь погруженный в себя, сосредоточенный на том, как ровнее поставить ноги. Первое время, когда они только подружились, Такахаси под любыми предлогами избегал ходить впереди, переодеваться при ней или пережидал приступы болей в одиночестве, стесняясь их. Видя каким замкнутым он делался, как старательно от неё прятался, Рика понимала, что он стыдился самого себя, и какой бы ни была её поддержка, только выздоровление поможет выкорчевать этот стыд с корнями.       Они дошли до конца коридора, увлеченно болтая, пока не дошли до медицинского поста, где  медсестра, которая была в палате с Вайшу-саном, вдруг предложила:  — Хотите покажу отделение реабилитации?         Дети переглянулись, и почти одновременно ответили «Да!». Медсестра сказала им подождать её возле лифта, пока она заполнит чью-то карточку. Минут через десять они спустились на первый этаж, миновали приемный покой и коридор, ведущий в южную часть корпуса. Мимо них шли дети и подростки на ходунках и с костылями, с протезами, в сложносконструированных корсетах, держащих спину прямой, как палка, кого-то катили на инвалидном кресле в сопровождении врача или родственника. Рика украдкой взглядывала на Такахаси, но пока он не выказывал заметных признаков усталости. В любом случае, хорошо что вдоль стен на каждом шагу стояли кушетки — вдруг на обратном пути ему потребуется отдохнуть.       Когда они подошли к раздвижной двери из стекла, медсестра протянула руку и провела карточкой вдоль считывателя. Такахаси поднял глаза наверх. «Отделение медицинской реабилитации».  — Сюда каждый день приходят разные пациенты: дети с детским церебральным параличом, мышечной дистрофией, редкими генетическими заболеваниями, онкологией, после серьезных травм и переломов, кому недавно поставили протез. С ними занимаются врачи и медсестры. Здесь тебе будут помогать после операции встать на ноги.       Такахаси с растущим волнением оглядывал зал с тренажерами, на которых занимались дети с физиотерапевтами, пытаясь заглянуть в будущее и представить себя после операции. Оно ему виделось не то чтобы плохим или пугающим, а скорее малопонятным, будто расползающаяся по горизонту чернильная клякса. — И сколько я пробуду в больнице после операции?  — Ну, обычно врачи стараются долго не держать пациентов в больнице. Дома, в знакомой обстановке, в окружении близких, восстановление проходит для них более комфортно. В отделении много ребятишек, но персонала, к большому сожалению, не хватает, чтобы уделять каждому столько внимания, сколько ему требуется, хоть мы и стараемся не допускать, чтобы ребёнок был один. И… — Медсестра начала говорить про родителей, но осеклась на полуслове с виноватым лицом — должно быть, вспомнила, что к Такахаси, в отличие от других детей, чьи палаты были каждый день набиты родственниками, никто не приходит. Рике вспомнился мальчик с металлическими штифтами в позвоночнике, мать с отцом, дежурившие у его постели, и поняла, что за Такахаси кроме неё никто по-настоящему не волновался, некому было его успокоить, поддержать, побыть рядом, когда страх брал над ним вверх, не говоря уже о том, что он в принципе, как любой ребенок, заслуживал быть окруженным чьей-то заботой. Да, доктор Вайшу относится к нему внимательно, но он был его пациентом — точно также, как больной мальчик в соседней палате, который нуждался в его помощи. — Если в течение месяца покажешь на реабилитации хорошие результаты, то сможешь уехать домой.  — А потом? — Рика повернула голову к медсестре. — Вайшу-сан сказал, что Такахаси полностью придёт в норму только через год. Всё это время ему надо разрабатывать ноги и заниматься лечебной физкультурой.  — Я слышал, Тоджи говорил, что в поместье ко мне будут приезжать врачи, которые будут мне помогать. — Такахаси, зажав костыль подмышкой,  поскреб плечо, и с сарказмом добавил: — Мне ведь ещё и учиться, чтоб не завалить вступительные экзамены. В больнице организовывать уроки будет сложновато…. Но я уверен, что Канемаки-сенсей что-нибудь придумает.  — Обязательно придумает, особенно после того как я скажу ей, что ты за неделю ни разу учебник в руки не взял, — вставила Рика поучительным тоном. — Ой, ты только не начинай, а?  Ох, Будда, помоги мне… Только б все это пережить. А как экзамены-то я сдавать буду, если меня выпишут только через месяц? Я успею вообще до начала учебного года?  — Так, ну-ка хватит, давай без лишней суеты, пожалуйста. Разберемся. Перейдем этот мост, когда придет время.  — Мост? Какой ещё мост? — не понял Такахаси.  — Ну, Ишида так говорил. Это значит, проблемы надо решать по мере поступления или вроде того. — пояснила Рика, взмахнув рукой.  — А-а, понял.         Такахаси кивнул. Рика потрепала его по волосам — он зафыркал, шлепнул её по ладони, проворчав, мол, руки не распускай, но сильно не обиделась. Её лучший друг. Какое же это счастье — быть рядом с ним. Рика любила его каждый божий день, каждую минутку, любила и сердцем, и душой, и разумом, желая только одного — сберечь. Пока он с ней, всё хорошо. Больше ей ничего не надо, что бы ни случилось, как бы больно ни было, пока они вместе, она со всем справится. И раз оно так, то любовь это и вправду утешение за всё то горе, что её мучало. — Я буду приезжать к тебе каждую неделю, но попробую уговорить Тоджи, чтобы чаще. Не знаю, получится ли… — Рика мотает головой. — Мне кажется, я ему не нравлюсь.  — Тоджи-то? — Такахаси скрещивает руки на груди и ухмыляется. —Да-а, ты для него проблемная барышня: врываешься в кабинеты, отчитываешь уважаемых врачей, сомневаешься в их компеции… — Компетенции, Такахаси. Не будь таким гадким.         Спустя полчаса они вернулись обратно в палату. Рика не знала, стоило ли делиться своими предположениями о нэн с Такахаси. Наверняка он скажет, что прана, каналы, по которым течет жизненная энергия, точки сёко и чакры, вот это вот всё, дурка. Парадокс, но он, хоть и верил, что нэн существует и с её помощью можно развить суперсилу, к мистике относился скептично. Рика помнила, как он закатывал глаза на фестивале Танабата, когда они проходили мимо палатки, где шактист предлагал омы, чтобы исцелить «закупоренные чакры», «вялую муладхару, «сердечное зажатие», «рваное энергетическое поле», и якобы по ауре мог определить прошлые реинкарнации и кармические связи человека. Но только, решившись, Рика открыла рот, как зашёл Тоджи. Постучав пальцем по наручным часам, он вскинул бровь и тоном, не терпящим возражений, произнес:   — Пора ехать. В темпе, Рика.         Сглотнув, Такахаси повернулся к ней. Взглянув в полные страха глаза, Рика всё поняла, взяла его за плечи, притянула к себе и сжала в крепчайших объятиях. — Всё будет хорошо, слышишь? — заверила, когда отстранилась. — Ничего не бойся и не переживай. Скоро будем бегать с тобой наперегонки.  — Если, конечно, жив буду. — брякнул Такахаси, но увидев, как у неё застыло лицо, понял, что зря это сказал. — Шутка! Я пошутил!  — Нельзя так шутить.  — Знаю, — сказал он. — Фигню сморозил. Конечно, никуда я не денусь.       Улыбнувшись, Рика погладила его по руке, с привычной ему нежностью, но по-прежнему пробирающей до самых костей. В ушах стоял жаркий треск. У него скрутило живот. Он до смерти хотел поцеловать её ( если Рика его сама целовала, значит, наверное, и ему можно?) или сделать так, чтоб она его ещё разок обняла, но ему пришлось выкрутиться из рук, потому что доктор Вайшу и медсестра были всё ещё в палате («Ну всё, всё, не на людях же! Мне неловко, так что хватит!») и он со стыда б сгорел, если бы чмокнул её у всех на виду, и в итоге провожал подругу понуренным взглядом, пока ту выпроваживал из палаты Тоджи.  — Пока-пока! До встречи! — крикнула Рика, махая ему рукой на прощание.         Когда Тоджи довёз её до поместья, у неё закончились силы держать лицо.  Рика, не помня как, дошла до комнаты, сжимая и разжимая ладони. Она опустилась перед алтарем с маленькой статуей Будды на колени, сложила ладони, сомкнула веки и обратилась к тем, кто на небесах, кто точно её услышит и обратит внимание на канувшую в извечный поток, устремленный в небеса, молитву.  — Нацу, пожалуйста, сделай так, чтобы Такахаси не умирал, — шептала Рика, — Прошу тебя, пожалуйста, помоги ему пережить операцию…. Попроси кого-нибудь, если можешь, не отнимать его у меня, оставить со мной, мне без него никак… Пусть заберут мои силы и отдадут ему, пусть возьмут у меня что угодно, только пусть он будет жив и здоров.          Рика просила Бога или существа, называемого себя Богом, о милости — у неё не было выбора кроме как истово молиться, полагаясь на невидимую ненадёжную силу, просить его о помощи и надеяться на него вопреки всему. 

***

          Наступил день операции. Проснувшись в четыре утра, с того момента уснуть у неё не получилось, и до семи пролежала, ворочаясь с боку на бок. Весь день Рика не находила себе места. Где бы ни было её тело — в обеденном зале, в учебном домике, своей собственной спальне —мысленно она не покидала больницу, где в эти самые минуты Такахаси лежал в операционной. На положенный срок кандалы наркоза сковали его сознание, и он был где-то далеко, за гранью бытия, окруженный хирургами. Каждую минуту Рика ждала известий из больницы, и с каждым часом волнение только росло. Чтобы перестать думать о Такахаси, она пыталась отвлечься на уроки, но каждая попытка преграждалась дамбой с именем лучшего друга — все её помыслы были сосредоточены вокруг него.        Вечером, одуревшая от волнения, Рика расхаживала по комнате взад-вперед, когда к ней заглянула Морена. От шагов за сёдзи сердце у неё испуганно подпрыгнуло прямо к горлу.  — Ты как, кроха? — спросила служанка участливо.         Она открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Переживания запечатали ей рот, и Рика, находясь в их власти, чувствовала себя бессильной и помотала головой. От усталости комната вокруг неё расплывалась: вокруг настольной лампы нимбом дрожал круг света, пульсировали мелкие полосы на покрывале. — Поешь что-нибудь?  — Нет, — Рика мотнула головой, — не хочу.         Ночью ей удалось забыться сном, но ненадолго. К утру сил успокаивать себя тем, что если бы с Такахаси случилось что-то страшное, ей бы точно сказали сразу, больше не осталось. Обойдя всё поместье, Рика нашла Тоджи возле привратницкой, и получила в ответ на вопрос, что с Такахаси, фразу, от которой ей стало ещё хуже, чем было — «состояние стабильное». Потом он ушел, и Рика долго-долго стояла посреди въездной дорожки, не двигаясь. Мысли в голове вихрились кругами. Состояние стабильное. Она тщетно пыталась успокоить себя этой фразой. Стабильное состояние, значит, что операция прошла без осложнений, и что Такахаси её перенес. От понимания, что он живой, внутри растекся огромный пузырь облегчения. Это самое главное. Может, он ещё слишком слаб, чтобы сказать о его самочувствие конкретнее? Скорее всего, ведь прошло-то всего несколько часов после такой сложной операции. Может, врачи специально говорят нейтральное «состояние стабильное», чтобы не накликать беду.         Рика строила догадки, пытаясь себя убедить, что всё в порядке, и на какое-то время стало полегче. После обеда она пошла в комнату и сыграла сама с собой в ханафуда, как тогда, накануне, перед тем, как его увезли в больницу. Она почему-то была уверена, что игра как по волшебству улучшит самочувствие Такахаси, Вайшу-сан позвонит Тоджи и скажет, что ему уже лучше, и когда она придёт его навестить, они еще вместе посмеются над её страхами, так что потом Рика сама будет думать, что глупо было так волноваться. Но после того, что случилось с мамой, Ишидой и Нацуки, её преследовал страх потерять самого дорогого ей человека. Она любила и Юи, и Хиде, и Тецуро, и Шиф с Нараки, и Морену, но только вокруг Такахаси ходила на цыпочках, и в Шинкогёку наведывалась к нему утром и вечером как по расписанию — убедиться, что тот никуда не делся.        На третий день, после бессонной ночи и скудного завтрака ( от запаха дымящейся полной тарелки омлета у неё свело желудок, но Морена заставила её впихнуть в себя хрустящий тост с маслом и чай ) к ней вновь начали подбираться страхи и сомнения. Разнервничавшись хуже, чем вчера, Рика снова пошла искать Тоджи, но слуга, попавшийся ей на пути, сообщил, что тот уехал по делам и вернется только к вечеру. Услышав, как тот это сказал, она чуть не схватилась за голову, но ей оставалось только в отчаянии кивнуть и уйти. «К вечеру» значило, что придется ждать возвращения камердинера десять, а то и двенадцать часов!         Кое-как пережив уроки, а после них тренировку с Дзисай-сенсеем, Рика, не переодеваясь из дзюдоги, помчалась караулить Тоджи возле привратницкой, и околачивалась возле неё несколько часов. Наконец, когда она уже чуть не обезумела от ожидания, не зная, какому богу молиться, чтобы Тоджи поскорее вернулся, в начале восьмого, когда небо сгустилось до оранжевых всполохов на закате, «Лексус» въехал в ворота.  — Тоджи-сан! — заикаясь от волнения, Рика подскочила к нему, как только дверь со стороны водителя распахнулась, и камердинер вышел из машины. — Доктор Вайшу вам не звонил? Как Такахаси? С ним все хорошо? Вы что-то про него знаете?!         Видно было, как она застала его врасплох. Тоджи поглядел на неё таким взглядом, будто перед ним было сложное уравнение. Рика привстала на цыпочки в тревожном ожидании.  — Такахаси в реанимации. Он ещё не пришел в себя после наркоза.        Несколько секунд Рика заторможенно глядела на него. Она, конечно, мало что знала про операции, но за столько времени не придти в сознание — дело серьезное, и на неё навалилось подозрение.   — Но почему? — Я не знаю, Рика. Господин Вайшу звонил сегодня утром. Это всё, что он мне сказал. — камердинер захлопнул дверь «Лексуса», и затем —  почудилось или нет? — его голос как-будто бы смягчился. — Слушай, я понимаю, что ты переживаешь. Но операция длилась восемь часов, и для ребёнка, которому только одиннадцать, это тяжелая нагрузка, тебе так не кажется? Или ты хотела, чтобы он, как только отошел от наркоза, вскочил и сразу побежал?  — Н-ну, нет… — растерявшись,  проговорила Рика. Что сказать, слова  Тоджи звучали разумно.  — Вот и всё. Наберись терпения. — вернув себе прежний, раздражающе спокойный тон, оборвал её камердинер. — Как только будут новости, я тебе сообщу, а пока не устраивай переполох. Всё равно ни ты, ни я никак не повлияем на ситуацию, наше дело только ждать. Мы с тобой договорились?         Над головой жужжит стрекоза, блестящая, как скарабей. Рика качнула головой, соглашаясь. Что ей ещё оставалось? На самом деле она была на грани того, чтобы умолять камердинера отвезти её в больницу, но струхнула — побоялась, что тот рассердится , и вообще ей ничего больше не скажет. С другой стороны, разве Тоджи не был прав? Чем она поможет, приставая к нему, умирая тут от беспокойства? Только душу себе бередит.        Тоджи ушел, и Рика, бессильная, проводила его взглядом, задыхаясь от тоски, густой, вязкой, переполняющей её сердце, тянувшееся к лучшему другу, который прямо сейчас был совсем один, уязвимый и беспомощный. Ей бы хватило лишь взглянуть на него, дать понять, что он не один, да и ему было бы приятно, что она пришла его проведать. Не только ей, но и ему бы сразу стало спокойнее, потому что Такахаси — он не говорил этого, но Рика знала, знала также хорошо, как свои собственные страхи — что больше всего на свете он боялся не того, что у него откажут ноги, а то, что его снова бросят, как много лет назад, наедине со страшной реальностью.         Прошли ещё сутки. В пять часов, Рика, отрешенная, задумчивая, вышла с дзюдо из додзё, спустилась по лестнице, и увидела, что хоть сегодня Катагири-сенсей отпустил их пораньше, её уже ждёт машина. Тренировка прошла не ахти — выполняла упражнения не то чтобы спустя рукава, но была не собрана и не выкладывалась на полную, как обычно. Сенсей это заметил, но сказать ничего не сказал.         Сев в машину, она поздоровалась с Тоджи, отвернулась и уставилась в окно. Небо весь день было пасмурным, и только к вечеру появился хрупкий, зябкий проблеск солнца сквозь облака. Когда они ехали в Кодокан, Рика спросила, как Такахаси и могут ли они на обратном пути заехать в больницу, но Тоджи буркнул что-то, толком не ответив.       Снаружи на дороге бурчали, грохотали мусоровозы, неслись мотоциклы, не успевая на зеленый, автобусы, набитые под завязку, седаны и внедорожники — воскресенье, люди возвращались с уик-енда. В какой-то момент она настолько ушла в себя, что не видела мелькавшие за окном улицы, мимо которых они проезжали, и не заметила, как машина остановилась на парковке перед больницей Кейо. — Рика. — услышала Рика голос Тоджи.         Встрепенувшись, она вынырнула из своих мыслей, моргнула, чтобы взгляд прояснился, поглядела через стекло, и как только увидела знакомое здание, сердце у неё подпрыгнуло. Какая волна радости по ней прокатилась — не передать словами. — Погоди. — Рика, дернув за ручку, попыталась выйти из машины, но Тоджи заблокировал двери.  — Тоджи-сан? — с трещинкой паники позвала Рика, не отпуская руку, вопросительно посмотрела на него через зеркало заднего вида. — Тоджи-сан, откройте!         Тот мучал её молчанием примерно секунд пять прежде, чем сказать:  — Операция прошла неудачно.         Это было как удар подзвдох. Во второй раз в жизни у неё чуть сердце из груди не выпрыгнуло — да и не только сердце, ей казалось, будто все её внутренности сжались в месиво и все попытались выскочить у неё изо рта. У неё закоченели руки и ноги, горло словно перехватило удавкой, дыхание сбилось. В глазах всё поплыло. На одну страшную, головокружительную секунду Рика подумала — всё, вот оно. Такахаси не выжил. Он умер. Он умер, и они приехали, чтобы забрать его тело. — К-как это? — выждав миг, и ещё миг, Рика разлепила побелевшие губы, выдавила два коротких слова. — Такахаси же не?…         Тоджи обернулся, посмотрел на неё, хмурясь.  — Что ты несешь? Разумеется, нет. Он жив.         На неё обрушилось такое облегчение, что Рика думала, потеряет сознание. Типун ей на язык!  — Я неверно выразился. — держа одну руку на руле, Тоджи сделал паузу, заглушил двигатель, и вновь заговорил: — Операция прошла, как планировалось, но возникло осложнение.  — Что случилось?! — Через несколько часов после операции у него резко поднялась температура, началась лихорадка. Ему сразу начали давать антибиотики, но состояние пока тяжелое. Какая-то инфекция. Вайшу-сан сказал, заражение в кости. — В смысле «инфекция»? Как это? Такахаси ничем не болел, я же его видела! Он до операции был совершенно здоров!  — Где-то в организме был очаг, иммунитет ослаб и... Не знаю. Сказали, что у детей порой случается такое осложнение после подобных операций, но как правило симптомы развиваются медленнее, а у Такахаси чуть ли не молниеносно. Насколько я понимаю, они сейчас борются с инфекцией.         Рика поджала мелко дрожащие губы.  — И что… что с ним теперь будет? — выдавила севшим голосов, тяжело сглотнув. — Его же вылечат? Он выживет?  — Выживет, — сказал Тоджи, — Ну, врачи на это надеются. Окончательно будет ясно в ближайшие дни.        «Что?». Она дёрнула головой, но так просто безжалостные слова оттуда не выкинешь. Рика загнанным взглядом заблуждала по салону.  — Такахаси пришел в себя? С ним можно увидеться? Я… — Рика запнулась, осознавая, что пребывает на грани истерики. Затем, изо всех сил стараясь держать себя в руках, твёрдо сказала: — Я хочу его увидеть.  — Такахаси сейчас в отделении интенсивной терапии, к нему не пускают. — качнул головой Тоджи. «Интенсивной?… Кого, что?». — К тому же, ты не его родственница.  — Пожалуйста, позвольте его увидеть!  — Ещё раз повторяю — нет. Никто не разрешит. — сухо отрезал тот.  — Пожалуйста! Вы же… Мы же приехали в больницу… Пустите меня к нему, я вас очень прошу, я знаю, Такахаси тоже бы этого хотел… — что… что она несет? «Тоже бы этого хотел?». Почему она начала говорить так, словно он уже мёртв?! — Тоджи-сан, сделайте что-нибудь, вы же можете, я знаю! — в отчаянии взмолилась Рика, вцепившись в ручку двери с такой силой, что у неё онемели пальцы. — Попросите Вайшу-сана пустить меня к нему! Хотя бы на минуту, мне больше не надо, просто увидеть его, я даже не буду подходить, если нельзя, только дайте увидеть Такахаси и сказать, что я здесь!          С плёнкой слёз на глазах Рика молилась про себя, чтобы ей удалось воззвать к его чуткости, и с надеждой смотрела на него через зеркало заднего вида, не отрывая взгляда. Тоджи с минуту барабанил пальцем по рулю, потом со вздохом потёр переносицу.  — Ладно, — в конце-концов, ворчливо отозвался он, и Рика услышала щелчок — с дверей снялась блокировка. — Попробую что-нибудь придумать, но ничего не обещаю.        Рика была готова кинуться к нему на шею в порыве благодарности, но Тоджи вряд ли бы это оценил.         Однако она оказалась совершенно не готова к тому, что было дальше.         Войдя в здание больницы, Тоджи отметил их посещение в регистратуре, после чего они поднялись на лифте на седьмой этаж, в отделение. Он сказал ей ждать в зале ожидания, а сам исчез за белыми створчатыми дверьми отделения с прозрачной верхней частью. По ощущениям, Рика провела в нём вечность, наматывая круги и томясь в мучительном ожидании, когда тот вернется, вздрагивая каждый раз, когда двери открывались, прислушиваясь к каждому просачивающемуся в зал звуку. Через какое-то время она уселась на диван-«облачко», обхватив голову руками. От недосыпа, голода и переживаний у неё разболелась голова. ТакахасиТакахасиТакахаси, только и билось у неё в черепе, как пойманная в банку муха, остервенело бьющаяся об стекло. Если б у неё была нэн-спомобность, которая исцеляет любые болезни!