Глава двадцать восьмая. Лествица.

Пусть останется с тобой

Поцелуй прощальный мой,

От тебя я ухожу,

И тебе теперь скажу:

Не ошиблась ты в одном, —

Жизнь моя была лишь сном.

Но мечта, что сном жила,

Днем ли, ночью ли ушла,

Как виденье ли, как свет,

Что мне в том, — ее уж нет.

Все, что зрится, мнится мне,

Все есть только сон во сне.

Я стою на берегу,

Бурю взором стерегу.

И держу в руках своих

Горсть песчинок золотых.

Как они ласкают взгляд!

Как их мало! Как скользят

Все — меж пальцев — вниз, к волне,

К глубине — на горе мне!

Как их бег мне задержать,

Как сильнее руки сжать?

Сохранится ль хоть одна,

Или все возьмет волна?

Или то, что зримо мне,

Все есть только сон во сне?

Сон во сне. Эдгар А. По

(Перевод К. Бальмонта)

      Впервые Курапике удалось разглядеть зверя со стороны целиком, полноценно, а не в мороке страха или отшибающей здравый рассудок ярости.       Огромный волк, больше трех метров в холке, с чёрной, густой шерстью, вздыбленной, от чего самые длинные волоски напоминали иглы. С оскаленной пасти капала слюна. Курапика содрогнулся, невольно отступив назад. Зверь повел мордой в сторону Изунаби, словно говоря: «Кто этот человек, валяющийся на траве? Что будем с ним делать? Может, мне убить его?». Он вовсе не хотел смотреть лишний раз этой твари в глаза. Свои глаза. Такие же алые, как у него самого, но за ними не было ничего разумного, ничего человеческого. Только ненависть, жестокость, звериная жажда убивать. — Несмотря на то, что ты сказал, что не можешь его контролировать, он тебя как-никак слушается, — услышал Курапика голос наставника. — Тебе придется научиться делать так, чтобы он полностью тебе подчинялся. Другими словами, приручить его. — Ты рехнулся? — прямым текстом выдохнул Курапика. — Как? Да что он такое несёт? Приручить это чудовище? Ещё чего не хватало! Ему надо избавиться от него, а не приручать! — Также, как ты научился контролировать алые глаза. — сказал Изунаби, — Пора тебе снова приступить к тренировкам нэн.       Где-то высоко в пихтах разбирался тонкий крик сойки, тонкий, словно вырезанный из папиросной бумаги. Курапика молчит. Ладно, в глубине души он ожидал чего-то в этом духе. Изунаби смотрел на волка с ужасом и восторгом, как ребёнок в зоопарке, который до этого дня видел льва или жирафа только на картинках. Вряд ли он заручится у своего наставника поддержкой в том, чтобы избавиться от нэн-зверя. — Эй, Курапика, — опираясь на колени, Изунаби поднимается на ноги. — В твоих цепях эта зверюга истинный Фенрир во плоти. — К-кто? — он слышал свой голос как-будто бы издалека. Ладони жжёт… Сильно жжет… Курапика посмотрел на свою руку. Не сильно, но цепи разодрали верхний слой кожи двумя повторяющими очертания звеньев полосами. Кое-где из трещин сочилась кровь. На другой ладони ситуация была не лучше. — Фенрир. Ужасный огромный волк из скандинавской мифологии, заточенный в Асгарде, предвестник Рагнарёка. Фенрир вырос среди асов и стал настолько велик и ужасен, что асы, дабы обезопасить себя, решили сковать его цепью. Однако могучий волк легко рвал самые крепкие из них. В конце концов асам хитростью всё же удалось сковать Фенрира волшебной цепью Глейпнир. Но, чтобы волк позволил надеть на себя эту цепь, одному из них пришлось вложить руку ему в пасть в знак отсутствия злых намерений. Могучий волк не смог освободиться из Глейпнир: чем больше он рвался, тем сильнее цепь врезалась ему в тело. Асы приковали Фенрира к скале глубоко под землёй и воткнули меч между его челюстями. И так будет лежать чудовище, пока не придёт конец света… — Изунаби разглядывал прикованного к дереву зверя с нескрываемым интересом, но подходить к нему не спешил. — Это я к тому, Курапика, как нам с тобой его приручить, последовав примеру асов. — Цепи? — мгновенно догадывается Курапика. Изунаби кивает: — Единственное, что смогло сдерживать Фенрира, это нерушимые цепи. Поэтому ты сейчас смог остановить зверюгу от того, чтобы меня сожрать. Если не ошибаюсь, то изначально был намерен создать нерушимые цепи, не так ли? — Которые не сможет разорвать Гёней Рёдан, — напомнил Курапика — и осёкся.       «Цепь блокирует использование нэн, погружая в состояние зецу. Заковав каждого из Рёдана в цепь, я могу убить их голыми руками, потому что без нэн физически они ненамного сильнее обычного человека... Что если цепи способны погрузить в зецу и нэн-зверя?».       Зверь издаёт рык, когда цепи усиливают свою хватку. Курапика смотрит прямо на это странное существо, которое породила его аура. Уши его прижаты к голове, а сам он склоняется перед ним всё ниже, пока не оказывается распластанным брюхом по земле. — Смотри-ка, перестал брыкаться, — Изунаби сделал еще несколько шагов в сторону кедра, к волку, который все еще лежал пластом, прижав громадную морду к земле. Его кроваво-красные, поразительно разумные глаза с пристальным вниманием следили за перемещениями Изунаби, хвост с колючей чёрной шерстью перемещался по земле. Наставник предусмотрительно держался от него на расстоянии. По той оцепенелости, которая так и веяла от зверя, сразу видно, насколько эта видимая смиренность была обманчива; в нём чувствуется напряженная неподвижность хищника, который весь схватывается перед прыжком. Могучие мышцы перекатывались под шкурой, готовые в любую секунду наброситься на любое, что пошевелится в его, Курапики, сторону. Однако при этом — недаром же чудовище было порождением его ауры — он чувствовал, что будучи скованным в цепях, тот не слишком-то и сопротивлялся им, а его кровожадность и буйство будто бы поутихли. — В цепях он ослабел, — пробормотал Курапика. Раньше он избегал присматриваться к волку, а теперь не мог оторвать от него взгляд. — Тоже заметил? — скрестив руки на груди, Изунаби подошел к нему. Хвост, мечущийся по земле, остановился. Когти на передних лапах, остротой и размером с кинжалы, погрузились в рыхлую, перепаханную траву. Глаза следили за передвижением незнакомца возле своего хозяина, но враждебностью от него более не пахло, потому зверь не двигался. Курапика вдруг понял, что не чувствует страха, находясь рядом с этим чудищем. И тогда, в церкви, когда тот набросился на Омокаге, страха не было — то был… испуг, который он принял за страх. Испуг был сильный, пожалуй, один из самых сильных, что он испытывал в своей жизни с тех пор, как в десять лет наткнулся с отцом Пайро в лесу на Ренджи Садахару. Даже встреча лицом к лицу с Гёней Рёдан не вызвала в нём подобный ужас — вероятно, потому что Курапика годами готовил себя к этой встрече, и ему даже в голову не приходило, что его цель — выследить и убить их — потерпит крушение об страх. Уверенность в том, что у него все получится была безотчетной, потому-то он и пошёл на Увогина в тот момент, когда Сквалло, Сенрицу, Басё и Дальзорн стояли за его спиной, оцепеневшие от его сокрушительной силы с мыслью: «Господь всеблагой, да мне никогда не будет ЭТО под силу!».       Подул ветер, раскачивая ветви сосны над головой. Где-то из-за крон выпорхнула стая птиц. Курапика вдохнул стылый весенний воздух и зябко поежился. — Тебе нужно научиться им управлять, Курапика. Иначе эта зверюга будет вытворять то, что ей вздумается, и набрасываться на любого, кто будет проявлять к тебе враждебность. — Курапику это категорически не устраивало. Оказаться жертвой сил, ему не подвластных, для него все равно что попасть в западню. — Ты у нас парень не самый дружелюбный, и наживать себе врагов любишь, поэтому тебе придется его приручить, хочешь ты того или нет. — И как мне заставить его… слушаться? — спрашивает Курапика, повернув голову к Изунаби; тот слышит в голосе ученика сомнение. Наверное, также начинает сомневаться в своих силах для предстоящего пути и думает, что не в состоянии будет сойти в Ад вместе с Вергилием. — Скажу сразу: я понятие не имею, возможно ли вообще это сделать. Но есть и неплохая новость — нэн-зверь имеет ту же сущность и волю, что и его хозяин. — И что это значит? — Это значит, что Белый Клык будет таким, каким воспитаешь его ты. Будешь как Красавчик Смит, и твой зверь будет жесток и неуправляем. — Значит, мне надо быть как Скотт? — хмыкнул Курапика. — Кидать ему кость, выводить на прогулки и вычесывать шерсть? — Не притворяйся дурачком. Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. — улыбнулся Изунаби, обладавшим саркастическим складом ума, как и его ученик, и повернулся к зверю. — Прежде всего, тебе надо приручить самого себя. Иначе говоря, зверь не будет слушаться хозяина, чья выдержка держится на сцепленных зубах. Курапика хмуро перевел взгляд на волка. Ответить ему было нечего. Было нелегко осознавать тот факт, что в нем томился бешеный зверь. Впрочем, его существование легко укладывалось в суть его личности и характера. Удерживать его в цепях было тяжело, как будто открываешь туго завинченную банку, но пока у него получалось. — Нет способов от него избавиться? Изунаби пожал плечами. — Можно, конечно, подумать, но боюсь, я не обладаю достаточными знаниями о нэн, чтобы ответить на твой вопрос однозначно. Тут следует искать людей, которые изучают нэн, так скажем, с научной точки зрения, имеющих фундаментальные знания о принципах работы нэн, об ауре и ее свойствах. Есть хантеры-специалисты, которые посвятили свою жизнь исследованию нэн. Как я говорил, нэн-зверь рождается из ауры хозяина у конкретных людей вследствие совокупности определенных факторов: наследственность, личностные качества, тип хацу, а толчок им дают побуждающие «триггеры». Эмоции — это энергия, подпитывающая нэн, словно топливо: отчужденность, печаль, страх, стыд, гнев, сомнения, гордость, решимость. Наши эмоции, черты характера, воспитание, желания и стремления порождают нэн. Если помнишь, Курапика, я говорил, что порой благодаря им иногда он способен преодолеть свой предел. — Изунаби с намёком смотрит на него. — Но это не дает ничего хорошего, поскольку подобное увеличение в чем-то приводит к недостатку где-то ещё. Подобный дисбаланс может стать существенной слабостью, даже фатальной, потому что в бою против пользователя нэн, чтобы победить оппонента, требуется стабильная сила. Это самое главное, чему все наставники пытаются научить новичков. Стабильность — основа как базового владения нэн, так и индивидуальной способности. Твоя нэн-способность предполагает удержание ауры исключительно в цепях. Иными словами, для того, чтобы наиболее эффективно пользоваться всеми преимуществами своей силы, ты вынужден жертвовать внешней защитой. Это делает тебя более уязвимым для физических и нэн-атак. Если ты не успеешь увернуться от удара или контратаковать, то тебе могут нанести серьезный урон, особенно в бое с несколькими оппонентами. А с усилителями тебе и вовсе придется туго. — Изунаби окинул его физиономию с кровоподтеком под глазом и разбитой губой, синяки, ссадины на руках, оставшиеся после драки с Бенджи взглядом, мол, погляжу я, тебе уже досталось на орехи. — Твой зверь интуитивно чувствует опасность и бросается на все, что считает для тебя угрозой. Он атакует, как дикое животное — на чистых инстинктах. Пока он тебя не очень-то слушается, но если научишься его контролировать, то он решит проблему одной из главных слабостей своей способности — уязвимости перед физическими атаками. Этот зверь станет мощным подспорьем в сражении, защищая тебя и прикрывая в слепых зонах. Обладатели нэн-зверей — чрезвычайная редкость среди пользователей нэн, поэтому они почти не изучены и никто толком не знает, на что он способен. Не исключено, что зверь может развивать и совершенствовать нэн вместе со своим хозяином. Поэтому я бы на твоем месте думал не о том, как от него избавиться, а о том, как использовать. У тебя достаточно ума и изобретательности, чтобы справиться с этой задачей. — Погоди, — Курапика поднял ладонь, прерывая наставника, — Я вот о чем подумал. Раз нэн-зверь появляется, когда мои глаза краснеют, есть вероятность, что он использует время моей жизни? — Курапика, ты запамятовал, для чего ставил условия? — Изунаби поднял брови. — По-моему, они были созданы лишь для использования состояния «Время Императора». Нэн-зверь порождение твоей ауры, но он не является частью твоей нэн-способности. — Изунаби, почесывая небритую щетину, покосился на зверя. — Ты не думал поискать ответы у себя дома? Подумав об обугленных развалинах деревни Курута в провинции Лаксо, Курапика