…       Силы небесные, о чем она сейчас думает?! Что за чушь! Какой ещё нэн? Рика обругала себя за то, что ей в голову лезут дюжие мысли.        Несколько раз она вскакивала с дивана, подходила к двери, вставала на цыпочки и, подпрыгивая, заглядывала в «смотровые окошки», но видела лишь суетящихся медсестер, санитаров, детей в больничных рубашках с родителями, кого-то везли на инвалидном кресле. В итоге ей пришлось вернуться обратно на диван, потому что каждый раз, когда дверь  распахивалась и выходил кто-то из медперсонала, её чуть не сшибало с ног, а раз створка ударила её по лицу, когда какой-то медбрат выкатывал каталку из отделения, везя её перед собой.         Настенные часы отсчитывали минуты. Рика вернулась на диван и сидела, уставившись в окно. Её буквально тошнило от густой ненависти к врачам в этих своих хирургических костюмах, которые толкались под окнами, курили, болтали по телефонам — как ни в чем не бывало, как и будто и не было над ними никаких людей, больных и умирающих, среди которых был и её друг. Наконец, Тоджи возник в дверях отделения, и Рика, сломя голову, чуть не поскользнувшись на вымытом кафеле, подлетела к нему.  — Вы говорили с Вайшу-саном? Он разрешил?!  — Разрешил. — только и сказал тот, не глядя на неё, и, махнув ей рукой, направился к лифту. — Пять минут. Не больше. Строго. Подходить к нему и трогать нельзя, — продолжил Тоджи, когда они спускались в лифте.         Шестеренки сцепились, дрогнули, и этаж за этажом, под мигание цифр лифт проехал до третьего, где находилось отделение интенсивной терапии. Показав пропуск, Тоджи зашёл через раздвижные двери, Рика поспешила за ним.        В отличие от отделения, где Такахаси лежал до операции, здесь было очень тихо, и от этой тишины было жутко. Они прошли длинный коридор с безликими палатами. Двери, идущие по одной стороне, были все прозрачные. Через них были видны аппараты с датчиками, измеряющие пульс, сердечный ритм, артериальное давление, которые тихо урчали и время от времени пикали, громоздкие койки, шкафы с инструментами, штативы с капельницами, от которых тянулись трубки, безликие медсестры в шапочках и в масках, проверяющие показания, врачи, и, хуже всего — пациенты, дети. Мельком увидев щекастого мальчугана без сознания, в горло которого была вставлена трубка, Рика поспешно отвернулась, чувствуя, как её накрывает паникой. Все эти палаты были похожи на камеры пыток.   — Стой здесь.         Тоджи отошел с кем-то поговорить. Рика оцепенело стояла у стены, не двигалась, пока камердинер не вернулся в сопровождение врача. Едва поглядев в её сторону, тот отвёл их к дальней двери, повернулся и что-то сказал Тоджи, но Рика его едва слышала — в ушах стоял звон. На секунду ей даже почудилось, что все происходящее один из тех жутких снов, от которых просыпалась, вся в поту.  — Пять минут, — Тоджи подтолкнул её, застывшую на пороге, в спину. — И на выход.         Дверь за ней с шуршанием закрылась. Рика сделала шаг. Окно было завешано  жалюзи, но было светло. Палата разительно отличалась от той, где лежал Такахаси до операции — пустая, неуютная, пропитанная запахом болезни и лекарств. Голые стены без бодрящих, мультяшных аппликаций. Ни телевизора, ни столов с пазлами и раскрасками, ни диванчика со столиком для посетителей. Только больничная койка, мониторы с показателями жизнедеятельности и капельницы.         Такахаси, весь опутанный проводами, не повернулся, когда она зашла в палату. Голова беззащитно покоилась на плоской квадратной подушке, от его локтя и запястья тянулись трубочки. Прооперированная нога лежала на специальной подложке, замурованная в лонгету.  — Такахаси, — позвала Рика, не подготовив выражение лица. — Это я.  — М, — неопределенно отозвался он, по-прежнему отвернувшись.         Рика открыла рот, но из неё не вырвалось ни звука. У неё будто отнялся язык от единственной фразы — «Это я». В воздухе повисло тягостное молчание. Через несколько мгновений она опомнилась.  — Я… я пришла тебя навестить. — жалко промямлила Рика. — Ты как?  — Нормально. — проскрипел Такахаси. Его голос звучал пугающе слабо, почти не слышно; в груди защемило от жалости, от нежности, от желания чем-то помочь, чем угодно. Забыв про запрет, Рика рванулась вперёд, к нему, но тут он, обернулся и так посмотрел на неё, что она застыла на месте.         Такахаси моргнул, и секунды между смыканием и подъемом век были подобны вечности. Измученный, бледный. Лоб покрыт влажной, испариной от жара, коричные глаза красные, воспаленные, под ними темнели нездоровые круги. В потухшем взгляде были шок и пустота —  дыра, образованная внезапно обрушившимся несчастьем, которая поглощала все вопросы, не выдавая ответов. Они глядели друг на друга. За всё время их дружбы, они с Такахаси всегда играли в гляделки — то было соревнование, проверка на прочность, повод для шуток. Но сейчас они вовсе не играли, сейчас все было не так, как надо, и когда Рика беспомощно отвела взгляд, шутить никто не стал.  — Я ничего не чувствую. В ногах. Вообще. И двигать ими не могу. Как отрезали.  — Прости… Прости. — зачем-то выдавила она, заламывая руки. — Мне очень жаль, Такахаси, но ты выздоровеешь, слышишь? Обязательно. Всё будет хорошо, тебя вылечат. Ты… Ты только не переживай… Я всё исправлю, обещаю.          На середине реплики Такахаси вдруг ожил. По его лицу рябью прокатилась судорога. Повернулся всем корпусом, вцепившись в ручку кровати. Его лицо выражало какие-то чувства, которые ему с трудом удавалось сдерживать. Рика никогда прежде не видела его в такой неподвижности. Белое лицо, но щеки горели, исушенные губы искусаны до ранок. Их глаза встретились, полыхнула огненная проволока. Ей хотелось обнять Такахаси, заверить, что всё будет хорошо, пошутить, чтобы поднять ему настроение, но что-то в его позе испугало её, и она не осмелилась подойти ближе, хотя её изболевшееся сердце буквально обрывалось. — Исправила уже. Зачем я тебя только послушал? «Тебя вылечат». «Тебя поставят на ноги»… Чушь несла, а я уши развесил и поверил. — отозвался он, и её как пощечиной огрело. — Надо было остаться в храме. Зря я тебя слушал. Я ведь знал, что всё так и закончится... Никак не могло быть со мной по-другому.  — Такахаси, не говори так… —  Я хоть с костылём, но как-то ходил, н-ногами шевелил, а теперь вообще, кажется, ходить не буду. — продолжал он, похоже, вообще её не слушая. Его дыхание было хриплым, болезненным, тяжелым, слышно, что говорил он с трудом. — Но ты, наверное, счастлива... Бедненький Такахаси. Теперь кроме меня он никому не нужен. Будешь нянчиться со мной, сколько влезет, как и хотела, пока не надоест.  — Что ты такое говоришь?! Я этого не хотела! — опешенную Рику бросило в холодный пот. Сердце замерло на середине удара, кровь отхлынула  от головы. В палате вдруг стало тесно. Воздух густо налился кровью, раскалываясь под лавиной злости. Отказываясь верить в услышанное, Рика приоткрыла рот, не в силах вдохнуть, не зная, куда деть руки, висевшие бесполезными плетями. Слышать эти слова от того, кому она желала здоровья и долгих лет так, как себе не желала, было больно. — Я… Я никогда не…         Не обращая на неё внимание, Такахаси попытался дотянутся до чего-то, что стояло внизу, возле койки, но из-за слабости плохо удерживал равновесие и чуть не свалился вниз, перевесившись через боковое ограждение. Рика кинулась к нему.  — Не подходи! — крикнул Такахаси. — Уйди отсюда.        Похоже, он был совершенно не в себе. Вдруг его плечи задрожали, и он  зарыдал: громко, по-детски безутешно. Будто наступил конец света. Будто не осталось никакой надежды, и всё отныне будет только так — плохо. Слёзы текли у него по щекам, хлюпали вместе с соплями. Её всю пробрало. Рика ждала, что мир сейчас разлетится вдребезги, но он только подергивался у неё перед глазами сквозь пелену. — Я… такой… из-за тебя… Это ты во всем виновата! Всё из-за тебя!         Такахаси плакал, подвывая, скрючившись в комок на койке, отвернувшись от неё. Было так страшно. Её душил ужас. Рика, растерявшись, стояла, не зная, что делать. Пот тёк с неё градом. Слишком огромна, слишком реальна была её паника.  — Убирайся! Убирайся отсюда! Пошла вон! Ты мне не нужна!         Рика не увидела, кто зашел в палату, толком не помнила, как её выпихнули из неё, как перед носом закрылась дверь. Говорят, самые сильные эмоции выражаются прекращением движения, «тишиной» позы, и Рика, омертвев,  застыла перед дверью, не в силах дышать. До ушей доносились всхлипы, сдавленные рыдания, слушать их было невыносимо. Душу словно сжали в кулаке, в груди всё болело.        Тоджи стоял в коридоре с врачом, они о чём-то беседовали. Рика добрала до них, двигаясь, как те зомби из тех ужастиков, от которых сходил с ума Нацуки, нога за ногу. Вокруг разлилась безвоздушная пустота, оглушительная, как после контузии.  — …боюсь, что это остеомиелит.  — Не пойму?  — Остеомиелит. Заражение кости.         Остео… Нет, не важно. Такахаси поправится. Конечно, поправится и встанет на ноги. Но внутри у неё жучком копошился страх: что, если не поправится. «Заражение костей» звучит слишком серьезно. Что если всё будет только хуже?  — Вайшу-сан.         Доктор замолк, повернул голову, увидел её.  — Что с ним?         Пауза — долгая пауза.  — Инфекция. Пересаженные мышцы из-за неё не приживаются. Беда в том, что Такахаси ещё не успел восстановиться после операции, и бактерии в ослабленном организме... — доктор осёкся. — Такахаси мальчик крепкий, он выкарабкается. Шансы у него есть.  — Вы можете это пообещать? Вы можете поклясться своей жизнью, что он выздоровеет?         Рика так пристально всматривалась ему в лицо, что тот понял — ему следует тщательно подбирать слова.   — Я не могу дать подобного обещания. Мы делаем всё что в наших силах. — доктор собирался положить руку ей на плечо, но девочка повела плечом.  — Спасибо… Что честно…  Не надо давать невыполнимых обещаний, — выдавила Рика, но не ясно было кому: то ли доктору, то ли самой себе.        Сырой, промозглый воздух смешивался с выхлопными газами; на парковке было нечем дышать. Рика залезла в машину, обескровленная до последней капли, в уверенности, что Такахаси теперь её возненавидел. На сердце у неё было так тяжело, что оно готово было вот-вот лопнуть. Шум дорожного прибоя еле слышно шуршал в ушах. Ливень иссяк, дождь теперь лишь слабо накрапывал, в прорехах между серыми тучами сквозило чистое небо. Рика сдерживалась, как могла, но воздух уходил из легких, распирая ребра. Всю дорогу до поместья она молча сотрясалась в слезах. Тоджи поглядывал на неё в зеркале заднего вида, словно не мог решить, успокаивать ли ему «эту девочку-ревушку». Но нет. Решил её не трогать.         Захватив сумку с кэндоги, Рика вылезла из машины, пошла в дом. Голова шла кругом. Ощущая плотный комок, стоящий в горле, Рика знала, что если пойдет в свою комнату, то как только закроет сёдзи, то сразу же разревется. Нет. Плакать нельзя, толку от слёз — ноль. И легче не станет, и беда не пропадёт. Всю прошлую осень заливалась слезами —  разве что-то изменилось? Что, родные воскресли? От рыданий Такахаси выздоровеет?         Набрав полную грудь воздуха, Рика выдохнула, сняла сандалии, пошла к лестнице. Нужно на что-то отвлечься, на что угодно, и потом подумать, что делать дальше. Именно. К понедельнику ей нужно написать сочинение по «Сердцу» Нацумэ. Рика упорно направила свои мысли в сторону книги, изо всех сил пытаясь думать только о том, что напишет в сочинении, но отвратительные воспоминания о том, что произошло в палате, то и дело вспыхивали у неё в голове, но не думать об этом всё равно, что пытаться не обращать внимание на больной зуб — только о нём и думалось.          И у судьбы, похоже, были на неё другие планы, потому как из-за поворота к ней навстречу Яцуя.         Руки непроизвольно сжались в кулаки. Он шёл с парнем, которого Рика ещё ни разу не видела, таким же выхоленным, как и Яцуя: с волнистыми волосами каштанового цвета, перекинутыми на бок, в кожаной ветровке, мешковатых джинсах, дизайнерские кроссовки поскрипывают при каждом шаге. Оба увлеченно трепались-гоготали между собой. Подросток, увидев её, глянул на неё безо всякого интереса и отвернулся. Проскользнуть в свою комнату другим путем уже никак не получится — они уже её заметили, и Рика, упрямо глядя перед собой и пошла прямой дорогой к лестнице. Проходя мимо, в последний момент она замедлила шаг, чтобы  поклониться. Ей очень не хотелось этого делать, но вспомнив встречу с Яцуя и Кига на мосту через пруд, в ней загорелась надежда, что, увидев поклон, он не обратит на неё внимание и пойдет своей дорогой.         Но разве Яцуя упустит шанса сделать гадость? Конечно, нет — его мерзотная натура не позволит. Глупо было даже и думать. Он окликнул её, когда ей оставалось до лестницы буквально пару шагов:  — Эй, уродина! Я слышал, у калеки после операции совсем ноги отказали, это правда?         Рика, не обернувшись, проигнорировала его, хотя ей стоило это колоссальных усилий.  — По мне так этот исход был ожидаем. Сам факт его существования ошибка природы, не стоит теперь этого отрицать. — Яцуя хохотнул. — Мы с Канае на прошлой неделе, когда его отправили в больничку, мы делали ставки, кто из вас свалит из Тансена первым. Угадай, на кого она поставила? На твоего увечного. Веришь или нет, но я был реально удивлён — видимо, Канае считает, что из-за Гирей-сана ты протянешь чуть дольше, чем этот инвалид. И слушай, ведь не прогадала! Стоит отдать должное её интуиции. Теперь я подумываю поспорить на то, хватит ли тебя ещё на месяц. Или ты собираешься свалить вслед за ним?         Подросток рядом с Яцуя захихикал, то ли поддерживая оскорбительный спич, то ли желая угодить. Рика остановилась, занеся ногу над ступенькой. Этот смех — тупой, наигранный — совершенно лишил её самообладания.  — Пошёл ты в жопу, — прошипела Рика.       Яцуя замер, подняв брови. Воздух густо налился напряжением. Восприятие резко обострилось, и это подсказало ей, что сейчас она способна ввязаться в любую драку. С чего начать? Нахаркать на него? Или плюнуть ему в рожу? — Повтори, что вякнула?  — Что слышал, дебил! Меня зовут Рика. Не уродина, не подкидыш или ещё кто. У меня есть имя. Или у тебя с запоминанием туго?  — Фига мелкая борзая. — хохотнул его приятель.        Яцуя посмотрел куда-то над её головой. Его глаза потемнели — зрачки расширились от возбуждения.  На его лице появилось выражение, недвусмысленно говорящее о том, как сильно ему хочется оторвать ей голову, и как он еле сдерживается, чтобы этого не сделать. Потом он глубоко вздохнул и вдруг говорит:  — Ты думаешь, я тупой и не догадался, что змею ко мне в комнату ты подкинула из-за той девахи-служанки? Ты просто нечто, уродина. Ты из принципа выбираешь себе друзей из самых убогих? Инвалид, чамарское отродье, кто следующий?  — Нет, придурок, ты и вправду тупой. Тебе Канае об этом сказала. Ты бы сам ни за что не дошел бы до этого своими слабоумными мозгами. Что, страшно было? Скажи спасибо, что не сдох. Слышала, как ты визжал на весь дом, как трусливая девка. Не обмочился случайно со страху? — Тебе конец, тварь. Только попробуй заснуть ночью.          Рика пропустила оскорбление мимо ушей. — Давай, приходи. Не забудь прихватить с собой свою подружку, пусть посмотрит, как я из тебя всю дурь выбью.         Глаза у него расширились, налились кровью.  — Ты, гребанная шваль… Совсем страх потеряла?!  — Потеряла. — Рика судорожно выдохнула. — Хочешь проверить?          Несколько секунд, пока висела тишина, они стояли неподвижно, сверля друг друга взглядами, готовые друг друга уничтожить. Парень рядом с Яцуя переводил с одного на другого ошалелый взгляд — непонятно было, то ли он испугался, то ли не ожидал, что какая-то малявка осмелится наехать на его приятеля.  — Ты же понимаешь, что сегодня вечером ты соберешь свои манатки и отправишься в ту выгребную яму, из которой тебя вытащили, да?  — В таком случае терять мне уже нечего. Давно хотела сказать, что меня от тебя тошнит. Ты ничтожный и трусливый подонок, который чуть что цепляется за мамочкину юбку. Хинамори-сан ведь соврала господину Гирею. У тебя нет зеленого пояса. У тебя вообще нет никакого пояса. Если бы ты действительно занимался дзюдо, то не убегал бы в слезах от девятилетки, которой проиграл в драке. Она просто не хотела, чтобы Гирей-сан узнал, что ты лгун. Но он об этом знает. А если ты хоть пальцем ещё раз тронешь Морену-сан, в следующий раз я тебе змею так глубоко в глотку засуну, что она у тебя из другого отверстия вылезет.        Уши у Яцуя покраснели. Молчание таким плотным, что казалось, Рика слышала звук «мм» — так гудят рельсы, когда поезд еще очень далеко, но неумолимо приближается.       Сделав рывок вперёд, он толкнул её в грудь, заставляя попятиться, после чего попытался схватить за волосы, но она обернулась и широким взмахом ударила его руку, отбрасывая от себя. Быстрее, чем ей удалось отскочить, Яцуя наотмашь врезал ей кулаком в висок. В ушах зазвенело. Её повело в сторону, но ей удалось устоять на ногах. Приятель Яцуя крякнул, зачем-то отскочив назад с вырвавшимся «Ни хрена себе!».       Спустя несколько секунд пронзительной, вышибающей слезу боли, Рика вызверилась так, что в глазах потемнело. Яцуя навис над ней шакалом, замахнувшись, но она успела развернуться и с размаху ударила его в ухо. Тот, вскрикнув, отпрянул от неё, зажав ухо; Рика поворачивается со сжатой рукой, чтобы впечатать ему в нос, чтобы кровь пошла, чтобы вообще остался без носа, а потом врезать ему в челюсть, до крови, вырвать ему руки, приложить его головой об пол, пока он не повалится ничком и будет валяться в ногах, умоляя о пощаде… Как же злило. Стоило переломать ему ноги, чтобы посмотреть, как он будет ползать на карачках, тянуть за собой свое убогое тело, как червь, пытаясь подняться, но у него бы ничего не получалось. Понял бы он тогда, каково это — быть слабым? Понял, куда бы делся. Стоило лишь представить – и уже было не остановиться. И ей было невдомёк, что эти желания уже не были не праведным гневом.         Кто-то схватил её за руку. Прежде, чем Рика обернулась и увидела, кто стоит за спиной, она заметила, как Яцуя застыл, как лицо его побелело. Он хоть и стоял совсем неподвижно, но она раньше никогда не видела, чтоб он кого-то так боялся. — Что тут происходит?         Её запястье сжимал Канаме. Рика даже не представляла, как выглядела со стороны. Вид у неё, наверное, был отчаянный — красная отметина от кулака, кровь в углу рта, застывший  взгляд.        Канаме посмотрел на Яцуя, потом на неё. Их глаза встретились. По спине у неё прошёл холодок. Под колким, режущим взглядом нависшего над ней мужчины Рика почувствовала, как ноги слабеют и подкашиваются. За последние недели она несколько раз оказывалась в таком состоянии, когда голова кружилась от страха, почти ужаса, и сейчас был один из этих моментов. — Захотели устроить драку? — спросил он, теперь не сводя глаз с сына. Его голос хлестал точно плеть. Рука у неё онемела, мясистые пальцы больно впивались в кожу, но она не смела и шелохнуться.  — Нет, отец. — вся бравада и злобность при появлении отца сдулись без следа — Яцуя стоял, в упор уставившись в пол.  — Тогда, может быть, скажешь, почему эта девчонка собиралась тебя ударить?  — Мы… просто дурачились.  — Вот как?        Канаме разжал пальцы и отпустил её запястье — Рика уже выдохнула от облегчение, но потом заметила, что все смотрят на неё, и поняла, что Канаме обращается к ней. Желудок завязался узлом, мысли в голове носились крачками. Чего ждать от Хинамори Рика ещё могла прикинуть: если не будешь держать рот на замке, то последуют угрозы, пощёчины и унизительные просьбы о прощении на коленях. Но что с ней сделает его отец Рике знать не хотелось.  — Отвечай. — потребовал мужчина.        Чувствуя удушье, Рика проговорила: — Простите, господин… Мы с Яцуя-куном немного заигрались. Я не хотела его бить, только стукнуть понарошку. Он… — бросив взгляд в сторону. «Не дай Бог ты рот откроешь! Прибью!» — Яцуя-кун занимается дзюдо, как и я, и я попросила его показать мне пару приёмов, потому что у меня скоро экзамен на белый пояс… И ваш сын согласился мне помочь. Поверьте, Канаме-сан, мы не собирались драться. — её взгляд метнулся к нему. — Правда, Яцуя-кун?         Яцуя стоял и пялился на неё. «Ну давай же, тормоз!» взвыла Рика.  — Да, — его голос звучал охрипшим. — Именно так. Не собирались.         Бездарное вранье, на которое Канаме, разумеется, не повёлся. Рика испугом увидела, что его взгляд стал ещё более тяжелым.  — Иди куда шёл. — проскрежетал тот. — Живо.        Канаме схватил сына за руку, развернул спиной и толкнул в сторону двери — видимо, не пожелал тратить на них своё время и разбираться. Когда отец отвернул голову, Яцуя на ходу обернулся на неё через плечо, провел пальцем по горлу. Потом мужчина повернулся к ней — солидный, основательный, чисто выбритое, непроницаемое лицо, безупречный узел галстука под тяжелым подбородком. Серый костюм сидел на нем великолепно, штанины идеальными складками лежали на черных, начищенных до блеска туфлях — управляющий банком, влиятельный и властный человек. Люстра над головой светила слишком ярко. Тревога усиливалась. — А ты, — сделав паузу, он скользнул по ней взглядом, задержавшись на лице. Рика попыталась спрятать свой страх. — Не нарывайся. — Да, господин.         Рика поклонилась. Канаме молчал, и до неё дошло, что надо уходить — сию секунду, но тот её окликнул: — Подойди сюда.        Не зная, чего ждать, она подошла.   — Мой сын тебя обижает?          Услышанное поразило её — так много мыслей пронеслось в её голове, что Рика, зная, что просто обязана опустить взгляд, продолжала таращиться на него. — Нет, господин Канаме.         Канае протянул к ней руку — явно не для того чтобы ударить, но Рика дернулась.Чем дольше она находилась с ним рядом, тем более пугающим он казался. — Я слышал, как вы с ним подрались в пруду. Ты подбила ему глаз, потому что он собирался тебя утопить… Смотри на меня. — Рика отвернулась. Канаме снова протянул руку, грубо повернул её лицо к себе подбородок. Короткие толстые пальцы с жесткими волосками на фалангах держали её челюсть, словно железный капкан. Вся комната медленно пульсировала. — Это правда?  — Н-нет. — Так он тебя не обижает?  — Нет, Канаме-сан, — соврала Рика, надеясь, что звучит также убедительно, как Годжо.  — А моя жена?         К чему все эти вопросы? Чего он добивается? В взгляде его сизых глаз проскальзывал какой-то вялый интерес, будто он словил в капкан неведомого зверька и пытался понять, что попало ему в руки. — Хинамори-сан строга ко мне, но справедлива. Её советы мне очень помогают. — соглала Рика, и удивилась, что произнесла эту ахинею не моргнув и глазом.  — Правда? И что же моя жена тебе советует?         Её нервная система была настолько выжата, что ей едва удавалось справляться с собой. Рика не отвечала. Устав от её молчания, мужчина отпустил её и выпрямился.  — Уходи.        Тот проследил за тем, как она дошла до спортивной сумки, валяющейся возле лестницы, и подбирает её — Рика чувствовала его взгляд на своей спине. Руки у неё  тряслись мелкой дрожью, пока поднималась по ступенькам, уговаривая себя на оборачиваться.         Встреча с Канаме ещё какое-то время баламутила её сознание, но потом вновь целиком и полностью её мыслями завладел Такахаси.        Рика ходила туда-сюда в стоячей тишине комнаты, сквозь лужи теней и света пронзительных лучей солнца, проникающих через окно сквозь грозовые облака. Через какое-то время села и уставилась на шахматную доску, чувствуя себя так, будто вот-вот сорвется в пропасть, будто смотрит не на доску, а в бездну.  Часть лучей пронзали вазу из кусочков лазурного стекла, стоящую на подоконнике, и тот рассыпался на сотни бликов, пляшущих по стенам. Один из них попал в банку с маримо, стоящую в теньке — мохнатый комочек плавал под самой крышкой, будто хотел пробить себе путь на волю. Рика подошла к банке, взяла её на руки. Покрытый пузырьками маримо прилепился к стеклу. Она постучала по стенке пальцем, но шарик отпрянул от попытки вторжения и отплыл на дно банки, подальше от неё.  — Прости, малыш. Всё получилось не так, как мы задумывали. — прошептала Рика, погладила банку, не зная, к кому именно обращается, чувствуя, как у неё вновь наворачиваются слёзы на глазах.         Краешком сознания, ответственным за разумность, Рика понимала, что её вины не было, и Такахаси обошёлся с ней несправедливо. Если уж на то пошло, его подвёл дурацкий доктор Вайшу, подвёл его отец, подвели врачи и медсестры, которые недоглядели за ним в больнице, когда ему было четыре, из-за чего он подцепил полиомиелит, подвела мать, которая не смотрела на дорогу, и в машину въехала фура, которая убила её на месте, а ребёнка сделала калекой на всю жизнь. Но всё равно Рика сгорала от отчаяния и вины, которая сжимала её внутри, где-то в самой середке существа. В ушах звучали собственные обещания и заверения уверенным, всезнающим тоном. С чего она была так уверена, что операция не может закончиться неудачно? Нет, вина её есть — она обнадёжила Такахаси, заставила поверить, оживила надежду, с которой он давным-давно расстался и жил себе, смирившись и ничего не ожидая, а потом эту надежду разорвали в клочья, и его лишили даже того немного, что оставила ему болезнь.  Такое же гадкое чувство охватило её в тот день перед отъездом в Тансен, когда Рика, слушая в трубке голос Ренджи, поняла, что он перерубил последний швартов между ними, отдав её на волю всевластного прилива судьбы. Что если Такахаси никогда больше не встанет на ноги и ему придется всю жизнь провести в инвалидной коляске? Рика оцепенела. По спине поползли мурашки, её бросило в пот. Что тогда делать? Что с ним будет? Как он будет жить? И где?         Рика снова села, потом встала, не в силах усидеть на месте, подошла к окну, вернулась обратно, прибрала разбросанные по комнате вещи, сложила книги на столе, беспокойством закалывая саму себя. Трепка нервов не кончалась — когда-нибудь она её и прикончит. Злобно глядел на неё самурай с обложки  «Горин но сё». Даже мебель казалась несоразмерной, больной. Был ли способ привести всё в норму? Она чувствовала себя неудачницей, которая только всё портила и всех подводила: Такахаси, Сейширо-сана, господина Гирея. Мысли метались, сердце билось так сильно, что сил никаких нет, звучит в голове голос Такахаси, его горькие всхлипы, будто жизнь кончена и никогда в ней больше не будет ничего хорошего.         Рика бросила взгляд на маримо. Вода в банке была мутной — по всей толще плавали какие-то разлохмаченные зеленые кусочки и волоски. Как сразу не заметила?  «Надо поменять воду» — пришла ей в голову мысль, и Рика с радостью схватилась за то, что обещало простые, механические действия, на которые можно было отвлечься, потому что сидеть без дела было невыносимо.         Прихватив с собой пузырек с солью, Рика вместе с маримо направилась в ванную. Поставив соль на край раковины, она открыла крышку банки, выловила «питомца» рукой, положила его возле крана, выплеснула из банки грязную воду, достала из шкафчика фильтр, который оставила Морена специально для смены воды. Тщательно промыв банку с мыльной водой, выскребла щеткой остатки водорослей на стенках, сполоснула, положила в неё маримо и залила чистую воду, после чего повернулась, чтобы поставить банку с маримо на пол и нечаянно смахнула пузырёк с солью.        Хрусть!       Вздрогнув, Рика зажмурилась — звонкий грохот полоснул по издёрганным нервам. Сквозь слипшиеся ресницы её взгляд опустилась на пол. Осколки от разбитого пузырька с солью разлетелись по всей ванной. Опустившись на четвереньки, она ползала по полу, подбирая стёклышки и складывала один за другим к себе в ладонь, согнутую как черпак. Наклонившись под раковину, чтобы подобрать оттуда залетевший осколок, Рика нечаянно сжала руку и шикнула от боли — стёклышки впились в ладонь. Из глаз у неё брызнули слёзы. Прикусив губу, Рика разжала ладонь — кровь чёрными монетами падала на полутемную древесину. Её взгляд смотрел то в угол, то в потолок будто бы ждала, что откуда-то сверху придет помощь, кто-то спасет её. Странно, но боль принесла с собой облегчение — отрезвляющее, встряхнувшее её. Каким-то образом боль привела её в чувство и помогла сосредоточиться. Дзисай-сенсей учил, что нужно быть готовым к боли, что та может настигнуть в любой момент, но этот урок она никак не могла усвоить — ни в физическом, ни в душевном смысле.       «Так или иначе, Такахаси сейчас намного хуже, чем тебе» — сказал ей беспощадный внутренний голос, и Рика устыдилась того, что посмела подумать о себе.       «Всё образуется. Всё образуется, вот увидишь» — говорила себе Рика, то ли себя в этом убеждая, то ли посылая мысленные сигналы Такахаси, но, даже пытаясь бодриться не могла заглушить гнездившуюся в сердце тревогу. Зажав в руке маримо, подросший за полгода одновременно с тем, как крепла их дружба, Рика прикрыла глаза — веки у неё были красные, почти кровавого цвета. Не в её характере было торговаться, но теперь именно это она и делала — торговалась с кем-то или с чем-то, во что, как оказалось, верила. Она обещала быть терпеливее, быть послушнее, быть благодарнее, меньше ныть, не быть эгоисткой, не думать о себе, больше стараться, только бы Такахаси выздоровел. Вайшу-сан сказал, что паралич может пройти. Что так бывает, организму нужно время. Время, время…        Наполнив банку водой, Рика  Намочив салфетку антисептиком, Рика принялась тереть рану на ладони, и у неё сперло дыхание — боль была оглушительной. Скоро из-за слез она перестала видеть. Закусив щёку, она туго перевязала ладонь и обрезала бинт. Кровь скоро просочилась сквозь повязку — вызывающий красный круг на белом фоне. Промытые раны горели как в огне.       Взяв банку с маримо, она вернулась в комнату, и только успела поставить её на подоконник, как ней без стука кто-то зашёл. Рика обернулась — Жердь. — Иди за мной.        «Наверное, Яцуя настучал Хинамори» — подумала Рика с безразличием. Ещё несколько дней назад её бы охватила паника, но сейчас внутри была тишина, как в пустом зале.       Спустившись вниз по лестнице, Рика следовала за Жердью по коридору в восточное крыло поместья, гадая, куда её отведут, чтобы решить её судьбу, и в то же время размышляя о том, насколько плохи её дела. С ними был Канаме, поэтому у Яцуя не выйдет существенно испортить ей жизнь. С другой стороны, до того, как появился его отец, Рика послала того в место, куда отпрысков родовитых семей обычно не посылают, и обещала выбить из него всю дурь, и был свидетель, который слышал всё от первого до последнего слова. В этот раз Рика почти не сомневалась, что у Гирей-сана кончится терпение на все её кляузы с Яцуя.       Один очаг пожара протягивал руку другому, и они сливались в единое море пламени. Боже правый, эти драки Ишиды с Нацуки! Они лупасили друг друга, и ни одному из них и в голову не приходило, что можно сдаться или попросить прощение — лучше ходить с разбитой губой или фингалом под глазом. Когда они дрались с Нацуки, пусть и не всерьез, тот всегда говорил — давай сдачи. Если кто-то с тобой плохо обращается, бей в ответ, ещё сильнее. Возможно, если бы она не росла со старшими братьями, если бы в ней не развился склад ума девчонки-сорванца — коли мальчишка ударил тебя, сразу отвечай! — может быть, если бы тогда на мосту через пруд тихо бы разревелась, поклонилась и попросила прощения, то до этого бы не дошло.       Самое время думать, как вымаливать прощение, но у Рики не было на это никаких сил, ни желания защищать себя и бороться с Хинамори. Чего уж теперь посыпать голову пеплом… Чувствуя себя вконец разбитой, Рика подумала о том, что жизнь в Шинкогёку хоть и не была сказкой, но тут на каждом шагу ей приходится слушать о своём уродстве, нищете, сиротстве, о том, что ей никогда и ничего не достанется легко. Рика убеждала себя, что это ничего не значит, что трудности только закалят её характер, сделают её сильнее, что она им всем ещё покажет, но убеждать себя с каждым разом становилось всё сложнее, потому что не понимала, чем заслужила подобное отношение. Своим существованием? Знакомое чувство… Совсем не вовремя ей вспомнился отец — тот испытывал к ней отвращение только за факт, что она посмела родиться. Неприятно было о нём думать, но это позволило ей кое-что понять: тяжело бороться с ненавистью, у которой нет причин.        Не о том сейчас думает. Вернувшись в реальность, Рика огляделась вокруг и поняла, что Жердь ведет её в сторону гостиной, где собирались члены клана Йонебаяши перед ужином. Вряд ли провинившихся воспитанников ведут на эшафот в то место, где люди отдыхают и приятно проводят время?       Нет. Это лишь попытка себя успокоить.        Жердь замедлил шаг перед искусно расписанным фусума на шёлке с картинами в жанре сики-э, раздвинул его, зашёл внутрь. Поклонившись, он что-то буркнул и отошел в сторону, впуская её.        Переступив порог гостиной с опущенным взглядом, как по этикету, Рика сделала несколько шагов, подняла его — и застыла с выпученными глазами, превратившийся в камень.       В центре комнаты стояла Шиота Йонебаяши.    — Здравствуй, Рика. — Шиота наклонила голову, приветствуя её кивком.  — Шиота-сама… — замешкавшись, пролепетала она. На секунду Рика даже подумала, что одержима ками. — Здравствуйте. — Потом, спохватившись — голова на миг позволила телу оцепенеть и позабыть о манерах — поклонилась настолько глубоко, насколько могла. Страха не было — камню страшно не бывает, но растерянности хоть отбавляй.        Даже в полусогнутом положении Шиоте было видно — воспитанница клана пребывала в полном замешательстве. Когда девочка выпрямилась, женщина посмотрела ей в лицо, скользнула по нему изучающим взглядом, пока не дошла до глаз. Господь милостивый… Глаза-шторм, грозовое небо, крепчающая буря, но в них — крушение.  — Я бы хотела с тобой поговорить. Ты не против?         «Поговорить? О чем?» — тупо подумала Рика, не сводя с неё взгляда.       Где-то совсем рядом слышалось дыхание Жерди. Ей было очень неудобно говорить с Шиотой в его присутствии. Хоть она и не знала о цели визита госпожи, ей всё равно не слишком хотелось, чтобы тот находился в гостиной. Жердь был ей противен с самого первого дня, он вечно таращился на неё с такой жгучей  неприязнью, будто она что-то дурное лично ему сделала.         То ли Шиота заметила, как Рика покосила в сторону Инада неуверенный взгляд, то ли ей самой не особо хотелось беседовать в его присутствие — и бросила:  — Оставь нас.         Жердь поклонился, лишь слегка прогнувшись в пояснице, совсем не так, как Гирей-сану, при виде которого чуть ли не переламывался надвое, стремясь выказать почтение, и выскользнул из гостиной.        Воцарилась тишина. Прошло несколько секунд.  — Я сказала: оставь нас, — повысив голос на полтона, повторила Шиота, по-прежнему спокойно, но с нажимом, будто ребёнку, который не понимает с первого раза.        Удаляющиеся шаги. Рика аж поперхнулась воздухом. Он что, серьезно стоял за сёдзи и внаглую собрался подслушивать?              Потная и взбудораженная, Рика опустилась на дзабутон и сложила руки на коленях. Пока Шиота преклоняла колени на подушку, с неуловимой элегантностью придерживая складки кимоно, и достала веер, Рика исподтишка разглядывала её. Вблизи госпожа выглядела ещё ослепительнее… Перемежающийся узор из оливковых ветвей и парящих фениксов из нитей цвета обожженного золота на тёмно-синем фоне кимоно подчеркивал белизну кожи, широкий жесткий пояс оби туго стягивал его на талии. Её прическа выглядела безупречно. Прямые волосы с платиновым отливом распущены и аккуратно подстриженные вокруг лица, украшены тама-кандзаси. Несколько сереброволосых прядей были выпущены так искусно, что, спадая на уши, наводили на мысль о трепещущем в волосах ветерке. В её осанке виделась стать и сила духа. Яркая женщина с красотой, способной цеплять взгляды, с которой нельзя общаться пренебрежительно — только с уважением.        Оторвав взгляд от Шиоты, Рика увидела ещё одного человека, мужчину, неподвижно стоящего за её спиной у окна с отсутствием выражения на лице. По его внушительной, могучей комплекции и бдительному взгляду она предположила, что этот человек из личной охраны Шиоты.  — Это Масуда. — сказала Шиота. —  Не бойся его. Ему вверена моя безопасность.  — Я вам чем-то угрожаю? — спросила Рика, повернувшись к ней.  — О, нет, Рика. Ты — нет, — отозвалась Шиота, обмахнувшись малиновым веером с изображением стрекоз; её улыбку она ни во что не могла растолковать. — Но если в его присутствие тебе некомфортно, я могу попросить Масуда подождать снаружи.  — Нет-нет, — Рика замотала головой, сжимая губы. — Не нужно. Простите, э-э… Шиота-сан… о чём вы собирались со мной поговорить?         Шиота благожелательно посмотрела на неё:  — Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты спасла жизнь моего сына.        Теряясь в мыслях, Рика не ответила, но понимала —  промолчать будет невежливо, поэтому произнесла:  — Надеюсь, с мальчиком всё в порядке.  — Всё хорошо, слава ками, Мареношин не пострадал и сейчас совсем здоров. Отделался легким испугом и несерьёзным насморком.  — Это хорошо… — пробормотала Рика, негромко, но искренне, от чистого сердца, продолжая сидеть в недоумении, потому что ситуация никак не прояснилась. Шиота приехала, чтобы сказать ей «спасибо»? Нет, приятно, конечно, но неужто та и впрямь тащилась из Уракамэ в такую даль только для этого? Её чуть не заколотил истеричный смех, настолько всё было нелепо, настолько абсурдно. Благодарность не изменит её отношение ни на йоту — Рика по-прежнему ощущала в себе обиду и какую-то сердитую горечь за то, что из-за неё превратилась в изгоя.         Ей хотелось узнать, почему женщина попросила сохранить спасение её сына в тайне, и открыла рот, чтобы спросить, как вдруг та сложила веер одним движением кисти и взглянула на неё уже по-другому, куда более серьезно.  — Думаю, ты не совсем понимаешь, насколько я тебе благодарна. Мой сын мог утонуть и погибнуть, но ты, рискуя собой, вытащила его из пруда. Он жив благодаря тебе. Ты спасла жизнь моему сыну. Не хватит никаких слов, чтобы выразить признательность. Я у тебя в неоплатном долгу.  — Я… — Рика жевала слова. — Шиота-сан, не говорите так. Какой ещё долг? Да что вы… Нет, ну правда… Я рада, что мне удалось ему помочь, но, если честно, я думаю, мне просто повезло, ведь я и плавать-то не умела. — сказала Рика, и тут же подумала: что-то уж больно часто у неё стали происходить истории в водоёмах — то в пруду, то в озере. — Не умея плавать, ты бросилась в пруд? — переспросила Шиота, глядя на неё уже в упор.        «А что мне ещё оставалось?» — чуть не ляпнула Рика. Как будто у неё был выбор!  — Побеги я за помощью, мальчик бы точно умер. — сказала Рика. — Но и ты могла утонуть.  — Могла бы. Но ведь не утонула? — Рика криво улыбнулась. — Зато плавать научилась. Нет худа без добра.         Шиота ничего не ответила. В следующий момент произошло то, чего она никак не ожидала, ни в каком из тех раскладов, которые проигрывала у себя в голове — женщина отложила веер рядом и (!) поклонилась, опустив голову до самого пола, как перед тем, кто выше её по статусу и рангу, как будто Рика была её госпожой.         Рика оцепенела, вытаращившись на Шиоту. Убедившись, что глаза её не обманывают, она в ужасе вскочила с подушки и бросилась поднимать её с колен.  — О боже, госпожа, что вы делаете?! Встаньте, пожалуйста! Не надо мне кланяться! Шиота-сан! — Рика металась, не зная, можно ли её коснуться, с какой стороны подобраться, чтобы поднять и прекратить эту ересь. — Ш-Шиота-сан, я вас прошу! — но та и не шелохнулась, не подняла склоненной головы, не оторвала рук от земли. Это уж чересчур! Ей было невыносима каждая секунда, что женщина стояла перед ней на коленях. «Зачем ей кланяться передо мной?! Так вообще можно делать члену высшей касты?». Можно или не можно — без понятия, но это происходило, Шиота кланялась ей. — Ох, ну пожалуйста, мне жутко неловко. — промямлила Рика в отчаянии, красная, как помидор: — Шиота-сан…        Шиота, наконец, подняла голову и села, расправив широкие рукава. Золотые нити в её кимоно поблескивали при каждом движении.  — Ты примешь мою благодарность? — спросила Шиота, глядя на неё полным невозмутимой серьезности взглядом.  Рика замотала головой: нет, нет, нет.  — Шиота-сан, я никак не могу её принять. Вы мне ничем не обязаны и благодарить меня совершенно не за что… Любой бы сделал на моем месте тоже самое.        Глядя на неё, Шиота наклонила голову, но теперь почти улыбалась или, по крайней мере, на её лицо собиралось проступить какое-то выражение. Но так и не проступило. Рика не представляла, о чем она думает, пока женщина не сказала: — Боюсь, ты ошибаешься. — выдержав паузу, Шиота продолжила. — Ты, наверное, не понимаешь, почему я просила тебя и твою наставницу никому не говорить о том что произошло с Мареношином, и гадаешь в чём причина. Никто всё ещё не знает?         Рика, навострившись, подобралась. Шиота заметила, как глаза девочки сверкнули. Это было как бы не то лёгкое неспокойствие не то опасение.  — Нет. Пожалуйста, скажите, почему вы попросили меня и Канемаки-сенсей об этом?  — У тебя неприятности? — спросила Шиота. Трудно сказать, поняла ли та что-то по её лицу или это была просто догадка. Рика пыталась решить про себя, стоит ли говорить о том, что скрытность Шиоты ей навредила — это факт. Её положение стало в разы хуже чем прежде, потому как разбитая ваза выставила её невыгодном свете. Если бы Рика могла сказать, что её кимоно промокло из-за того, что ей пришлось спасать ребенка, возможно, члены клана взглянули бы на неё более благосклонно, и тот кошмарный миг с вазой немного бы поблек… Кошмарный — не то слово. Но, разумеется, даже если бы ей удалось реабилитироваться, то это никак не перечеркнет тот факт, что ваза разбита и в будущем Рика обязана за неё рассчитаться.  — Сожалею, если тебе пришлось с ними столкнуться. — а дальше. —Прости, Рика, но я не могу сказать тебе о причине, почему я попросила так поступить, но попросила бы вас молчать и дальше.         «Что?». В ней всколыхнулась прежняя обида, досада и злость.  — Никому лучше не знать об этом. Так будет лучше. Поверь мне.       «И что бы это значило?» — недоуменно спросила про себя Рика.  — Шиота-сан… Почему? Я просто не понимаю… Что в этом плохого? Ваш сын жив и здоров, и это хорошо, не так ли?  — Разумеется, ты права. Но также хорошо будет, если всё будет держаться в секрете. Я не хочу чтобы кто-то знал о том что ты сделала для меня. Я обязана тебе за Мареношина. Если я чем-то могу тебе помочь, только попроси.        «Тогда скажите им об этом!» — хотелось выкрикнуть ей, но, судя по всему, это невозможно. Внутри у неё все кипело.       «Кстати, знает ли Гирей-сан о том, что здесь его тётя?» — Разве вы чем-то можете мне помочь? Я опозорилась перед королём и королевой… Все гости видели, как я упала во время их танца и разбила вазу, которая стоит огромных денег, которых у меня нет, и я не знаю, как за неё рассчитаться. Меня не показывают на глаза гостям членов клана, чтобы никто не вспоминал мой позор. Даже слуги стараются со мной лишний раз не заговаривать. Все думают, что я неуклюжая недотёпа. Я знаю, что это не ваша вина, но если бы сказали про вашего сына… Это, наверное, ничего не поправит, но… — Улучшит положение? — закончила Шиота, взяла веер в руки. Рика кивнула — Хм-м… Да уж, скверная ситуация, ничего не скажешь. — безмятежно обмахиваясь веером, протянула женщина. — Члены моей семьи беспощадны к тем, кто совершает ошибки на публике. Твой грандиозный конфуз, естественно, на них никак не отразится, но я не удивлена, что он поменял их отношение к тебе в два счёта. Я нахожу это довольно странным. Ты ведь ещё ребенок, а детям свойственно совершать оплошности. Думаю, Рика, тебе просто не повезло. — Это моя вина, Шиота-сан. Канемаки-сенсей велела мне оставаться в туалетной комнате для прислуги, чтобы никто не увидел меня, но я… — Ну и что? Всякое бывает.        «Всякое бывает». Рика скептично хмыкнула про себя. Что ж, оно верно. Только это не делает ситуацию легче. — Но ты ошибаешься если считаешь, что я не могу тебе помочь, — Шиота ласково посмотрела на неё. — Тебе ведь известно, что королева Умма одна из прошлых воспитанниц клана?         Рика кивнула. Шиота повернула голову в сторону окна. Небо было облачным, набухшим от дождевой влаги, теплый ветерок с привкусом азалий колебал тюлевый занавес, за которым доносился слабый стрекот кузнечиков. — Её привезли из Шинкогёку, когда ей было двенадцать лет. Думаю, будь она на моём месте, то нашла бы более подходящие слова поддержки для тебя… Уж ей-то были бы понятны твои чувства: обида на несправедливость, досада, злость… Поверь мне, жилось ей тут несладко. Закон предписывает знатным кланам Какина брать к себе детей на попечение, но не обязывает обращаться с ними, как к членам семьи. Как только некоторые не пытались её выжить отсюда. Умма жила в родовом поместье все пять лет, до того, как воспитанников начали отправлять в Академию, и вытерпеть пришлось за то время ей всякого и немало. Но Умма никогда не падала духом, потому что у неё была цель. Потеряй она веру в себя хоть бы на миг, то путь к королевскому трону ей был бы заказан.  Понимаешь, что я хочу сказать, Рика?  — Не совсем, госпожа.  — То, что не имеет никакого значения, что тебе думает мой клан. Тебя могут презирать, унижать, особенно дети, которым с детства говорят, что они лучше других, и стремятся показать свое превосходство. Твою судьбу будут определять не они, а члены королевской семьи. В сущности, сейчас твоя задача пережить эти пять лет, кормить дракона смирением и послушанием, пока тебя не передадут во дворец.        Рика поджала губы и недоверчиво покачала головой. — Я не могу в это поверить, госпожа. Им также легко вышвырнуть меня вон, как бездомную кошку. — «И между мной и кошкой не такая уж большая разница».  — Тут ты ошибаешься.   Рика подумала, что ослышалась. — Своими действиями и словами они внушают воспитанникам, что если вы сделаете то, что им не по нраву, то вас ждет ссылка обратно в храм. Надо думать, что-то подобное ты уже слышала? Можешь не отвечать, я вижу, что да. Видишь ли, держать в устрашении — эффективный способ подчинения, который в моём клане предпочитают всем известным остальным. Но на деле вас не могут вернуть туда откуда вас взяли... Разве что произойдет что-то из ряда вон вопиющее. — Понятно… — проговорила Рика, хотя на самом деле ничего ей было непонятно. — А как же Сейдо-кун? — Шиота посмотрела на неё непонимающе. — Мальчик, который был воспитанником до нас. Я слышала, его обвинили в воровстве и сделали прислугой в доме господина Канаме и госпожи Хинамори из-за того, что он украл у Яцуя игровую приставку… — Рика не была уверена, что ей вообще следует говорить с Шиотой на эту тему, но у неё возникло чувство, что сейчас она узнает нечто такое, чего ни от кого не узнает, и оно подстёгивало её. — Я знаю, что Яцуя его оболгал, но…         Шиота усмехнулась. — Вообще-то, Сейдо-кун действительно вор.  — Что?  — Это выяснилось случайно, как раз во время того инцидента. Яцуя захотел ему за что-то напакостить, но вместе с приставкой нашлось много чего ещё, что не принадлежало Сейдо. Некоторые вещи он украл у своих одноклассников, когда учился в академии, в чём сам позже признался. Воровство, как ты понимаешь, серьезный проступок. Он умолял не отсылать его обратно в храм, и Инумацу предложил ему остаться в клане в качестве прислуги, пока тот не рассчитается за всё что присвоил себе. И Сейдо согласился. Как только он выплатит весь долг, ему вернут возможность пройти обучение при дворце. Уверена, за год или два он справится, а труд навсегда отвадит его от воровства. Ты, скорее всего, слышала другую версию этой истории. Надеюсь, ясно почему. — Рика остолбенело молчала. — Впрочем, мы отвлеклись... О чём я говорила? Ах, да. Я говорила, что закон не обязывает относиться к воспитанникам как к членам семьи, но Умма стала для меня как родная сестра. — её полные губы тронула улыбка. — Мы были ровесницами и подружились вскоре после того её привели сюда. Прошло больше тридцати лет, но до сих пор мы с Уммой храним тёплые и близкие отношения. В своё время я поддерживала её, когда она была фавориткой принца Насуби. Видишь ли, тридцать лет назад закон не позволял монаршим особам женится на тех, кто не происходит из высшей касты. Королевские браки в то время имели больше… политический характер. Принц Хойгоджо, наследник престола и будущий король, хотел жениться на Умме, но это было невозможно. Чтобы жениться на Умме, он должен был пойти против воли короля и отречься от престола, что сняло бы любые ограничения на брачные планы. Однако было принято одно решение, которое все посчитали безумным, но ради Уммы я уговорила моего отца на него пойти.  — Ринтаро-сан принял её в клан, чтобы Её Величество стала кугэ. — догадалась Рика. Шиота изогнула тонкую бровь; её взгляд выражал удовлетворение.  — Ты быстро соображаешь. — похвалила она. — Да, мой отец удочерил Умму. Взамен было выставлено огромное количество условий как для принца, если он станет королём, так и для самой Уммы. Чтобы добиться поддержки Дайдзёкан, члены которого были против этого брака, я вышла замуж человека, которого не любила, но имевшему власть при дворе и в королевском совете — за кампаку, наиближайшего советника короля. Однако наш брак не продлился долго — через семь лет на моего мужа было совершено покушение, и он погиб. Тем не менее, Умма получила титул принцессы, а потом первой королевы. Я была счастлива за неё, и до сих пор ни о чём не жалею, а её сын стал моим крестником. — Шиота сделала паузу. — Умма не забывает своих друзей и тех, кто когда-то сделал для неё добро. И я не забываю, Рика. Как выпадет случай, я замолвлю за тебя словечко перед королевой.         Рика сидела неподвижно, подобрав под себя ноги, но услышав это, кровь прилила к её лицу, и она почувствовала себя включенной лампочкой. В первые мгновения ей хотелось от всей души возблагодарить небеса, которые в милости своей дали судьбе столь неожиданный поворот. Но потом, вместо радости, на неё нахлынул стыд. В памяти вспыхнул момент, когда Канае пришла в прозекторскую и угрозами пыталась заставить её остаться в Шинкогёку. Прошло больше двух месяцев, но Рика не могла забыть её слова, они назойливо крутились в голове: «В отличие от тебя, у меня нет покровителя, который бы попросил за меня. Не то, чтобы меня это волновало, но другие годами здесь мечтали о том, чтобы их выбрали воспитанниками клана, а ты взяла и заняла чье-то место. Хочешь, чтобы тебе жилось получше, чем другим? А ты заслужила?». Впервые Рика поняла чувства Такахаси. Заслужила ли она помощи Сейширо-сана, расположения господина Гирея и даже Шиоты несмотря на то, что рисковала собой ради её сына? Рика никак не могла избавиться от ощущения, что всем кругом обязана, у всех в долгу и не знала, как ей выплатить этот долг.        Жизнь уже преподнесла ей довольно много уроков, но пока что Рика ещё не знала, что порой люди могут лучше самого человека знать, что тот может им предложить.  — Шиота-сан… Я даже не знаю… Вы очень добры ко мне, но вряд ли я этого заслуживаю.  — Принимая решение, я не опиралась на степень твоей заслуги. Я говорила, что в неоплатном долгу перед тобой — разве можно оценить жизнь собственного ребёнка? — Шиота снова поклонилась с безмолвной благодарностью. — Но это не значит, что я не хочу отдать его. Иначе говоря, помочь тебе — моё личное желание. Это ещё не всё.         И тут Шиота повернулась и взяла в руки свёрток, обернутый тёмно-синим шелком, на который она обратила внимание ещё в самом начале и сказала:  — Подойди ко мне.         Не смея ослушаться, Рика поднялась с подушки и приблизилась к женщине.  — Возьми. — и протянула ей то, что держала в руках. — Это скромный подарок.   — Мне? — озадаченно переспросила Рика, уставившись на шелковый кулёк.  — Тебе, тебе, — со смешком подтвердила Шиота, улыбаясь. — Бери, не стесняйся.         Подарок! Рике всё думалось, что она попала в эпицентр какого-то недоразумения. Эта женщина, сидящая перед ней, которая прожгла её насквозь своим взглядом в первый день в поместье и была так холодна и безразлична на берегу пруда, вдруг проявляла к ней неожиданную теплоту, и этот перепад температур, которому не находилось объяснений, напрягал её.         Сжимая свёрток, Рика вернулась на место, положила его к себе на колени и с минуту смотрела на него так, будто не знала, что с ним делать, после чего подняла взгляд на госпожу Йонебаяши.        Шиота сделала жест в сторону свёртка, словно предлагая ей его открыть.        Рика развернула упаковку и открыла маленькую деревянную шкатулку. В ней оказались шпилька из черепахового панциря и прелестный старинный гребешок, украшенный тонкой росписью эпохи Мэйдзи, повторяющий в миниатюре многоцветную живопись с позолотой в виде цветов хризантем. На гребне и на шпильке лежал отпечаток времени, тускловатая патина свидетельствовала о давно минувших славных днях. Рика глазела на содержимое коробки с глупым видом.    — Этого, конечно, недостаточно, чтобы выразить, как я тебе признательна, но надеюсь, что ты его примешь и будешь носить с удовольствием.        Находясь в смятении, Рика коснулась пальцами гребешка и отдернула их, будто тот был горячим. Что делать? Мысли в голове никак не могли собраться в кучу. Шиота смотрела на неё с выжиданием, но, сведя брови на переносице, Рика смотрела на свои колени.  — Тебе не понравилось? — вкрадчиво спросила госпожа, наклонив свою голову на несколько градусов. Её жесты, манеры, поза — всё было  преисполнено необычайным достоинством.  — О… — Рика открыла рот и тут же захлопнула. «Одуреть какая красота» — чуть не вырвалось у неё. Кашлянув, она поправилась: — Мне очень нравится, госпожа.        Мимолетная улыбка прошла по лицу Шиоты. Поставив кончики пальцев перед собой, Рика поклонилась до того низко, что почти уткнулась лбом в пол, ощущая в носу исходящий от палисандра янтарно-смоляной запах. Шиота дотронулась до её руки, и Рика удивилась, какая мягкая у неё кожа — ни мозолей на пальцах, ни загрубелости на ладонях. «Может, она всё-таки и душой мягка» — промелькнуло у неё в мыслях.  — Ты чем-то расстроена? — Что? — выдавила она, вздрогнув, после затянувшейся паузы, и поняла, что Шиота ждёт от неё какого-то ответа. Комок в горле мешал ей говорить; прозвучал севший, хриплый голос. — Нет, нет, простите меня, госпожа.   — Мне показалось иначе. Когда ты зашла, то выглядела так, будто на тебя рухнуло небо.        Рика сжала пальцы в кулаки, сминая хлопковую ткань дзюдоги. На её лице отразились смущение и боль.       За дверью послышались шаги. Телохранитель за спиной Шиоты пошевелился. Его острый взгляд метнулся к сёдзи. Через несколько секунд кто-то опустился на колени снаружи возле сёдзи и раздался стук, а следом — высокий девичий голос:  — Госпожа Шиота, вы позволите зайти? — Да, заходите, вы как раз вовремя.         С едва уловимым слуху шуршанием раскрылись створки. В комнату зашли двое мужчин в сопровождение двух женщин. Одна из них держала за руку мальчика. Эти мужчины, телохранители, судя по той же серой форме, что у того, что стоял возле окна за спиной Шиоты, сопровождали её личных служанок и её сына. По копне белых, как снег, волос, венчавших маленькую голову, Рика узнала Мареношина. Увидев его, Шиота расправила плечи, её лицо смягчилось, как будто бы засияло изнутри, в глазах заблестела материнская нежность.  — Сегодня он шаловливее чем обычно. Совсем меня не слушался! — со смехом сообщила одна из служанок, Сумире, ведущая под руку мальчика: круглолицая, с тёмно-каштановыми волосами, стянутыми на затылке в гладкий пучок в темно-зелёной юкате. Рика узнала её — та прибежала к пруду вслед за другой служанкой, Юкио, и бранила её на чём свет стоит. — Носился за стрекозами, как оголетлый! Только успевала хватать его за шкирку, когда падал, но сумел поймать несколько люток, представляете? — Вот как? И даже не испугался? — спросила Шиота, протягивая руки к сыну; завидев мать, тот отпустил руку служанки и подошёл к ней. — Нисколечко. Он поймал её, рассмотрел со всех сторон и отпустил. Он уже и цикад сам ловит, а их гораздо тяжелее поймать, чем люток.        Обе служанки, расправив юкаты, сели на колени чуть позади, на том расстоянии, что им достаточно было лишь немного склонить голову, чтобы услышать, если госпожа озвучит какую-то просьбу.  — Рика, это мои служанки, Юкио и Сумире.         Рика, поздоровавшись, чуть было не поклонилась, но вовремя спохватилась, вспомнив наставления Морены, и кивнула. Те кивнули ей в ответ. Телохранитель, стоящий у окна, не спускал глаз с мальчика, другой, у стены — с госпожи Шиоты. Третий, невысокий, крепкий, как кряж, прихрамывавший при ходьбе, вышел из комнаты, задвинул сёдзи и сел на колени снаружи — очертания его фигуры вырисовывались на фусума. Рика заметила, что глаза Юкио направлены в её сторону, и Сумире тоже смотрела на неё. Они склонились друг к другу, затрепетал веер… Ей стало не по себе, но потом её внимание занял Мареношин, который тоже глядел в её сторону, однако при ближайшем рассмотрении становилось заметно, что его немигающий взгляд словно был с пеленой, и к тому же он пока еще не произнес ни единого слова. Узнал или нет? У него был задумчивый вид, который вызывал улыбку и наводил на мысль, что у него, наверное, богатая внутрення жизнь. Мареношин разглядывал её, словно она была неким экстравагантным предметом общего декора. Не задумываясь, Рика подмигнула ему. Мареношин подпрыгнул, распахнув глаза, вылупившись на неё так, будто она на его глазах превратилась в кенгуру.  — Почему ты это сделала? — спросила Шиота.   — Просто чтобы повеселить. Я всегда смеялась, когда мой старший брат так делал.  — Если ты здесь, то где же твой брат?  — Его убили.         Рика первый раз сказала это вслух — не «он умер», как обычно, а «его убили». Раньше она не была к этому готова, а теперь — созрела. Вещи должны называться своими именами и высказываться открыто. Они не умерли. Их убили. Её прошлое было как вездесущий газ, который лез изо всех щелей и замочных скважин, и пора было с этим смириться. — Ясно. — Шиота не спускала с неё глаз. — А твоя мама?  — Её убили вместе с братом. С братьями. — Рика кашлянула. — Их было двое.  — Соболезную, солнце. Мне не хотелось тебя огорчать.  — Всё в порядке.        Рика повторила эти слова про себя. Все нормально. Да, они умерли. Но люди умирают каждый день, это в порядке вещей. Да, не все из них умирают от чужих рук, но что ж теперь? Но вместо «Всё в порядке», в неожиданном приступе ярости чуть не сказала «Не нужны мне ваши соболезнования!». Но сдержалась. В конце концов, у этой женщины тоже умерли мать и брат. Их не убили, всё же ей могут быть знакомы её чувства. — Ты сирота? — спросила Шиота.  Рика ответила не сразу. Слова во рту превратились в замазку. — Да… Э-эм, нет, не совсем, госпожа. У меня есть отец. Он ещё жив.  — Тебя с ним разлучили?  — Нет.  — Тогда почему ты не с ним?  — Так уж вышло. — неохотно ответила Рика. — У тебя больше нет родственников?  — У меня есть дядя.  — Но ты не с ним. — констатировала Шиота.  — Как видите.       Рика мельком словила свое отражение в округлом, орнаментированном зеркале докё из бронзы — зеркальная рама, подвешенная к потолку, расширялась к низу и была украшена узором с четырьмя божествами мира. Кожа у неё бледная, и выглядит она, как потеющий труп. Хотя вряд ли трупы вообще способны потеть. Рика старалась удержать в себе всякое проявление слабости и потому не  смотрела на Шиоту. Рика все ждала, когда же Шиота задаст главный вопрос, но вместо этого та вскинула голову, взглянула на неё как-то задумчиво:  — Тебе нравилось жить в Шинкогёку?  — В Шинкогёку? — Рика сделала паузу. По сравнению с чем? — Ничего… В смысле, не то чтобы прямо нравилось, но… Обо мне заботились в храме. Я многому научилась у мико и каннуши, и завела друзей. Раньше у меня их не было. — Правда? Ни одного? — Рика помотала головой. — И тебе не было одиноко без друзей?  — М-м… Нет, не сказала бы. А что, это плохо?  — Нет, нет, я не имела этого ввиду, — ответила Шиота, посмеявшись. — Тебе же сейчас девять, правильно? Ты родилась в год Тигра.  — Да, госпожа. А… вашему сыну?… — Ему сейчас три года. Исполнилось в феврале.         Рика посмотрела на мальчика. Мареношин, сидя у колен матери, прислонившись спиной к её груди, по-прежнему молчал, держа в руках деревянный китайский волчок, которую ему дала вторая служанка, Юкио, и занимался тем, что ставил фигурку на пол и раскручивал только для того, чтобы потом сразу раскрутить по-новой. — К сожалению, он почти не говорит. — слабо улыбнувшись, Шиота пригладила взъерошенные волосы на голове сына. — Когда к нему обращаются, он всё понимает, но пока только повторяет слова за другими. У Шини есть небольшие трудности, но мы с ними справимся. Правда, радость моя? — добавила она, поцеловав сына в макушку. Женщина обняла его, прижимая к себе, смотря на него так, словно лишь одно было на свете существо, способное сосредоточивать для неё весь свет и смысл жизни. Её взгляд был исполнен глубокой нежностью, проникающей до самого сердца. Рика ни разу не замечала, чтобы Хинамори, Арисава или их мужья смотрели подобным взглядом на собственных детей, ну, может, только у Хинамори. Неприкрытая любовь в улыбке и взгляде на ребёнка, которым Шиота дорожила, словно сокровищем, её потрясла, как поразило и то, что женщина, без стеснения стала играться с сыном: сложив указательный и большой пальцы, изобразила букашку, ползущую по рукам, и защекотала его. Даже Хинамори, которая хищно защищала Яцуя, не проявляла к нему чисто материнской ласковости и игривости — вряд ли та позволила бы себе вот так защекотать своего ребёнка у других на глазах.       Сумире и Юкио подглядывали на них со стороны, умиляясь происходящему — можно без труда увидеть, как их обожание к госпоже и её ребёнку находит отражение в каждом обращении и жесте. Сложив руки на коленях, Рика отрешенно наблюдала, как мальчонка, прячась от щекотки, вьется ужом в руках матери, заливаясь хохотом, ежился на коленях, всхлипывая и повизгивая; нос аж раскраснелся от веселья. Курносое детское личико, не омраченное тучами горестей и бед, светилось, совершенно естественно для ребенка, но для неё, почти забывшую, как выглядит это выражение — зрелище, от которого стало тоскливо. Когда-то и она также ластилась к маме. Но у неё теперь не было мамы. Мама умерла, и находится за много тысяч миль отсюда, в могиле.  Нож в сердце. У неё занемели руки и ноги. Рика, смотря в упор на ребенка, прижатого к груди, вонзила ноготь прямо в рану на ладони через бинт. От боли у нее в глазах вспыхнули красные огоньки. — Ты у меня особенный, — прижимая его к себе, сказала Шиота. — Правда, попрыгунчик?         Мареношин вырвался и стал изучать лицо матери. Шиота вытащила из тамото кимоно мешочек и протянула мальчику.  — Вот, возьми конфетки. И не забудь угостить Рику.        Мареношин принял его из рук матери, поднялся с места и приблизился к ней. Мешочек был перевязан бечевкой, и когда он её развязал, оттуда выглянули кругленькие, блестящие шарики голубых, как вода в лагуне, леденцов. Прежде, чем протянуть ей сладости с безмолвным предложением взять штучку, он пересчитал их по одному — или чудилось, что пересчитывал. — Спасибо, — поблагодарила Рика, взяв леденец, но есть не спешила. Мареношин стоял и моргал, будто чего-то ждал. Рика растерянно посмотрела на Шиоту.  — Ты должна съесть его, — подсказала та.  — В смысле, прямо сейчас? А, да, хорошо…         Увидев, что леденец исчез у неё во рту, мальчик кивнул, мол, молодец, развернулся, подошел к служанкам и вручил по одному леденцу в подставленные ладони сначала Сумире, потом к Юкио, будто раздавая почетные премии.  — О, благодарю вас, Шини-сан! — давясь смехом, сказала Юкио. — Как вы великодушны!  — Да, Шини-сан, вы очень щедры!  — Вы очень щедры. — повторил мальчуган. Обе служанки захихикали. Не похоже, чтобы они подлизывались через ребёнка к госпоже, стремясь завоевать её расположение — было заметно, что они души в нём не чаяли, потому подшучивали над ним, подтрунивая. Даже у нахмуренного стража, стоящего у них за спиной в недвижимости неулыбчивый рот изогнулся.         Мареношин подошел к  «Такарабунэ» — кораблю сокровищ из металла с серебрением и золочением, на деревянном пьедестале под стеклянным колпаком, стоящему в другом конце комнаты. Шиота наблюдала за сыном, полностью погруженного в созерцание корабля, сжимая рукоять веера. Её мальчик, такой удивительно красивый, худенький, с пышными кудрявыми волосами, с серьезными голубыми глазами...       При рождении Мареношин казался абсолютно здоровым, но через год они с Ринтаро постепенно стали понимать, что что-то не так. Он никак не начинал говорить, не смотрел людям в глаза, не улыбался в ответ на улыбку. Впервые Шиота заподозрила неладное, когда заметила, что мальчик мог выбрать одну игрушку и играть только с ней в течение нескольких недель, не обращая внимание на другие, или поиграть с одной игрушкой, через минуту бросить её, переключиться на следующую, бросить и её, и так с десятью подряд, после чего, выбитый из колеи тем, что у него не получилось выбрать подходящую, садился в угол и раскачивался из стороны в сторону. Когда отец пытался взять его на руки, тот затрясся, заколотился и завизжал на весь дом, как резаный, до смерти перепугав их. Потом она застала сына за переливанием воды из песочного ведерка в другое на протяжении целого часа: часами напролёт, не отвлекался, он повторял бессмысленные действия, и весь облик мальчика кричал: «Не мешайте мне!». Складывалось впечатление, что внешний мир и его обитатели ему лишь мешали. Он прорисовывал с энциклопедии с точностью до мельчайших деталей глаз стрекозы при помощи набора из ста тридцати фломастеров, складывал кубики друг на друга в башню до той высоты, что та неизменно рушилась от неустойчивости, но собирал её снова и снова, только для того, чтобы та упала и он смог начать все заново, и всё было хорошо, пока его никто не трогал: как только к нему кто-то прикасался, когда он погружен в навязчивое занятие, Мареношин взрывался и кричал душераздирающим голосом, метаясь в руках, пока его не оставляли в покое.       В два с половиной года впервые прозвучало ужасное слово — аутизм. Сколько врачей они с отцом обошли за последний год, только чтобы они опровергли это ужасное предположение! Но, увы, все они подтвердились. С сыном занимались и врачи, и логопеды, и психологи, занятия с которыми в основном заключались в попытках заставить его начать говорить, и только спустя год, этой весной, Мареношин мало по малу начал делать успехи. Слова появлялись одно за другим, но очень медленно, а желания говорить что-то своё у него не было вовсе: он не пытался выразить вслух свои мысли, построить собственные фразы, и чаще всего просто повторял за другими. Вероятно, у него имелись серьезные отклонения в умственном развитии, хотя однозначного подтверждения они с отцом так не получили. Большинство специалистов сошлись во мнении, что мальчик принадлежит к меньшинству детей-аутистов, обладающих нормальными способностями, и при проведении поведенческой терапии у него имеются неплохие перспективы — в основном потому что в отличие от более серьезных случаев, Мареношин проявлял какой-то интерес к людям и не отвергал физический контакт: он с удовольствием ластился к матери и дедушке, однако очень придирчиво вёл себя по отношению к остальным людям, а к детям, своим сверстникам, вообще не проявлял никакого интереса.        Рика прислушалась — за сёдзи послышался голос какой-то служанки, спрашивала у мужской фигуры, охраняющей комнату, позволения войти. Он ответил ей в грубой форме отказом и, видимо, отослал. Шиота взглядом дала понять Сумире разобраться. Девушка подошла к сёдзи, её юката шуршала, как морские волны на песке ночью. С минуту три голоса переговаривались между собой, затем в комнату зашла Сумире с лаковым подносом, на котором стоял дымящийся глиняный чайничек с двумя чашечками.  — Чай, госпожа. — служанка подошла к Шиоте, встала на колени, опустила поднос, сказав что-то, чего Рика не поняла.   — Чай… Ну что ж, нас, можно сказать, почтили гостеприимством. — дёрнув бровью, усмехнулась Шиота и подняла крышку чайника. Усмешка её была недоброй. До Рики донесся слабый запах сенча: насыщенный аромат свежей зелени с нотками душистых луговых трав. — О, мой любимый сорт… Хм-м… — кончик языка прошелся по верхней губе, взгляд прошелся по комнате. — Юкио, будь добра, принеси-ка мне вон ту икебану.         Юкио поднялась с пола, дошла до алькова, взяла широкий суйбан с композицией из ростков бамбука, амброзии и пижмы. Тому, что произошло дальше, она при всём желании не смогла быть дать разумного объяснения: когда Юкио поставила суйбан перед Шиотой, та взяла чайник и вылила все содержимое в икебану — весь чай до последней капли. У неё чуть глаза из орбит не вылезли. Хиромацу поглядел на выходку госпожи и ухмыльнулся. Юкио и Сумире обменялись за спиной женщины такими взглядами, что её передернуло. — Неужели он думает, что я что-то буду пить или есть в этом доме? — Шиота поставила чайник на поднос; Юкио отнесла суйбан обратно в альков. Рика чувствует, как против воли по шее ползут мурашки. Взяв веер, госпожа как ни в чём не бывало обратилась к ней. — Скажи, Рика, ты когда-нибудь видела океан?  — Океан? — вопрос был для неё столь неожиданным, что Рика, заморгав, не сразу сообразила, о чем Шиота её спрашивает. «Что это было?». Прокашлявшись, она ответила. — Да… Да, видела, госпожа.   Берендра, самый крупный город в республике Нурарихён, стоит на берегу Каронийского океана. Рика была в нём два раза в жизни, в последний около полутора лет назад. В памяти остался прохладный океанский бриз, пропитанный солью воздух: лизнешь прядь волос – и рот наполняется слюной; в воздухе стоит дурашливый галдёж чаек, пенистый прибой лижет песок, волны взъерошивают тёмно-зеленые водоросли, а в дали, на горизонте — бесконечная водная гладь с мерцающими бликами, которой нет ни конца ни края.  — Рика, — сказала Шиота, — у меня есть к тебе предложение. — Какое? — настороженно спросила она. — Ты не хотела бы погостить несколько дней у нас в Уракамэ?     Рика опешила. У неё аж рот приоткрылся. Приглашение?  — В Красной бухте неподалёку от утёса, где находится наш дом, живут ама. — продолжила Шиота, не дожидаясь ответа. — Ты когда-нибудь их встречала?  — Я… — девочка отрицательно покачала головой. — Нет, госпожа.  Об ама, ныряльщицах за жемчугом, она только читала, но никогда не видела вживую. Неудивительно, ведь и океан-то она видела всего лишь два раза в жизни. Подобно мифическим русалкам, ама жили на островах и в лагунах, где водились моллюски-жемчужницы. Они погружались обнажёнными или в набедренных повязках, имея на себе лишь верёвочный пояс с кайганом — инструментом для выкорчёвывания ракушек из скал, напоминающим поросячье копытце.   Шиота заметила заискрившийся в серых глазах интерес, и продолжила:  — Знаешь, в той лагуне ама добывают из морских ушек жемчуг нийро. Рожденная в их теле красная жемчужина считается самой редкой и ценной, ведь культивировать её невозможно. Хочешь посмотреть? — женщина сняла со своего пальца кольцо и протянула ей, но она, колеблясь в нерешительности, не спешила брать дорогое украшение.   — Мне правда можно взять его? — спросила Рика не очень уверенно, на что Шиота рассмеялась.  — Ты спрашиваешь, можно ли взять подержать какое-то кольцо, после того как держала в руках моё самое дорогое сокровище?   Рика, смутившись, не знала, что на это ответить, и приняла кольцо, положив его в центр ладошки. Жемчужина была изумительна: безо всякого перламутрового блеска, и  светилась неповторимым фарфоровым сиянием.  — Какая красивая… — как завороженная  разглядывая морской камень, Рика мысленно пыталась подобрать эквивалент её цвету — жемчужина выглядела нежнее, чем небо во время заката, и блестела также, как кровь. На какой-то мимолетный миг в памяти всплыл фрагмент из «Книга о тайнах цивилизации» — радужки глаз клана Курута — но тут же исчез. — Шиота-сан, а почему она красная?  — Жемчужина приобрела красный цвет благодаря морской воде, которая окрашивается в алый во время нереста коралловых рифов. Эту выловила ама из Красной бухты по имени Идзу. Недавно отпраздновала девяностопятилетие. — Ей девяносто пять?! — Рика даже сначала решила, что ослышалась, не силах представить, каким ископаемым должен быть человек, проживший чуть ли не целый век, и переспросила. — Люди что, могут так долго жить? Должно быть, она уже похожа на скелет!   Служанки госпожи, Сумире и Юкио, переглянулись и прыснули со смеху. — Пусть Идзу и глубокая старуха, но здоровье у неё что надо, благослови её ками. Ещё нас всех переживёт. Она, конечно, уже не ныряет, но все её дочери и внучки ама, как и она когда-то. Эту жемчужину Идзу выловила сорок лет назад, и ювелиры сделали из него кольцо.  — На ней трещинка, — пробормотала Рика. На жемчужине сбоку был крохотный дефект не толще волоска, который заполнили позолоченным соком лакового дерева. — Так и должно быть?  — Нет, это моя вина. — взяв чай, Шиота улыбнулась чему-то своему. — Несколько лет назад я забыла кольцо на столе, и туда весь день падало солнце, жемчужина нагрелась и треснула. Натуральный жемчуг очень прихотлив, с ним нужно обращаться бережно. Я ужасно  расстроилась когда увидела трещину, и долго переживала из-за этого, но мой брат посмеялся и сказал, что богиня Аматэрасу так обзавидовалась, увидев кольцо, что от её злости оно треснуло. Ну, полагаю, он пожалел меня, хотя было ясно, что это я бестолковая растяпа. Он отнес кольцо к ювелиру, но тот не стал маскировать трещину. Инумацу попросил сделать на её месте золотую заплатку. Обычно золотой заплаткой реставрируют треснувшие чашки,  блюдца и вазы как принятие недостатков и изъянов. Если вещь повредилась, то не нужно стремиться возвращать её в первоначальный вид или менять на новую и целую. Нужно учиться принимать перемены и предназначения как часть человеческой жизни. Это напоминание о превратностях судьбы, неотвратимо присутствующих как в прошлом, так и в будущем. — Шиота сделала глоток, но так и не опустила чашку. — Он был мудрым человеком, но сам не всегда придерживался своей же мудрости...  Впрочем, это не отменяет того что он прав. — она скривилась, но Рика и глазом моргнуть не успела, как лицо её снова разгладилось; Шиота выпрямилась. — Не вижу ни одной причины для отказа согласиться стать гостьей в моём доме. Я буду рада, если ты ответишь согласием, иначе мое гостеприимство будет опозорено.  Шиота неотрывно смотрела на неё своими синими глазами, и смотрела, как ей показалось, по-доброму, поощрительно, но Рика только сильнее разволновалась. Всё было так неожиданно и так сложно. Рика  не знала, что делать. Одна её часть хотела принять приглашение, а другая сопротивлялась. Что она знает об этой женщине? И что скажет Гирей-сан? Насколько она понимала, глава со своей тётей был не в лучших отношениях — как заговорить с ним о её приглашении? И ведь он наверняка спросит, с какой это стати ей пришло в голову звать к себе воспитанницу, которую видела всего пару раз. Возникнут вопросы, но как на них отвечать, если Шиота не хочет говорить о Мареношине? А как же Такахаси? Стоило ей подумать о нём, как у неё живот свело. Ей надо быть рядом с ним, как-то поддержать, успокоить, пока все не образуется. Или нет? Вдруг он не хочет её видеть? Она, вроде, убедила себя словами Вайшу-сана, что рано ещё судить о его состоянии, говорила себе, что как-нибудь всё выправится, но нельзя по щелчку пальцев взять и поверить в свои же слова.  Рика так затянула со своим молчанием, и Шиота, не обделенная проницательностью, заметила ее метания:  — Тебя что-то беспокоит?  — Госпожа, пожалуйста, простите меня, но я даже не знаю… Я вам очень благодарна за приглашение, но… Мне следует спросить разрешение у господина Гирея, и если он позволит…         Рика увидела, как уголок её губ дёрнулся вниз. Её лицо было по-прежнему прелестно, но что-то презрительное и жестокое появилось в её прелести.  — Хм… — протянула Шиота. — Ясно.         Рика не знала, что и думать. Может, та решила, что она не хочет ехать в Уракамэ и прикрылась тем, что ей нужно спросить дозволения у главы?       За стеной снова послышались приглушенные голоса. Шиота обратила взгляд на сёдзи. Как только в комнате опустилось молчание, стало слышно отчётливее. Говорил мужской голос и женский. Оба переговаривались спокойно, без напряжения. Спустя минуту в створку постучали.  — Шиота-сама, пришла служанка. Спрашивает, что вы будете на обед.  — Нет, благодарю, есть мы не будем. Передай, что мы скоро уходим. — отозвалась женщина шелковым тоном, повернулась к сыну и окликнула его, но Мареношин и ухом не повёл. Затем позвала его ещё раз. Никакой реакции. Увести его от предмета, к которому мальчик проявил интерес, будет трудно — не обойдется без припадка. Объятия и нежность, в обычном смысле слова, не подходили для того, чтобы его успокоить. Женщина вздохнула, и в этом вздохе были все спрятанные, глубоко затаенные от окружающих опасения, тревоги и страхи, которые не высказывались вслух, и увидела, что воспитанница смотрит в сторону Мареношина. — Госпожа, вы позволите мне подойти к нему? — спросила воспитанница.    Шиота не сразу, но кивнула, однако не представляя, что задумала девочка. Хочет с ним поиграть? Увы, вряд ли ей удастся хотя бы заставить его подержать себя за руку.       Рика поднялась с подушки и подошла к низкому чабудаю, приставленном к окну, взяла с него несколько оставленных кем-то листов бумаги и села на пол рядом с мальчиком.  — Шиота-сан, а если он её ударит? — взволнованно прошептала ей на ухо Сумире. — Как того мальчика, который подошел к нему на пляже? Вы же знаете, как сильно он может ударить… особенно когда к нему подходят другие дети.       Ах да, тот случай… Шиота хмыкнула, вспомнив, как они отдыхали на пляже и тот борзый засранец в три раза больше её сына пнул его песочный замок и забрал игрушечное ведёрко. Увидев свою игрушку в руках другого ребёнка, Мареношин швырнул в него совок, набросился и колотил его ведёрком до тех пор, пока Ринтаро не подхватил его на руки.       Сумире продолжала взволнованно таращиться на неё. — Шиота-сан, давайте я… — Ну-ка погоди. — со странной расстановкой сказала женщина во власти необъяснимого предчувствия. — Не спеши.        Взяв лист бумаги, воспитанница сложила из него курочку, принимавшуюся клевать, когда нажимали ей на хвост. Шиота вскинула бровь. Положив её на пол, Рика помахала рукой перед его лицом. Мареношин повернулся, но довольно нехотя, и посмотрел на неё мутным взглядом, как будто поток каких-то мыслей пеленой застилал ему глаза. На шее у него пылали красные пятна, кулаки были сжаты. — Госпожа… — Ш-ш, — Шиота подняла ладонь, призывая к молчанию. — Тихо. Хватит кудахтать.         Внутреннее чувство часто оказывается лучшим советчиком, чем любые психологические теории.  Получив внимание мальчика, Рика показала, куда нажимать, чтобы бумажная птица клевала. Мареношин наклонил голову и просто фиксировал оригами своим стеклянным взглядом, будто надеясь, что та взлетит. Рика долго сидела, выжидая, пока мальчик не наклонился и не нажал на местечко над хвостом. Его глаза стали пронзительными и ясными, словно с них, как от взмаха волшебной палочки, спала пелена. Мареношин сморщил личико, разглядывая бумажную диковинку.  — Что?         Мальчик поднял на неё умоляющие, ясные глаза.  — Что? — допытывалась Рика. — Что ты хочешь?         Шиота не вмешивалась. И тут что-то произошло. Он начал что-то показывать руками, делать жесты, будто пытаясь что-то ей объяснить. Рика напрягла ум, пытаясь понять, что он хочет ей сказать, но не может, что до неё донести. Но когда он ткнул пальцем в бумажную птицу, её лицо прояснилось.        «Он хочет, чтобы она показала ему, как делать курочку».        Мареношин опустился на корточки и сидел в неподвижном положении, с пристальным вниманием глядя на то, как девочка складывает оригами: пальчики порхали над бумажным листом, складывая стороны и сгибая уголки, пока не получилась птица. Рика положила оригами перед ним и нажала на хвост. Мальчик даже не улыбнулся. Он протянул руку, взял лист и, повторив в точности все движения, сложил курочку. Рика не смогла сдержать улыбки.  — Лихо! — сказала она. — Круто! Ты молодец!         Но Мареношин не ответил и даже не взглянул на неё, судорожно сжимая курочку. Он просто сидел на полу  с таким видом, будто ему больше всего хотелось продолжить складывать бумажных птиц.  — Ого, — послышался сзади низкий бас Хиромацу. — С первого раза вышло.  — Шиота-сан, Мареношин ведь до этого никогда не складывал оригами? — спросила Сумире с изумлением.  — Нет. Никогда.  — Ах, молодчинка! — Юкио хлопнула в ладони, с гордостью улыбнулась. — Кто бы знал, что у нашего Шини есть такой талант?         Шиота впилась взглядом в воспитанницу.  — Почему ты это сделала?         Вопрос прозвучал настойчивее, чем она хотела, с ноткой резкости — лицо воспитанницы окаменело, в серых глазах промелькнул страх, вызванный предположением, что взрослый на что-то рассержен. — Госпожа, если я сделала что-то не так, извините меня. Просто я подумала… Все дети любят оригами… Я решила, что вашему мальчику тоже понравится.  — Не извиняйся, дорогая. Ты не ошиблась. Уверена, ему очень понравилось. Просто по его виду трудно понять, какие эмоции он на самом деле испытывает. Порой он может быть в полном восторге, а выглядеть так, словно ты ему до смерти надоела. — из неё вырывался смешок. — А нам остается догадываться, о чём же он думает.   — Прямо как у кошек. — Рика робко улыбнулась.         Мареношин все ещё держал курочку, его спина и плечи расслабились. Рика взяла его за руку — не предлагала, как служанки или няньки, опасаясь, что тот начнет вырываться и кричать не своим голосом, а просто взяла и сжала. Они приготовились к припадку, к визгу, к жутким крикам — прикосновения незнакомцев были неприемлемы. Но Мареношин взял её за ладонь. Юкио с Сумире переглянулись; последняя так широко раскрыла глаза, что брови уползли вверх. Девочка с ним не сюсюкалась, не суетилась, не пыталась привлечь его внимание, зовя по имени отвратительно приторным голоском (сын на такие вещи либо вовсе не реагировал, либо смотрел на взрослого в упор, пока тот не затыкался). Шиота была удивлена, что тот комок нервов, что привел слуга в гостиную, сейчас вёл себя удивительно по-взрослому. За внешними проявлениями явно скрывалось нечто большее — это читалось во взгляде её глаз, который, казалось, регистрировал мельчайшие детали вокруг.         Шиота грациозно пересекла комнату; кимоно, плотно облегавшее тело, изящно колыхалось при ходьбе. Юкио подошла к Мареношину — тот до сих пор игрался с оригами. Не нарушая его личного пространства, обратилась к мальчику размеренным тоном:  — Пойдем, Шини. Пора домой.         Мареношин что-то пробурчал. Служанка позвала его снова. Мальчик обратил на неё взгляд, и Юкио кивком указала на стоящую возле сёдзи мать. Шиота помахала ему рукой, подзывая к себе. Отпустив её руку, Мареношин побежал впереди служанки, сжимая помятую курочку. Охрана двинулась к сёдзи, один из них поймал мальчика и заботливо посадил себе на плечи. Обхватив руками шею телохранителя, Мареношин завозился на плечах, и стал стучать по ним пятками, как верховой наездник на скаковой лошади.       Шиота повернулась.  — Я буду в Тансене ещё три дня. Подумай о моём предложении. В воскресенье я пришлю Сумире, чтобы узнать твой ответ. Буду ждать его. — рука невесомо коснулась её плеча. — Я думаю, судьба не просто так  свела нас вместе                Сгущались сумерки. После дождя небо расчистилось от грозовых облаков и в лучах закатного солнца приобрело цвет увядающей розы. Лицо обдавало прохладным ветерком.  Морена шла с корзиной от бамбуковой рощи со срезанными стебельками, чтобы поменять увядшие в икебанах, когда услышала чей-то пронзительный возглас. Служанка замедлила шаг, и через несколько секунд из-за стены растущих стволов глициний она увидела движение небольшой процессии — троих женщин и мужчин, один из которых держал ребёнка на плечах.         Придерживая корзину одной рукой, Морена поклонились. Служанки поклонились ей в ответ, после чего выпрямились и улыбнулись.  — Идите вперёд, я скоро буду. Хочу прогуляться по саду. — произнесла Шиота. — Сумире, подожди меня у лестницы.       Хиромацу, державший Мареношина, повернулся к госпоже и что-то спросил вполголоса. После краткого ответа Шиота развернулась и пошла ей навстречу. Остальные двинулись в сторону ворот. Держа корзину, Морена стояла с опущенной головой, пока о приближение госпожи Йонебаяши не заговорил аромат духов, появившейся во влажном, душном воздухе — шафран и гедион, свежий, пронзительный, неспокойный; мускусные нотки слегка придушивают, подобно бархатному хомуту на горле. Легкие Морены наполнились этим ароматом, знакомым ей с тех самых пор, когда в детстве она смахивала пыль со склянок, стоящих на трельяже в её будуаре.       Шиота незаметно дотронулась до её ладони, вкладывая что-то в полусогнутые пальцы. Когда она скрылась за соснами, Морена взглянула вниз, на свою ладонь, и увидела цветок церциса.         Шиота шла по тропинке, сложив руки в рукава кимоно, все дальше удаляясь от берега озера в сторону холма. Слышался приближающийся плеск водопада. Меж стволов растущих вдоль крипотомерий тянулся к небу молодой бамбук, цвели кусты дейции и дикой азалии.                    Остановившись, Шиота заправила выбившийся из прически локон за ухо и обернулась на свой дом, где её, а спустя два года её младшего брата, родила их мать. Теперь ни матери, ни Инумацу не было в живых. Печально… Печаль — особое чувство. Мы беспомощны при встрече с ней, и напоминает дверь, открывающуюся сама по себе.         Шиота вспомнила ночь смерти брата. Стоял январь, и в ту бесконечную зимнюю ночь, что уж говорить обиняками, ждали, когда он умрёт, беспомощные и ни на что не способные. Инумацу болел много месяцев, и конец ожидался этим вечером.         В просторной комнате, натопленном горящей древесиной в гроте камина, сидели около двадцати членов клана. Слышно было, как, склонив друг к другу головы, они переговаривались между собой вполголоса, а в минуты молчания перестановка ног и вздохи. «Ждут не дождутся когда ляжет в гроб» — с отвращением подумала Шиота, глядя на алчуг, плетущих интриг. Когда все кончится, они снимут дорогие пиджаки, закатают рукава рубашек и дружно будут зондировать его наследство, прощупывать, где и как ухватить кусок пожирнее, обсуждать, как обвести нового главу вокруг пальца, неопытного мальчишку, которого презирал и ни в грош не ставил собственный отец. Глядя на них, Шиота представляла, как их слегка просоленные морды жарятся на сковородке.       Возле каминной решетки, в кресле сидел их отец в чёрном сокутае, и с отрешенным видом глядел на пляшущее пламя, сплетя на животе пальцы сухих, морщинистых рук — рук Великого Гуахаро, гения политики и бизнеса, которые когда-то держали в повиновении весь клан и всех кугэ. Он был опорой и щитом, который защищал ее и сына после того, как весь мир на неё ополчился. За последний час он ни разу не пошевелился. Его неподвижная, сгорбленная фигура, полная безмолвной скорби, внушала такое отчаяние, что Шиота чуть не задыхалась.         Рядом кушетке Сумире качала на руках Мареношина. Лицо у служанки исказилось в горестной гримасе, веки красные и опухшие от слёз — с тех пор, как месяц назад здоровье Инумацу резко ухудшилось, глаза у неё все время были на мокром месте, даже сейчас плакала, подвсхлипывая и шмыгая носом, доводя её до белого каления.  — Сумире, прекрати рыдать, — с сухим раздражением отдёрнула её Шиота.  — П-простите, г-госпожа… — выдавила служанка, икая. — Простите, п-просто мне так ж-жаль вас и-и Инумацу-сама…  — Знаю. И я тебе очень признательная за твое сострадание. Но ты не могла бы жалеть нас чуть потише? Иначе я тебя отсюда выгоню.         В ответ на это Сумире громко икнула, но, вроде бы, плакать перестала. Шиота задержала долгий взгляд на сыне, который вертел в руках кокэси — подарок брата, когда он лежал еще в колыбели. Её вдруг охватил необъяснимый страх — ей захотелось  схватить Мареношина в охапку, отца за руку и бежать отсюда прочь, немедленно, все вокруг — враги. Потрепав его по волосам, Шиота уткнулась лицом в курчавую, светловолосую макушку, прижалась к ней губами. От него пахло, как от нагретой солнцем кожи, чистым хлопком и сладким молоком — запах, от которого всё ее нутро сжималось.       «Милый мой мальчик, я чувствую себя такой беспомощной…».        Шиота протянула руку, промочила пересохшее горло водой и заметила, что её рука подрагивает. Вода во рту, смешавшись с отчаянием и страхом приобрела кислый привкус. Чем перебить этот вкус слабости?       Ей на плечо легла ладонь — от прикосновения Шиота вздрогнула.  — Это всего лишь я, милая, не надо так пугаться.  — Извините, Суга-сан. У меня в последнее время с нервами не всё в порядке. — Знаю, знаю… Не извиняйся. Никакие нервы этого не выдержат. — он по-доброму похлопал её по ладони. — Держись, Шио-чан. Моё сердце и душа всегда с вами. — Суга утомленно улыбнулся ей с той нужной, родной, почти отеческой поддержкой, которой ей сейчас не хватало. Он казался похудевшим; глаза его были больше обыкновенного. «Хотя бы он и Фудзи нам не враги» — думает Шиота. — Ох, всё могу никак свыкнуться, что нашего Инумацу больше не будет! Как жаль, как жаль… Хороший он был человек, это правда. Мудрый, великодушный…  — Чересчур великодушный, — хмыкнула Шиота, мельком поведя глазами в сторону Накамуры, Мацудайра и остальных — Накамура сидел рядом с Ичиро и Арисавой с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, чашки; Мацудайра сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу, и зашипела: — Какого хрена они все тут делают?! Никто не желает видеть их лизоблюдские рожи. Будь моя воля, я бы их на порог не пустила. — Не ругайся, душенька, тебе ни к лицу. Говорят, грязный язык признак ума, но как по мне отсутствия самоконтроля.  — Да, вы правы… Извините, Суга-сан. Это всё… — …нервы, да, да, понимаю. Они тут, чтобы проститься с главой клана. В горестный час правила приличия никто не отменял. — он проследил за её взглядом; Шиота позволила ему взять её за ладонь, глядя на седую гриву волос. — Осталось недолго. Я молюсь, чтобы боги не дали Инумацу мучиться слишком долго и забрали его к себе.  — Я знаю… Но что будет потом? — Шиота понизила голос до шёпота,— Я понимаю, что говорить об этом не самое подходящее время, но отец меня не слушает…  — Правильно, он тебя не слушает. Тот никого никогда не слушает, уже забыла? — взгляд главы младшей ветви клана Йонебаяши как будто с насмешкой блеснул над очками. Потом его голос посерьёзнел: — Твой племянник ещё не давал о себе знать?  — Гирею следовало проявить уважение и появиться хотя бы ради приличия. — сварливо хмыкнула Арима, садясь рядом с мужем. — Подумать только, его больной отец на грани смерти уже несколько недель, а он ни разу не сподобился явиться! Как не стыдно! Его наследник! — Попродержи язык, Арима! Ты говоришь о будущем главе клана!  — Какое будущее у этого клана, Суга? Будущее! — голос пожилой женщины сочился ядом, впадая все более и более в ворчливо-презрительный тон. — Ему даже не хватило почтительности, чтобы хоть раз явиться к родному отцу! Это ужасно — иметь горе-сына, который не желает проститься с умирающим родителем. Просто неслыханно! Какие бы у них с Инумацу не были отношения, он обязан быть здесь, вместе со всеми. Он наплевал на честь — свою, своего отца, всех нас! Где он, собственно говоря, шляется?! — «Пьет сакэ и сидит в ожидании, пока Инумацу сыграет в ящик» — хмыкнула Шиота про себя. — Хорошие дела! Восемьдесят лет прожила на свете, такого сраму не видала! Гирей всегда был несносным, эгоистичным, полным гордыни… Я совершенно не понимаю, что у него на уме, и не представляю, чего нам от него ожидать. Помяните моё слово, этот мальчишка объявится только к его смертному одру. Может, лучше бы Инумацу вообще не имел детей, и тогда бы Мареношин стал главой, а Шиота взяла бы всё в свои руки и руководила кланом, пока мальчик не станет взрослым.  — Нам не стоит вести этих разговоров, не здесь и не сейчас. К тому же, если ты не забыла, Орин пожертвовала собой, чтобы его родить. Как бы он тебе не нравился, ты порочишь её память, когда говоришь подобные вещи. — напомнил ей Сугияма, строго сдвинув брови на переносице.  — Ах, как жаль, что Орин умерла так рано! Нам всем её не хватает. — поглаживая старую, сухопарую руку мужа, вздохнула Арима. — Никогда не видела твоего брата таким счастливым, как в тот день, когда они поженились. Всё было бы совсем по-другому, будь Орин сейчас с нами, я в этом уверена. Но что уж говорить о вещах, которых нам не дано изменить… Боги слишком жестоко с ним поступили — благословили счастьем, а потом его отняли. И хоть бы сын стал ему утешением. Ума не приложу, в кого только пошёл Гирей. Он так сильно не похож на Орин и Инумацу! Вот ты, Шио-чан, папина дочка, вся в своего отца, — сказала Арима. — А вот твой брат пошёл в свою матушку. С вами двоими всегда было ясно, чьи вы дети и кто у кого ходит в любимчиках. Ринтаро-доно обожает вас обоих, однако вопреки убеждению, что отцы больше дорожат сыновьями, ты всегда была для него самой любимой и занимала в его сердце чуть больше места, чем твой брат. Итори же вечно хлопотала об Инумацу, а потом, когда Орин умерла, точно также пеклась и о Гирее. Уж как ваша матушка о нём заботилась! Не давала внука на руки нянькам и слугам, сама выкормила его, пеленала, купала, пела колыбельные, чтобы ребенок не чувствовал, что у него нет родной матери, считай, вырастила его, а потом день и ночь бдела у его постели, когда он заболел. А потом Гирей подрос, и это его ужасное поведение… Я много видала за жизнь трудных детей, но он был сущим монстром. Как при всех дал Итори пощечину, помнишь, Суга? Собственной бабушке! Приревновал, видите ли, к тому, что к другим детям проявляют внимание. Надо было тогда выпороть его, но всё замяли, а Итори даже не наказала его, потому что у мальчишки, видите ли, слабое здоровье. Прибавил же он ей седых волос на голове. А как он измывался над слугами? Точно как твоя тётка Кирара, Шио-чан. Царствие ей небесное, но до чего у неё скверный нрав был..…       Арима молча, быстрым движением возвела кверху плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула. Шиота сидела молча, устремив глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо двоюродной тётки: на прядку убеленных старостью волос, выбившуюся из-под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком, потом на Сугияму. В их лицах видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сострадание.  — Простите, простите, господин Сугияма… — к ним подошёл один из помощников, работающих в «Йохберг».  — Ну, чего тебе, Нобу?  — Сэр, Суэдо звонила из нашей пресс-службы. Журналисты просят ваш комментарий. И вас спрашивал Ёси по поводу официального заявления на случай если… — тот как-то испуганно взглянул на Шиоту. —  Если Инумацу-сан сегодня скончается.  — Какие еще журналисты?  — Из «Никкей» и «Симбун». И репортеры из «Макида». Их собралась целые толпа возле главного штаба в Хигасияма… — Сделайте всё чтобы отшить их. Всем кто заговорит с ними — конец. Лучше пусть застрелятся, так и передай. И проследи, чтобы ни один въедливый падальщик не приближался к нашему дому, иначе я этих уродов голыми руками задушу. Пусть Суэдо держит их на коротком поводке. И проверьте всё на прослушку. Охрану вокруг дома выставили?  — Да, да, разумеется… Но что по поводу заявления? Мы не можем составить его  без господина Гирея…  — Ради всего святого, Нобу! — рявкнул Сугияма — тот аж вздрогнул. — Ты не видишь, что мы тут, на хрен, заняты?! Лучше найди и приведи ко мне моего сына! И скажи Канаме и Мацудайра, что я с ним потом переговорю по поводу заявления прессе.  — А… Фудзи-сан где-то здесь?  — Конечно, моя ты прелесть. — проворчал Суга. Краем глаза Шиота заметила, как Арима качает головой. — Зачем бы ты мне нужен, если б он был в этой комнате? Позвони ему! Кстати, что говорят советники по бирже по поводу акций?  — Что можно начать волноваться.  — «Начать». Многообещающий ответ от которого не исходит запах оптимизма. И на сколько предполагается падение после котировки?  — … — Что?  — На пятьсот пунктов. — Нобура осторожно помолчал. — Ну, не так плохо, как ожидалось…  — Ты прямо фонтан надежды, Нобу. — хмыкнул старик, и значительно посмотрел на помощника. — Послушай-ка.  — Да, господин?  — Не обсуждай ни с кем нынешнее положение дел без Кусанаги и Такедзо. Понял? Можно только со мной и с Канаме. Всё, пошёл вон. — с раздражением махнул рукой.       Кусанаги Масару была главным юрисконсультом «Йохберг» — серьезная женщина с серьезным отношением к работе. Знала, где зарыты все трупы банка, потому что сама двадцать пять лет их закапывала. Такедзо, один из членов младшей ветви клана, был членом юридической группы компании. Они оба были преданы её отцу и Инумацу также, как Суга и Фудзи.        Минут через пятнадцать в гостиную проскользнул Фудзи. Поздоровавшись с отцом и матерью, он сел рядом на кушетку, наклонился к ней и, жалея, дотронулся до её плеча:  — Ты как, в порядке?  — С чего бы нет.         Фудзи переглянулся с отцом. Тот махнул рукой. Жест его можно было объяснить и как выражение печали, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Среди них было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала Шиота.  — Суга-сан… — произнесла Шиота, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, — Что будет с семейным делом? Что будет с банком?  — Что-что… — хмыкнул тот, поскреб подбородок. — Гирей унаследует долю Инумацу в «Йохберг» и «Аомори» и станет главным акционером.  — Но решения в «Йохберг» будете принимать по-прежнему вы с Канаме?  — Не все так просто. — Суга дёрнул щекой. — На собрании акционеров за ним будет решающее слово. Иначе говоря, от него теперь будет зависеть всё также, как от твоего брата. Гирей должен будет выбрать себе советников, которые будут помогать ему вникать в дела банка и «Аомори». Но, думаю, в ближайшее время с учётом сложившихся обстоятельств его внимание будет целиком и полностью сосредоточено на «Аомори». — Почему вы так решили?         Шиота увидела, как у Суга изменилось лицо: побледнели тонкие губы, взгляд стал донельзя хмурым и озабоченным, будто в один миг какие-то не самые светлые мысли целиком и полностью завладели его сознанием. Он сидел в глубокой задумчивости, словно читал философский трактат и только что отложил книгу, чтобы осмыслить сложный тезис. Подошла служанка с подносом, предлагая им чай — одну из самых долгих минут на памяти Шиоты та разливала по чашкам пахнущий женьшенем напиток, и вся извелась, пока та ставила хохин обратно на поднос и с поклоном удалилась.   — Ладно, нечего ходить вокруг да около — у «Аомори» огромные долги. И ещё Комиссия по ценным бумагам на днях объявила банку иск. Дело пока не дошло до прессы, но день на день и это станет достоянием общественности.         Шиота, глядела на Суга, наверное, целую вечность.  — Что?… Иск? Какой? Почему?! — Манипуляции с акциями. Долго объяснять, но обвинения серьезные. Мы переговорили с юристами — из всего того, что федералов пишут в своем иске, обоснована только половина, но и половины нам хватит с лихвой. Совет акционеров еще ни о чём не знает, известно только членам правления. С учетом падения акций из-за смерти Инумацу в ближайшие месяцы, боюсь, наступят тяжелые времена. — И сколько… — Шиота проглотила слово и, едва слышно поперхнувшись, продолжила. — Какой долг у компании?  — Десять миллиардов.         Она онемела.  — Вы шутите.  — Какие тут шутки! — мрачно хохотнул Суга. — Завтра утром твой дядя, я и наши финансовые советники встречаются с консультантами по долговым обязательствам, — он сделал паузу. Шиота повернулась в сторону Канаме. Тот стоял с другой стороны, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку, о чём-то неслышно переговаривался с Мацудайра и Дзётаки, младшим сыном Сугиямы. Немного позади их стояли их жёны, с платками в руках и у глаз, и впереди них была Хинамори. —  Да уж… Твой дед Кияма, Шио-чан, был великим человеком. Сложным, упрямым, вздорным мерзавцем, но вне сомнений великим. Нынешнее положение и благосостояние нашего дома — это все его заслуга, и твоего отца. Ну и моя, может, немножко.— Суга посмеялся. — Эх, что за времена были! Вместе мы усмиряли правительственных бюрократов, чинодралов и канцелярских крыс из казначейства, которые желали нас прижать, и плевали на их задранные зады, а они пресмыкались ещё больше. Мы давали взаймы другим странам, управленцам «Большой Пятерки», контролировали Азиатскую биржу и ипотечный рынок, ссужали деньги корпорациям, наши банкиры определяли цены на золото, газ и нефть, спонсировали армию Какина, а королевская казна, эти Хойгоджо, должны были нашим банкам триллионы дзени. На нашем клане  держалась вся страна, Шио-чан. Теперь нас уважают и боятся всё меньше и меньше, и не ровен час, как мы начнём пресмыкаться перед теми, кто прижимал перед нами свою голову к полу. Власть нашего клана уходит в прошлое... — Суга с горечью покачал головой. — Боюсь представить что будет, когда уйдет твой отец.          Шиота молчала, упорным, неподвижным взглядом смотрела на то, на чем останавливались глаза. Ей было известно, что поговаривали в высших слоях Какина — о том, что Ринтаро Йонебаяши, Великий Гуахаро, в последние годы сдал, и потерял былую хватку. Из былых патриархов клана, благодаря которым держался их авторитет, остались лишь Суга и Мацудайра, его двоюродный племянник, управляющий одним из холдингов «Аомори». Суга прав. Влияние их клана зиждилось на успехах прошлых поколений — они все жили в тени своего былого величия, и теперь эта тень угасала. На Инумацу возлагались большие надежды, все верили, что он вернет клану былое могущество, он был в самом расцвете сил, но судьба распоряжается по-своему. Не предупреждает. Не спрашивает разрешения. Шиота всю жизнь была уверена, что её брата ждёт замечательная судьба — и теперь он был одной ногой в могиле.           Шиота оглядела всех присутствующих в роскошной гостиной. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. От жара, исходящего из камина, у неё на лбу выступили капельки пота. Облизнув губы, женщина посмотрела в сторону сына — Мареношин рядом с Сумире рвал салфетку на кусочки, складывал их на стол, сгребал в кучу и собирал их воедино, как пазл.   — Ну, что, Шиота-чан? — сказал Сугияма, взяв её руку и пригибая по своей привычке книзу. Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому такому, что, не называя, они понимали оба. — Что тебя гнетёт? То, что твой племянник станет главой?        Шиота разглядывала морщины, избороздившие лицо старика, его кожа натянулась, местами шелушилась от возраста. Но в руках, в развороте плеч еще чувствовалась былая сила. «О чем вы думаете? — вертелось у неё на языке. Ей нравился Сугияма. — Вы всё-таки видите меня насквозь?» — Он не может быть главой, не может занять место Инумацу… — Ах вот как. А кто же может? — перебил Суга, глядя на неё.  — Кто угодно, но только не он. — голос прорывался такими раскатами, каких Шиота сама не ожидала. — Хотя бы вы, Суга, раз мой отец наотрез отказывается вновь возглавить клан.  — Я? — он поднял брови. — Боюсь, что я уже слишком стар для того чтобы взваливать на себя столько ответственности. Нет, я не могу быть главой, Шио-чан, и не хочу этого. Но самая главная причина в том, что Гирей — законный наследник. Или ты собираешься оспорить его права? — спросил Суга, иронически улыбаясь так, как будто всё, но только не это, могло случиться. — Ты беспокоишься за наследство? — Суга посмотрел на Шиоту. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально. — Не волнуйся, я уверен, Инумацу не обделит тебя...  — Думаете, я не знаю, что получу наследство? Я родная сестра нынешнего главы клана, мой отец был главой после моего деда, а тот — после своего отца и поколениями до самого Эдо. — раздраженно прервала его Шиота. — Я хочу обсудить с вами не своё наследство. Я беспокоюсь за будущее своего сына. Раньше у нас не было возможности поговорить с глазу на глаз, но теперь это необходимо.  — Я не совсем тебя понимаю, Шио-чан. Ты что-то хочешь мне рассказать?  — Мой отец и Инумацу… Вы же знаете, они всю жизнь думали о наследии клана и старались усмирить междоусобицы между нами. Но со смертью моего брата они быстро разгорятся… Суга-сан, я прошу вас поговорить с ним о его решении отказаться от притязаний на место главы….  —  Шио-чан, разве я не говорил тебе: твой отец никого не слушает. — Шиота прекратила терзать кольцо с жемчужиной, вглядываясь в свое отражение в поверхности стола. — Вы, женщины, намного умнее нас, правда? Бывают времена, когда мы нуждаемся в вашей женской холодной, жестокой, изощренной, практичной мудрости. И всё же мне бы хотелось, чтобы ты сейчас подумала не только о себе и своём мальчике. Кому сейчас тяжелее всех в этой комнате, так это твоему старику. Он отец, и у него умирает сын. Не дай Бог тебе узнать, какого это — хоронить своего ребёнка.         Он говорил так искренне и естественно, что Шиота устыдилась. Она взглянула на будто окаменевшую фигуру отца, сидящего в кресле. После смерти матери он также закрылся от них с братом — захлопнулся, как ракушка, замуровался в себе.  — Вы правы… Конечно, вы правы. Простите меня. Я, как обычно, думаю о себе. — Э-э-э! Бедные мои! Как печально… — дрожащим голосом проговорила Арима, промокнула платочком слёзы, наполнившие глаза. — А, Накамура-сан, добрый вечер, — протянула она, увидев мужа своей племянницы; голос её стал попрохладнее, — Как вы?  — Ужасная минута! Надеюсь, Господь помилует Инумацу-сама, и он обретёт покой и спасение в вечном мире, — сказал Накамура, трагично покачав головой.  — Не забудьте прибавить, что он обязательно обретёт их, как только позволит вам напоследок поцеловать себя в зад.  — Что? — он не был уверен, что правильно расслышал, обиженный её неожиданной и неприличной недоброжелательностью.  — Я сказала: «Он обязательно обретёт их, как только позволит напоследок вам поцеловать себя в зад».  — Помилуй вас Бог! Ваш брат умирает!  — Вы невероятно наблюдательны, Накамура-сан. Инумацу умирает, а вы пришли сюда, чтобы бдеть у смертного ложа… — Шиота с презрением усмехнулась. — Очень хорошо, ваше право. Но когда он умрёт, я бы попросила вас уйти — от вас воняет жадностью так, что мне уже стало трудно справлять с рвотными позывами.       Накамура  замолчал, щеки его начали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, придававшим его сходство с тоторигами.  — Постыдились бы выражаться, Шиота-сан, пока все вокруг вас скорбят! Вам никогда не говорили о выражении:  «Язык мой — враг мой?».         Шиота имела слишком сильное чувство собственного достоинства, чтобы кто-нибудь осмелился приставать к ней с попреками.  — Забавно, что вы вспомнили именно этот афоризм, Накамура-сан. Хотите знать, кто его придумал? Римский сатирик Ювенал. Он имел высокий пост при императоре и после его смерти впал в немилость, после чего был сослан за пределы Италии, и закончил свою жизнь никому не нужным нищим отшельником. Улавливаете?         Шиота смотрела в обезьянье личико Накамура со злобным и решительным видом, как будто говорила, что не отвечает за себя, если услышит ещё хоть слово.  — Ваша враждебность, госпожа, неуместна. — сердито сказал тот. — Все мы глубоко скорбим… — Тот кто скорбит обычно делает это потише. — послышался голос отца.         Несколько минут все сидели в напряженной тишине. Его лицо казалось серым, на сухой коже отчетливее проступили тонкие морщины. Под его пронизывающим взглядом все присутствующие чувствовали себя неуютно. Ринтаро своим видом напрочь лишал их присутствия духа — казалось, тот проникал в самую душу, видя всю твою слабость, никчемность и безобразие, и будто сотней невидимых пальцев тычет всех в плечо. И опускает. Всех.        Никто не отваживался говорить. Отец вскинул на неё взгляд — мимолетный, усталый, в котором был весь огромный опыт, мудрость, хитрость, остроумие, расчётливость и беспощадность.  — Шиота, иди за мной.         Голос отца звучал не как просьба, а как приказ. Ринтаро поднялся с кресла и вышел из комнаты с прямой спиной, величественной осанкой, заложив руки за спину. Шиота вспомнила, как в детстве, когда брату было лет пять, он вечно ходил за отцом, как утёнок за мамой-уткой, повторяя его позу и выражение лица, только из-за того, что был маленьким, выглядел потешно: выкатил грудь колесом, гордо вскинул голову, нос задрал наверх, смотрит перед собой грозно и властно, чувствуя распиравшую изнутри гордость, ведь они с отцом были так похожи... Малявка да и только, но все слуги с удовольствием подыгрывали хозяйскому сынку, обращаясь к нему «Инумацу-сама». Не то что Гирей, которого те боялись и старались не попадаться на глаза. Слуги быстро научились ходить вокруг него на цыпочках. Никто не хотел, чтобы он демонстрировал свой характер. — Ну, иди, Шио-чан. Смелее.         Поднявшись с кушетки, Шиота бросила взгляд на сына на руках у Сумире, затем на неё. Служанка уверенно кивнула ей. «Не волнуйтесь, я за ним присмотрю» — сказали глаза Сумире. Не то чтобы она ощущала какую-то тревогу за сына, но ей было спокойнее, зная, что рядом с ним человек, который будет оберегать его, чего бы то ни стоило.        Шиота поторопилась за отцом, с холодным достоинством игнорируя провожавшие её взгляды — он не любил ожидания, и направилась к сёдзи, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этих сёдзи скрылась за нею. Слуги в коридоре вышли из-за угла и с испуганными лицами, увидав Ринтаро со старшей дочерью, остановились, как вкопанные, и поклонились.  — Ты что там устроила? — с каменно-строгим выражением лица сказал Ринтаро, когда они зашли в пустую гостиную. — Держи себя в руках и попридержи язык. Что мне сделать чтоб ты успокоилась?  — Лоботомию. — резко отозвалась Шиота, подошла к отцу. — Я прошу тебя… Нет, я тебя умоляю, пока Инумацу не умер, собери совет клана. Ты можешь это сделать — до своей смерти Инумацу передал полномочия тебе, пусть он заявит, что ты глава! Все и уже здесь: Суга, Фудзи, Накамура, Хасиба, Мацудайра, Андо, Канаме... — Нет.  — Черт побери, отец!  — Не чертыхайся. Не хватало ещё нам тут чертей в довесок ко всему.         На губах Шиоты застыла кривая усмешка.  — «Ад — тут, все бесы здесь».   — Не умничай.         Спокойное пламя свечи вдруг метнулось вверх, озарив её лицо. Если бы Ринтаро был чуть более набожен, то решил бы, что дочерью овладел дьявол. — Не чертыхайся, не умничай… Столько приказов за целую минуту, а самый простой ты отдать не можешь. — сказала Шиота. — Они все могут быть пешками в твоих руках. Если ты захочешь, совет тебя поддержит. Даже чёртов Накамура! Ему и не потребуется внушать, что Гирей не подходит на место главы, достаточно предложить ему то, от чего он не сможет отказаться, например, место в совете акционеров «Аомори»… Он зациклен на иллюзии привилигерованного статуса. Его не придется долго уламывать — раздвинет ноги и отдаться тебе. — Шиота любила деньги за ту власть, которую оно дает над людьми. — Господи, Шиота… Ты умная девочка, но ты моя дочь, и не собираюсь говорить с тобой, как с юдзё из дешевого борделя, поэтому выбирай выражения. Ты проявляешь неуважение к людям, к которым, в отличие от тебя, испытываю уважение я. Что, по-твоему, подумает Суга и Фудзи, если при живом сыне я начну устраивать перевороты и захват власти?  — Когда тебя волновало, что подумают люди. — фыркнула Шиота, повернув голову в сторону двери.  — Сейчас как раз именно то время, когда важно, что подумают люди, поэтому воздержись от публичных сцен. — с нажимом произнес Ринтаро. Оттолкнувшись от стола, он подошел к окну, посмотрел и повернулся обратно. —  Гирей станет главой после Инумацу. Хочешь ты этого или нет.  — Папа, нет!  — Да. — безжалостно отсёк он, и следом отчеканил: — Так положено по законам клана. Он его сын и законный наследник. К тому же, если ты забыла, я отказался от притязаний когда-либо возглавить клан. Я больше не намерен обсуждать с тобой эту тему. Когда ты сыщешь мне другого сына, чьим отцом был Инумацу, тогда и поговорим, но я очень сильно сомневаюсь, что найдешь.         Одного взгляда отца оказалось достаточно, чтобы повергнуть в смятение всё её существо. Шиота уставилась на свои ноги, одетые в таби. Ну почему Инумацу не женился?… После смерти жены брат и слышать не желал ни о браке по расчёту, ни сам не взглянул в сторону ни одной женщины. Окольцевать его пытались многие, прибегая к самым разным ухищрениям, чтобы завоевать сердце главы клана Йонебаяши, но ни одной не удалось привлечь к себе его внимание. Но неужели не нашлось бы ни одной достойной женщины? Нет, дело не в этом. Всё из-за Орин. Слишком он её любил, и время не стёрло ни горе, ни тоску по ней. Нельзя так любить, думала Шиота. Впрочем, имела ли она право говорить подобное, когда сама готова на любое зло ради своего сына, своего отца и брата?  Дьявол захотел придумать, как поставить человеческий род на колени, и придумал любовь. Небось его это рук дело.  — А завещание?  — Завещание у нашего юриста, и даже не смей спрашивать Инумацу о нём, ты поняла меня? Я выволоку тебя за шиворот если услышу!  — Но… — Я спрашиваю ещё раз — ты поняла меня?! — окрик прогремел по комнате, и его кулак грохнул по столу — Шиота вздрогнула на явственный гнев отца, но глаз не отвела.  — Папа, послушай…  — Я начинаю сомневаться, что ты меня слушаешь. — Ринтаро опустился на стул.  — Кажется, Бог тебе на что-то намекает.  — О, мы с ним уже давно не разговариваем. — съязвил Ринтаро. «Это плохо». Они с отцом были похожи не только в характере, но и в дурных привычках — оба начинали грубить и язвить, когда нервы были на пределе.       «Мне нужно быть сильной. Сейчас нельзя уступать. Надо убедить его».  — Когда Инумацу умрёт, будет уже поздно. Пожалуйста, отец, ради всеобщего блага…   — Не говори так, словно он уже умер. Он ещё жив. Мой сын ещё жив. — проговорил Ринтаро, отвернувшись от дочери. — Может быть, ещё не всё потеряно… Он ещё может пойти на поправку… Конечно, ещё может…        Отец повторял это снова и снова. Её затрясло. Нет тут никакого «конечно». И не было ни разу. Всяким «конечно» настал конец полгода назад. Нет у них никакого «конечно» и больше не будет! И в конце-концов Шиота сорвалась:  — Господи, да уймись ты! Ты на него посмотри — ему что, лучше?! Что, заметно, как он на поправку идёт?! Не поправится он! Он умрёт! Не сегодня, так в лучшем случае завтра!        Но тут Шиота увидела его лицо — в крупных мускулах и морщинах  появилось содрогание. Это было лицо бодрящегося старика, на котором поступила горячечная, безнадежная мольба.        Отвернувшись от отца, она провела ладонью по лицу, задержав её у губ. Отошла от стола до угла, где висело позолоченое трюмо-простенка, смерила гостиную шагом в полном молчании.  — Чем он болен?        Шиота взглянула на отца, но не могла понять, понял ли он то, что она ему сказала, или просто смотрел на неё.  —  Ни один врач за столько времени не смог поставить ему диагноз. Ни здесь, ни в Сагельте, ни в Вергеросе, ни в Кука-Нью — ни один из тех именитых «светил» медицины, пытливых тугодумов-докторов у которых он был. Болезнь-загадка. Мы с тобой не суеверные, отец, и знаем, что проклятий не бывает, и никакие злые духи им не…  — Господин Ринтаро, госпожа Шиота. — позвал негромкий голос за спиной Шиоты.         Из створки между чуть приоткрытых сёдзи виднелся профиль Морены — служанка сидела на пороге, опустившись на колени. Склонив голову, она попросила разрешения говорить и произнесла:  — Прошу прощения что потревожила. Вас с госпожой зовет врач.  — Спасибо, Рени-чан.  — Вам ничего не нужно?… — Нет, не нужно. Скажи что мы подойдем через минуту.        Морена поклонилась, села на колени и неслышно закрыла за собой сёдзи.       Они поднялись наверх по лестнице, где находились покои Инумацу. Возле дверей стояла охрана. Завидев их, отца и старшую сестру главы, они поклонились и пропустили их внутрь.        Шиота зашла в роскошно обставленную комнату. Солнечный свет проникал сквозь шторы и отражался от золотых и красных резных украшений на балках, столбах и дверях. Сердце заколотилось. Ей стало страшно. От смеси лекарств и похоронно-ладанной вони к горлу подкатила тошнота, голова у неё закружилась, в глазах потемнело, а ноги подогнулись — ухватившись за дверной косяк, она еле устояла на ногах. Её лицо стало белым как мел. Шиота посмотрела на отца испуганно-раскрытыми глазами. Поджав губы, он приобнял её за плечи, подхватывая и поддерживая в ней дух.  — Держись, родная.  — Прости, пап. — прошептала она, чувствуя себя последней эгоисткой.         К ним подошел врач, на ходу снимая маску с уставшего лица.   — Он ненадолго пришел в себя. Хотел вас увидеть. Пожалуйста, не тревожьте его, иначе… — «Его сердце в любой момент может остановиться» — мысленно закончила фразу Шиота. Брат уже пережил остановку сердца, но врачам удалось вытащить его с того света. Ещё одна его добьет. От неё он не оправится — это им сказали сразу.  — Конечно.         Врач посторонился. Шиота хорошо знала эту большую, разделенную фусума комнату, с большим балконом, с которого открывался вид на их владения. Они с отцом прошли в спальную часть, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать под шелковыми занавесами. Возле трюмо стояли буддийские монахи в шафрановых кашаях, и медленно-торжественно читали сутры, перебирая мозолистыми пальцами бусины мала.  — Его дух уходит. Теперь он в руках у небес. — обратился к ней один монах. — Не беспокойтесь, моя госпожа. Его дух обретет покой и вечное спасение у Будды.         С трудом удерживая досаду и озлобление, Шиота остановилась и повернула к нему застывшее лицо. В её глазах застыл холод — толстый слой льда, под которым бурлила и кипела лава.  — Скажите, священник… Что вы будете делать, когда, испустив дух, узнаете, что нет никакого Бога или Будды, что нет преисподней и ваше вечное спасение только сон во сне?  — Что… что вы имеете ввиду? — растерялся тот. — Это не помогает. Ваши слова о вечном спасении. Они не помогают. Мой брат не нуждается в вечном спасении. У него ещё вся жизнь была впереди.  — Это карма, госпожа.   Карма… Да пошёл ты!       Ринтаро сделала знак всем, кроме врача и медсестры, выйти. Пищали мониторы показателей жизнедеятельности — пульса и кровяного давления. Рядом с кроватью стоял стол с цветами, благовониями и свечами, а рядом лежал нож, который клали на грудь покойного, чтобы отогнать злых духов. На обложенном белыми, не смятыми, видимо, только что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-красным одеялом, покоилась фигура Инумацу. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки с узловатыми венами были выложены на шелковом одеяле ладонями вниз.       Когда Шиота подошла к кровати и села на край, брат слепо поглядел прямо на неё, но глядел тем холодным, безучастным взглядом, которого смысл и значение нельзя понять. Он был таким худым, таким хрупким, что Шиоте страшно было до него дотронуться, страшно было даже на него глядеть, страшно было видеть, как от заострившихся скул у рта залегли тени. Его голова, с высоким лбом и скулами, тонкими губами, была обезображена близостью смерти, но такая же, какою знала её Шиота, когда ещё год назад они и не думали, что всё дойдет до этого. Всю жизнь она получала всё что хотела, не знала цены и не думала о ней — но к чему все деньги мира, если не можешь победить смерть?  — Привет, братишка, — Шиота наклонилась, прижалась губами к его лбу, взяла сухую, костлявую ладонь, поцеловала костяшки пальцев. Во впадинке запястья бьется пульс, будто что-то живое пытается выбраться из его тела наружу. — Привет, мой хороший… — Шио-чан, это ты? — прошептал Инумацу, называя её по-домашнему.  — Да, это я. Мы с папой пришли к тебе.        Инумацу улыбнулся пустоте — его голос прерывался, подобно тонкой нити. Шиота смотрела на брата. Глубоко посаженные, ослепшие глаза смотрели с сильного, величественного лица, принадлежавшего такому же телу — телу, которое имело крепость стали, пока несколько месяцев назад не начался процесс разложения. Брат был неколебим и незыблем, а теперь буддистские священники окуривают его чахнущее, иссохшее тело благовониями и читают над ним сутры. Шиота почувствовала содрогание в груди, щипанье в носу, и  слезы затуманили ей зрение. Она расплакалась — так ей не хотелось плакать! — но те сами, помимо воли, брызнули из глаз. Сердце её разрывалось на части. Она была готова отдать ему любую часть своего тела, свою жизнь если бы знала, что её жертва вдохнёт в него жизнь.  — У тебя что-нибудь болит? Могу я чем-нибудь помочь?  — Нет, ничем. Я хотел только поговорить. — проговорил он, стиснув её пальцы. — Гирей… — выдохнул брат, стиснув её пальцы. — Где мой сын?         Шиота посмотрела на отца. Инумацу был почти в беспамятстве, и на мгновение ей захотелось соврать, чтобы облегчить его страдания. Последние дни, как только брат приходил в себя, то звал Гирея.  — Шио-чан, приведи его. Прошу тебя. Ты можешь его привести?         Но потом гнев взял над ней вверх. — Его нет. Прости. Прости. Я не знаю, где он.  — Понятно… — с иссушенных губ глухой сорвался смешок. — Не извиняйся. Я и не ждал, что он захочет сидеть у моей постели и держать меня за руку, как любящий сын. С чего бы? Я ведь никогда не был для него отцом.  — Прекрати, ты ни в чём не виноват… — Шиота погладила коченеющие руки брата. — Не смей себя корить, слышишь?  — Боюсь, я сейчас не в том положении, сестренка, чтобы не признавать очевидной правды. Кто в этом виноват, если не я? Скажи мне, нэ-чан. — Шиота стиснула губы. — Или, может, ты знаешь, отец? — оба молчали. — Вот видите… Я думал, что пройдет время, и всё забудется, а когда решил попытаться всё исправить, то уже было поздно. И только сейчас понял: что бы ни сделал в жизни, это тебе ещё отзовется. Только не знаю, как посмотрю Орин в глаза, когда умру. Ей так хотелось подарить мне ребёнка… а в итоге я ухожу из его жизни совершенно чужим человеком... — его дыхание прерывалось как будто тяжесть слов, которые он произносил, были сверх его сил. Он вздохнул. Это был протяжный вздох, он длился так долго, что Шиота подумала: уже наступила смерть. Но глаза брата  открылись. — Знаю, ты его не любишь, и это тоже моя вина. — Хочешь, чтобы я дала обещание быть к нему терпимее?  — Хочу. Но знаю, что ты мне этого не пообещаешь. Разве не так?  —  Если бы он был сейчас здесь… Я бы подумала об этом…  — Ты уж не лукавь мне перед смертью, а? — Инумацу горько усмехнулся. — А ты, старик? Мог бы и сказать хоть что-нибудь.  — Какой я тебе старик, сопляк. Я твой отец, имей уважение.  — Ах, прошу прощения, Ринтаро-сама! Вы уж простите меня великодушно… От той дряни, которой меня накачивают, мозги туго соображают, вот и запамятовал, что говорю с самим Великим Гуахаро. — язвительно проговорил Инумацу. — Возьмете мою голову за нанесенное вам оскорбление?       Отец посмеивается, гладя его волосы, и Шиота поняла — он не хочет сейчас говорить о внуке, хотя видел, что сын смотрел на него умоляюще. Инумацу повернулся к ней, на её голос, но невидящий взгляд смотрел куда-то в своем направлении. — А ты стала матерью. Не думал, что доживу до этого… Правда, Шио-чан. Никогда не мог представить тебя с ребёнком. У тебя же материнского инстинкта и в помине не было. С детьми ты никогда не ладила. Помню, когда тебе в четырнадцать дали подержать новорожденную дочку Фудзи. Ты только взяла её на руки, а младенец вдруг зашелся таким истошным криком, что все аж подскочили. А потом, через пару дней, ты объявила нам, что ни за что не выйдешь замуж и терпеть не можешь детей... Между прочим, Фудзи тогда на тебя крепко обиделся.  — Ты потом ещё несколько лет обзывал меня детоненавистницей.  — Да, ты припомнила мне это на своих родах, когда швырнула в меня со стола лоток с инструментами.  — Мне было чертовски больно, имей совесть! — всхлипнула Шиота; так же, как сжимала сейчас его руку, Инумацу держал её руку всё время родов, от начала и до конца, и первым взял на руки Мареношина.  — И что же теперь, нэ-чан?… Глянь-ка — любишь сына больше, чем нас с отцом вместе взятых. — Шиота прыскает смехом и всхлипывает. — Ты улыбаешься… Это хорошо. Мне больше нравится твоя улыбка, чем слёзы. — его тон изменился, став тише, но в то же время напряженнее, настойчивее. Глаза, подернутые студенистой пеленой, выпытывали, силились угадать, задавали вопрос. — Ты так и не скажешь мне, кто его отец?  — Прости… Нет.   — Даже мне? Я ведь унесу это с собой в могилу, Шио-чан. Ни одна душа не узнает. По-крайней мере, живая.         На мгновение она подумала — и правда… Никто не узнает…. Но Шиота промолчала. — Всемогущий, какая же ты упрямая! — хрипловато вздохнул Инумацу. — Помяни моё слово отец, тебе с ней будет трудно без меня.  — Знаю. — отозвался тот очень мягко. Впервые сквозь строгость, сдержанность в голосе отца прорывается страдание — как бы тот не держал себя в руках, на него всё равно жалко было смотреть, на то, как он убит и как старался скрыть под маской самообладания свою печаль, чтобы не огорчить умирающего. — Только ты и мог с ней сладить. Теперь мне придется держать её в узде. Жестокий ты человек, сын.         Послышался еле уловимый смешок, после него — натужный кашель, и изо рта у него потянулась нитка слюны с примесью крови. Шиота осторожно вытерла слюну платком, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, улыбнулась дрожащими губами. Инумацу пошевелил губами. Шиота смотрела на него,  стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на отца, то на питье, то шепотом вопросительно называла доктора, то указывала на одеяло. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на пожилую медсестру, которая безотходно сидела на кушетке у стены. — Сесть хочет, — прошептала медсестра, когда подошла, чтобы поднять тело больного, но Шиота отмахнулась от нее, и помогла ему усесться, взяв его подмышки и подтянув обессиленное тело повыше на постели.  — Ну вот, как в детстве, когда мы тебя с мамой сидеть учили, а ты всё падал. — поправляя подушки за спиной, шутливо произнесла Шиота, расправила одеяло в его ногах. На лице его появилась не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием, но потом его рот вдруг покривился, на нём выразился страх неотвратимого физического страдания. Снова начался спазм. Глаза, смотревшие испуганно и взволнованно, остановились на ней, не изменяя выражения. Брат впал в агонию. Из перекривленного рта вырвался жалкий, беспомощно-животный стон.  — Дайте ему что-нибудь… Что вы стоите и смотрите на то, как он мучается?! — рявкнула Шиота, её голос срывался.         Врач подошел к умирающему неслышными шагами человека во всей силе возраста, вколол ему в плечо морфин. Она гладила и гладила его руки — так ласково, как только могла, и отчаянно шептала:  — Отото-чан, погоди умирать Это какая-то нелепость… Ты не можешь взять и умереть!... Тебе нельзя умирать, я совсем не готова… — Я тоже. Но будущему все равно. По правде говоря, я уже почти смирился с тем, что умру. Следующая жизнь будет гораздо лучше. Как она может быть хуже? — морфин начал действовать; брат все время отвлекался, ему было трудно говорить. — Посмотри на закат. Он прекрасен, не правда ли? Этот закат есть только сейчас. Завтра не существует. Это так красиво и никогда не повторится снова…только не этот закат. Никогда в целой вечности. Никакого вчера, никакого завтра. Только сегодня.       Шиота посмотрела в окно. По небу расплывались громадные разводы пурпура и черноты. Брат замолчал. Прошел ещё один спазм, и Шиота заметила, как странно блеснули его мутные глаза. — Шио-чан, я очень надеюсь на тебя.         Шиота подняла на него взгляд. Медленно.  — Тебе надо отдохнуть….  — Я отдохну, когда умру, — ответил ей Инумацу. Снова хмыканье, брат, казалось, стал еще меньше, еще морщинистее… И тут же, без всякого перехода, растеряв всю свою теплоту, он спросил: — Неужели ты не скажешь, что я должен позаботиться о нашем клане, пока у меня еще есть силы? Все, кто были до вас у моей постели, только об этом и твердили. Хотели разузнать о моих распоряжениях в завещании. Разве ты не хочешь меня об этом спросить? — Наш клан! — процедила Шиота с оттенком презрения. — Суга-сан сказал, что «Аомори» по уши в долгах и на грани банкротства. Они всё испортят, Ину-чан, а отец хочет позволить пойти всему прахом и меня не слушает...         Инумацу это было смешно. — Да уж, он никогда никого не слушает, — повторил брат слова Суга чуть ли не с теми же интонациями. — Голос стал еще слабее, взор тускнел. — Может, было бы лучше, чтобы я мог передать власть тебе... Как ты смотришь на то, что я сделаю тебя своей наследницей и дам тебе право судить, достоин ли Гирей быть главой?         Шиота была застигнута врасплох. — Я…  — Я знаю, ты хочешь обеспечить будущее Мареношина. Но не пытайся бороться за власть и не втягивай его в эту войну. Дай Гирею то, что ему надо, или назначь на место главы кого-то другого, кого посчитаешь более верным выбором, но не своего сына. Вам не нужно это, ни тебе, ни ему. Когда огласят завещание…  Слушай… обе… обещай насчёт Гирея,  Шиота… Это важно… пожалуйста… постарайся… — его глаза умоляли, приказывали… Шиота не хотела этого слышать, не хотела подчиняться. Не могла же сказать ему, что его сын — источник всех несчастий уже много лет, с тех пор как родился: — Пожалуйста, обещай быть осторожнее…       Сознание начало его покидать — брат проваливался в беспамятство.  — Ч-что… Что ты имеешь ввиду? — молчание. Шиота приложила ладонь к его холодной щеке, будто заставляя посмотреть на себя. — Отото-чан! Что ты хочешь сказать?!       Фраза оборвалась. Его дыхание было частым, глубоким, но вскоре оно замедлилось, сделалось редким и поверхностными.       Её охолонуло страхом. Лицо Инумацу осветилось последним проблеском жизни. И всё кончилось.         Из неё вырвался вздох, будто её кто-то ударил в живот. Шиота поцеловала умершего в лоб, увлажая его слезами, прижалась головой к неподвижной груди. Сердце не билось. Положила руки на одеяло и закрыла ему глаза, вспоминая смерть матери — единственную смерть, которую она наблюдала также близко. Потом в слезах повернулась к отцу, чье лицо было искажено как от боли, побледневшему, как у Инумацу.  — Пап…  — Шиота, иди вниз. — его голос чуть дрожит, но он себя сдерживает. — Скажи, что всё закончилось.  — Не могу… — горло словно перехватило удавкой; ей приходилось сглатывать, чтобы выдавливать из себя каждое слово. Шиота смотрела на отца, как подстреленный, загнанный зверь. — Не могу я… — Доченька, пожалуйста.        В его голосе звучала и просьба, и мольба, и Шиота поняла, что должна сделать это, однако не представляла, как произнесёт вслух страшные слова. Последние недели, сидя у постели брата, пытаясь подготовить себя к неизбежному, она не раз представляла момент его смерти. Но всё равно оказалась не готова.        Шиота встала с постели, стиснув руку отца пониже плеча, и пошла к сёдзи, делившее покои на кабинетную и спальную часть. Перед тем, как уйти, она обернулась и увидела через плечо, как отец поцеловал восковую ладонь, спокойно и высоко лежавшую на другой, после чего молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал, как ребенок.        Ей удалось пройти каких-то несколько шагов по коридору, но перед лестницей пришлось остановиться. Дышать было нечем. В груди всё сдавило. Схватившись за стену, чтобы устоять на ногах, она набрала воздуха, ещё раз, и ещё, но это уже было не остановить. Её тело стало вскидываться от беззвучных, судорожных рыданий, которые душили ее. Слёзы брызнули из глаз. Осев на ступеньку, Шиота закрыла лицо руками и расплакалась, не сдерживая бегущие щекам слёзы, потому что была скрыта от посторонних глаз, которые могли увидеть в этих предательски соленых ручьях знак скорби.       Прошла вечность прежде чем ей удалось взять себя в руки, выпрямиться. На негнущихся ногах, твердая в исполнении долга, Шиота спустилась вниз и зашла в гостиную. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую, с её исплаканным, бледным и сухим лицом и прикушенной нижнею губой. Но она не успела сообщить горестное известие, потому что её взгляд увидел Гирея.  — А-а, явился-таки. — при виде племянника черты её лица выразили неудержимую злобу. — Ну, чего ради? — Тётя Шиота, — он сделал пару шагов ей навстречу; родственники почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Многие перешептывались, указывая на Гирея глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием.  — Как он? — произнес тот тоном, словно его не то чтобы волновал ответ, а просто счёл нужным спросить — из вежливости.  — «Он»? — руки у неё затряслись, как в лихорадочной дрожи. — Твой отец мёртв. Он умер.        На несколько мгновений воцарилось безмолвие, и толпа, собравшаяся в гостиной, зашелестила. Арима, зарыдав, закрыла лицо платком.  — О, Будда, помилуй! — жалобно дрогнул голос старой женщины. Фудзи  продвинулся через родственников к матери, стиснул её руку, что-то сказал. У Сэны и Дзатаки, стоявших рядом с отцом, после слов о смерти Инумацу сделался потерянный вид, но они не плакали — только толстый, одышливый Дзатаки, понурив голову, зажмурил глаза на секунду, будто не мог поверить в происходящее. Кайен, у которой задрожали губы, бросилась на шею сестры, послышались сдавленные всхлипы. Джун обняла её за плечи, успокаивая, как в детстве, бросила взгляд на Ичиро. Глаза её были блестящие и сухие, губы превратились в тонкую нить.         Шиота вернулась взглядом к Гирею, и увидела, что на лице не отразилось… ничего. Ни один мускул на его лице не дрогнул при известии о смерти отца.  — Да, радуйся теперь, — прошипела она, взбеленившись. — Ты давно этого ждал, не так ли?  — Не так уж давно. Но я был уверен, что он ещё пару деньков протянет. Жаль. Не успел.       Неистовая ярость заполнила её нутро, все нарастая и нарастая до тех пор, пока в ушах не загудело, а перед глазами затягивало пеленой.        Шиота увидела лежащий на столе нож для конвертов, и в мгновение ока потеряла голову. Лицо её и прежде бледное, исказилось бешенством. Схватив нож, она двинулась в его сторону. Суга бросился ей наперерез, перехватывая поперёк туловища. Все, кто был в комнате, заметались. Где-то сбоку Арисава ахнула «Боже мой!» и прикрыла рот руками, Годжо со страху вскрикнул. Накамура, отскочив, снес собой икебану в вазе, та с грохотом упала на пол, разбившись вдребезги. Арима бросилась к мужу, помогать оттаскивать обезумевшую племянницу от Гирея.  — Это твоя вина! Твоя вина! Ты — убийца, сука! — взревела Шиота. — Ты довёл до могилы нашу мать, тварь, а теперь убил и его! Ты убил его! Ты убил своего отца!  — Шиота, успокойся! — рявкнул Суга. — Прекрати сейчас же!        Гирей не сдвинулся с места ни на миллиметр, будто бы был готов к тому, что нож сейчас вонзится в плоть. Он смотрел ей в глаза. Видел ненависть на её лице. В его — ни злости, ни гнева и точно ни тени страха. — Шиота-сама, одумайтесь! Прошу вас, не горячитесь! — Арима твёрдым, внушительным тоном пыталась до неё достучаться. — Подумайте о том, как все это выглядит! Инумацу-сан только что умер! Что бы он сказал, если бы увидел, что вы творите!         «Какое это имеет значение? Он мёртв! МЁРТВ!».   — Шиота-сама! Пожалуйста, перестаньте, госпожа! Умоляю вас, остановитесь! Не делайте этого!         Сумире хваталась за хозяйку, рыдала и умоляя её о чем-то. Из-за крови, стучащей в ушах, Шиота не слышала, что та лепетала. Арима крепко удерживала её поперек талии, Суга сжал руку, сжимающую нож, а Сумире стояла перед ней, цепляясь за плечи, и в отчаянии пыталась вернуть своей госпоже рассудок, готовая грудью лечь, лишь бы не дать ей сделать ни шагу.        Её взгляд ухватил стоящих в углу слуг, после — всех присутствующих в комнате, что пришли проститься с главой клана. Андо удивленно смотрел на озлобленное, потерявшее все приличие лицо племянницы. Канаме стоял без тени эмоций на лице, только в глазах его читалось недоумение. Мацуйдра же глядел на неё со страшным неодобрением, как после публичного оскорбления, а Фудзи смотрел на неё с неприкрытой жалостью и сочувствием. До неё внезапно дошло, что она наделала и что творит сейчас. Глупая, глупая выходка!  — Отойдите... — выдохнула Шиота, совладав с собой. С усилием она переключил мысли со смерти на жизнь и холодно попросила. — Отойди, Сумире. Отпустите меня, Суга-сан…        Арима с Суга переглянулись. Тот кивнул, и та забрала из её руки нож. Все тяжело дышали, грудь вздымалась, во рту скопилась желчь. Руки, ноги, всё тело её непроизвольно тряслись. Разум балансировал на грани ярости и горя. Гирей продолжал неподвижно стоять, не сводя с неё взгляда. Тут она замечает за ним стоящего с ним черноволосого молодого мужчину с бледно-фиалковыми глазами с подвернутыми студенистой пеленой, как у ослепленного, футов пяти с половиной роста, одетого в то ли монашескую, то ли крестьянскую робу и дзори. Он повернулся к Гирею и наклонился к его голове, чтобы произнести фразу. Пока его губы шевелились, её взгляд выхватил край татуировки на выбритом затылке. Глаза её сузились и смерили его уничижительным взглядом. Лицо искривилось в зловещей усмешке. Из её горла вырывается смех — хриплый рокот.  — Что, уже успел пригреть бандитскую шваль на груди?  — Добрый вечер, госпожа Шиота.— негромко сказал человек, пропустив оскорбление мимо ушей. Он вышел вперед и с уважением поклонился. — Примите мои искренние соболезнования…  — Закрой рот, падаль. Тебе слова никто не давал. Твои соболезнования и задаром не нужны. Убирайся отсюда. — процедила Шиота. — Останься, Бенджи. Моя тётя еще не остыла, поэтому ей сложно сейчас думать, иначе бы она вспомнила, что  приказы отдает глава.  — Ты, щенок!… — сплюнула Шиота, и в этом момент раздался голос Ринтаро: — Тихо. Уведите отсюда детей.        Сумире не могла не повиноваться приказу — отпустив её плечо, служанка взяла на руки упирающегося Мареношина и покинула гостиную. Слезы струились по её лицу. Няньки спешно увели остальных детей, несколько женщин со скорбными лицами ушли за ними. Ринтаро повернулся к Гирею, задержал на нём прямой и бесстрастный взгляд, и обратился к Бенджи:  — А вас попрошу покинуть наш дом. Вам здесь не рады. — Думаю, это не тебе решать. — невозмутимо возразил Гирей.        Шиота смотрела, как отец подходит к Гирею — миг висела тишина, после чего тот, без размаха, но с силой дал ему пощечину. Хлёсткий звук, как от плети, заставил слуг вздрогнуть. Голова Гирея дёрнулась в сторону, снежно-белые волосы закрыли половину лица. Не прошло и минуты, как тот, дернув щекой, повернул к нему лицо, где багровел след от удара. Выражение на нём не изменилось, но теперь взгляд принадлежал тому, кто собирал сейчас всё своё терпение, чтобы не совершить непоправимое.  — Иди попрощайся с отцом.  

***

      Облака, которые закрывали отдаленные горы на западе, на мгновение расступились. Пчёлы роями гудели вокруг, усаживались, снова взлетали.       Сжимая веер, Шиота подошла к одному из деревьев, тронула ветку цветущего церциса. Гирей точно спелся с Хейл-Ли, и кто-то из них помог ему покончить с Инумацу. Их оябун или кто-то из его ручных псов. Шиота не сомневалась, что они давно тайно вмешиваются в их дела. Что им наобещал Гирей за то, чтобы стать главой клана? Дьявол его знает. Но как об этом узнать?         Женщина не заметила, как между пальцами сломалась тонкая деревянная планка веера.        «Будда, храни моего сына, помоги ему получить власть и спасти этот проклятый клан!».         Шиота почувствовала, как в нее вливаются новые силы. Она хладнокровно подняла голову и услышала.  — За тобой никто не шёл?  — Нет, моя госпожа.  — Ты в этом точно уверена?  — Можете быть полностью уверенной. — сложив перед собой ладони, Морена низко поклонилась. — Рада видеть вас в добром здравии, Шиота-сама.         Шиота повернулась к Морене, окинула её изучающим взглядом. Всё по-прежнему хороша, словно свежий, весенний цветок, но за последние несколько месяцев в ней появилась вязкая, еле уловимая нездоровость: тёмные круги вокруг глаз, бледность, в осанке было какое-то напряжение.  — Этот слуга, который пытался подслушивать за дверью — это тот Инада, о котором ты писала?  — Да, это он. — И что про него скажешь?  — Что он всецело и беззаветно предан Гирей-сану.  — Правда? Или он из тех слуг, чья верность зависит от величины подачек?  — Целиком и беззаветно. Исполняет любой его приказ. Но Гирей-сан очень бдителен. Инада не единственный, кто снабжает его информацией. Уверена, за ним самим кто-то следит.  — И кто же, по-твоему?  — Я думаю, это Сидан. — высказав предположение, Морена замолчала, размышляя, стоит ли говорить о том, что в последние недели и за собой заметила слежку. — Я подозревала, что ты назовешь её имя. Эта служанка так успешно приглядывает за шпионами Гирея, что тот и не подозревает, в чьи уши помимо его собственных идут сведения. Мой отец всегда говорил, что лучший шпион — это тот, кто служит тебе за почести. — хмыкнула Шиота. — Так Сидан доносит Ринтаро-сану?   — Конечно, нет. Сугияме. Если бы у Гирея возникло хоть малейшее подозрение о том, что его шпион служит одновременно моему отцу или мне, то он бы от него тотчас избавился. Это доказывает, что ты пока что вне подозрений. — сказала Шиота. — В прошлом письме ты говорила, что Гирей тайно встречался с Накамура и Араем Киндай. Они обсуждали «Аомори»?  — Да, госпожа. И не только.         Шиота внимательно слушала, не высказывая своего мнения. Ум ее метался, перебирая массу возможностей, открываемых тем, что она узнала, что поведал один из слуг о замыслах Арая насчет «Ходокан» и против своего старшего брата, которыми тот делился с Гиреем, и, наконец, о намерении того выдвинуть вотум недоверия к нынешнему совету директоров «Аомори». Потом она устроила служанке перекрестный допрос, желая удостовериться, все ли правильно поняла и запомнила.  — Не уверена, можно ли доверять тому слуге. — Шиота взмахнула веером. — Зачем Араю заключать сделку с Гиреем? И зачем бы ему сдался «Ходокан», который принадлежит теперь Йонебаяши? Арай занимает высокий пост в «Сигэнобу», а Обата с большой долей вероятности объявит наследником его. Не исключено, что эти секреты — сплошное вранье. Меня теперь постоянно кормят враньем… И что за следы у тебя на шее?         Шиота увидела, как служанка заколебалась, очевидно, не испытывая желание отвечать на вопрос, но всё же неохотно ответила:   — Андо-сан во мне заинтересован. — Да?         Морена кивнула, и вкратце пересказала то, что произошло в его покоях, отвернулась в сторону поместья. Покатые плечи были опущены, волосы, подколотые сзади деревянной заколкой, блестели, как золото, в лучах послеполуденного солнца. В семнадцать лет её лицо ещё не утратило ребяческую округлость, его черты были ещё мягкими, а веснушки только усиливали впечатление невинности, но тело уже было сформированным, как у взрослой женщины — удачливой женщины: полные груди, выраженная талия, переходящая в соблазнительные очертания бёдер. И запах — возбуждающий запах женственности, бьющие струи света спелой, цветущей юности… С подобными девицами мужчины лелеяли свои развратные фантазии, воображая, какое наслаждение они могут получить с ней в постели, каково быть на ней и под ней, и её сладостный крик. — Тем лучше. У него текут на тебя слюни последние пару лет. В отличие от холодного дровосека Канаме, его будет легче соблазнить. Когда Андо уедет из поместья с Арисавой, Джун и Ичиго, поедешь с ними. Живи в его доме и следи за ним — я хочу знать о каждом его шаге, с кем он разговаривает и встречается. Предложи ему свою верность и удовлетворяй всеми возможными способами, чтобы расположить к себе. Ты ещё девственница?        Морена вспыхнула, лицо её покрылось пятнами, и с потухшими глазами и некрасивым выражением жертвы, чаще всего останавливавшемся на ее лице последние дни, кивнула.  — Ты никогда не была с мужчиной, но тебе придется научиться ублажать его так, чтобы он потерял рассудок и полностью был в твоих руках. Ты должна стать его главной слабостью. — веер Шиоты остановился в воздухе. — Это ведь не проблема?         Морена похолодела и с трудом произнесла:  — Нет. — последовал глухой ответ. Потом поклонилась, приходя в себя; её спина была мокрой, капля пота скатилась с виска на шею. —  Никаких проблем.  — Если тебя беспокоит моя часть уговора… — Нет, Шиота-сан. Я вам полностью доверяю. — Я выполню твою просьбу, Морена. Может быть, не так быстро, как тебе бы хотелось, но я её выполню, и ты получишь то, что хочешь.        Морена поняла, что снова втянута в интригу, которая испортит ей жизнь, и захотела, чтобы господин Ринтаро не встретил её девять лет назад, чтобы не родилась с клеймом на лице и отсутствием выбора, которое это клеймо за собой несло, чтобы её не подобрал со свалки младенцем воспитатель приюта, чтобы она никогда не рождалась вовсе. «Но тогда, — подумала она, — я не смогу узнать, кто моя семья». — А кто будет здесь? — Тебя не должно это беспокоить. У меня есть здесь свои глаза и уши помимо тебя.  — веер Шиоты разогнал гудящих перед ней москитов. — Так я могу положиться на тебя или нет? — Я буду делать то, что вы скажете,  госпожа. Вы не должны сомневаться в моей преданности. Мой долг перед вами важнее всего. Ничего важнее у меня нет. — сказала Морена.        Шиота внимательно посмотрела на нее, глядела так, будто высматривала слабые пункты, которые уже есть в её позиции или появятся через десяток ходов.  — Твоя верность никогда не подвергалась сомнению, ни мне, ни моему отцу. Слушай меня, и слушай внимательно. Ты должна быть очень осторожна. Если он о чем-то заподозрит — если появится хоть одна торчащая нитка, — то Андо обо всём узнает. И тогда ты труп. Ты никогда не можешь чувствовать себя в полной безопасности. Ты не можешь никому полностью доверять.  — Даже вам?  — Мне ты доверять можешь. Тебе надо всегда быть подозрительной, мнительной, настроенной на опасность. Я хочу, чтобы ты осталась в живых, понимаешь? Не просто потому, что ты превосходно справляешься. Выполни свою часть, и я помогу тебе.        Морена кивнула, в то же время ведя с собой спор, нападая на себя, защищаясь.         Развернувшись, Шиота направилась в сторону хаккьякумон. По её прощальному кивку было ясно — та уходит.  — Шиота-сан. — вырвалось у Морены.         Йонебаяши остановилась и обернулась к ней полубоком.  — Почему я? — она сделала шаг в её сторону. — Почему Ринтаро-сан забрал из приюта меня?         Какие-то мгновения женщина молчала. По её лицу Морена не могла угадать, какие мысли были у неё на уме.  — Сумире, — неожиданно позвала Шиота. — Подойди к нам, будь добра.         Служанка, появившаяся из зарослей глициний, подошла к ним и поклонилась.  — Да, Шиота-сан. — Скажи, пожалуйста, Морене, откуда ты родом.  — Из Хинтада, ваша светлость.  — Хинтада… Далековато от Тансена, не так ли? — Шиота махнула веером, повернулась, обращаясь к ней. — Сумире из чамаров, ты это знаешь. Видишь ли, к тому времени, когда ей исполнилось десять лет, её отец задолжал ростовщику колоссальную сумму ростовщику, чтобы удержать на плаву свою шелковичную ферму. Порядка двадцати миллионов дзени. Из года в год долг с процентами всё рос и рос, но денег с выручки не хватало и в конце-концов ферма разорилась. И тогда её отец, чтобы спасти свою шкуру, решил продать своих пятерых детей на рынке рабов Кандаран. Ты росла в Шионе, поэтому наверняка слышала о местах, где торгуют людьми. В Шионе, кажется, этот рынок именуется Руйген.        Морена молчала.  — Ради Сумире я опущу все неприятные подробности того, какой была её жизнь после того как её выкупил работорговец. Чтобы расплатиться с тем, кому отец задолжал денег и получить свободу, ей пришлось продать свои органы. К пятнадцати годам у неё не было левой почки, легкого и большей части печени.          Морена не могла выдавить ни слова. Шиота заправила прядь за ухо служанки.  — Чтобы что-то получить, ты должен чем-то пожертвовать. Это закон. У всех людей есть то, что можно отдать в обмен на желаемое, и чем жертва ценнее, тем больше ты получишь взамен. И эти дети, воспитанники, и предыдущие, что были до них, в свое время тоже платили цену за шанс, который изменил их жизнь. — Шиота сделала паузу. — Твоя преданность такая же ценная, как и твоя красота. Мой отец заметил в тебе оба этих качества. Большинство мужчин видят в тебе только то, чем можно насытить их похоть, но это тоже своего рода дар — превращать их в безмозглых кобелей, у которых встаёт уже при одном только виде тебя. Разумеется, если знать, как его использовать. Подозреваю, есть ещё кое-что, что мой отец в тебе увидел, что-то большее, чем видимо глазу. Я пока не поняла что именно, но думаю это качество не менее ценное чем вышесказанные… Морена, помни, что ты всегда можешь вернуться обратно в Шион. Быть кем рождена, принять свою судьбу чамара и жалкое существование в гетто. Живи в грязной лачуге в Джундайре, работай за гроши на плантации, выйди замуж за кого-то из своего племени и когда родишь ребёнка, жди на третий день акина с иглой, который поставит на нём доро-мон. — глухая тишина нарушалась шепотом листьев, жужжанием играющих наперегонки стрекоз. — Назови мне хоть одну вещь, которая заставила бы тебя вернуться в Шион. Ну же.  — Я бы… принадлежала сама себе.         Шиота открыла рот, но потом закрыла, склонила голову; уголки её губ чуть дрогнули, взгляд преисполнился снисходительности.  — Неужели ты вправду думаешь, что в Шионе тебя ждала бы свобода?  — Вы не понимаете, каково это — когда у вас нет власти над собственной судьбой… Когда приходится брать то, что дают, потому что нет другого выбора. — То есть, ты не довольна своей жизнью?  — Я… Я этого не говорила… — Значит, довольна?  — Человек не может быть доволен или не доволен жизнью, это его карма… Мне ничего не остается, кроме как закрывать глаза на то, что я не могу предотвратить. — прошептала Морена. — Карма, да? Меня всегда удивляли люди, которые закрывают на всё глаза, но при этом про себя очень тонко понимают. — Шиота подошла к ней. — Я знаю, ты не хочешь обратно в Шион. Тебя тошнит от одной мысли об этом. Бьюсь об заклад, когда мой дядя предложил тебе стать его любовницей, ты думала: «Что же делать? Я не хочу этого, но вдруг меня вышвырнут, если я буду сопротивляться?». Я думаю, ты настолько боишься вернуться в трущобы, что если бы всерьёз решила, что это может произойти, ты бы легла под него. Но и положение служанки тебя не устраивает. Ты никогда об этом не говоришь, потому что тогда будет труднее притворяться. Твоя проблема в том, что ты сама не знаешь, что тебе надо. Если бы знала, то не называла бы свою нерешительность и слабохарактерность кармой. — Шиота вскинула брови с выражением лица, так напоминавшим выражение господина Ринтаро. — Чёрт возьми, видимо, мой отец восемь лет назад встретил какую-то другую нахальную девчонку, укравшую якитори!         Морена, опустив глаза, не ответила.         Солнце освещало черепичные скаты крыш, и лучи, освещая его величие,  струились по нему золотом. Всё — и поместье, и озеро, и сад, и лес с очертаниями горы Райдзэн — покрыты до того чистым августовским светом, что, казалось, его сияние сулит что-то невыносимое, нечеловеческий жар грядущего будущего и сплошные сомнения. — Шиота-сан… — проговорила Морена, — Ты хорошо справилась, Морена. —Шиота от неё отвернулась. — Продолжай в том же духе. — Да, госпожа.