вдруг осознал, что ни разу и близко не приближался к ним за все годы своих странствий. Это, в свою очередь, напомнило ему какие-то стихи о том, что можно годами быть в бегах, но в конце концов окажешься наедине с самим собой в гостиничном номере, с голой лампочкой над головой и револьвером на столе. — Нет. — отрезал Курапика. — Мне это не нужно. Я справлюсь. — Ты уверен в себе, но есть тонкая грань между уверенностью и апломбом, и ты, малец, слишком часто её пересекаешь. — По-твоему, мне не приходило в голову искать ответы у своего клана? — оборвал он наставника. — Плохая новость — Рёдан сжег деревню Курута вместе со всем, что веками собирали наши старейшины и передавали друг другу. Они все уничтожили. Ничего не сохранилось, сколько бы я не искал.       После похорон, хоть и плохо соображал, он пытался искать на пепелище на месте деревни в надежде, что что-то могло сохраниться, но сколько бы не ползал по промёрзлой земле, выскребая обугленную древесину закоченевшими пальцами, ничего найти не удалось. История его клана насчитывает пять сотен лет, и мысль о том, сколько ценнейших свитков, рукописей и манускриптов, хранивших учения и опыт многих поколений, низведены до пепла и золы, вызывала содрогание и бессильную злость. Вся мудрость клана Курута была утрачена навеки. За шесть лет Курапика сбился со счёта, сколько раз он жалел о том, что не мог ни узнать, ни спросить об их глазах, о том, как работает их сила, получить хоть какой-то совет… Приходилось добывать знания на опыте и ошибках. Можно было бесконечно гадать, зачем Рёдану нужно было сжигать деревню, но в конце-концов он решил, что такова их суть: они — чума, моровое поветрие, просто приходят и забирают то, что хотят, уничтожая все на своем пути. — О происхождении клана Курута и наших глаз было известно только Старейшине… Знания передавались следующему главе, когда предыдущий умирал или уходил на покой. Остальных членов клана в них не посвящали. Наши глаза достигают своего развития к десяти годам, и с того момента, как они впервые краснеют, мы проходим тренировки по дисциплине и самоконтролю, чтобы научиться сдерживать эмоции в экстремальных ситуациях. — Чего, сколько прогулял? — в ответ на издёвку Курапика поморщился, будто съел горькой редьки. — Давно хотел кое-что спросить. Клан Курута принимал к себе… не знаю, как выразиться… обычных людей?       Курапика кивнул.       Однажды в детстве он слышал от дедушки Фаррена, что когда-то членам клана было запрещено вступать в брак с людьми из внешнего мира, но этот закон был изменен, когда их осталось меньше полусотни, и клан находился на грани вымирания. Вынужденная мера, связанная с тем, что чистокровные Курута зачинали детей долго и тяжело, а из-за кровосмесительных браков многие из них рождались настолько слабыми и болезненными, что многие из них не доживали и до совершеннолетия. Рождение полукровок позволило спасти клан от исчезновения. Однако несмотря на то, что закон о запрете на связь с человеком из внешнего мира не вернули, их, мягко говоря, не одобряли. С каждым годом старейшины всё сильнее ужесточали правила Испытания и всё меньше членов клана допускалось за пределы леса.       Что ж, он слукавил. Очевидной дискриминации по отношению к тем, в ком нет ни капли крови Курута, не было, и все же многие члены клана скрывали глубоко въевшуюся в кровь неприязнь, помня об охоте на алые глаза, и верили, что кровь чужаков «загрязняет» кровь Курута, поэтому сила их глаз в поколениях становится все слабее, а их цвет тускнеет, теряя свою истинную красоту. Что во времена, когда Курута находились в полной изоляции от людей, их сила была не под стать мощнее чем та, что сейчас. Тем не менее, факт оставался фактом — именно «чужаки», люди из внешнего мира, спасли клан от гибели.       Не все готовы были с этим смириться. Несмотря на то, что среди их предков было немало тех, кто пострадал от охотников за глазными яблоками, его родители были лояльны к тем, кто пришел в клан из внешнего мира, чего, например, нельзя было сказать о родителях жены учителя Бартоша, Эвы — те носили в себе ненависть и отвращение ко всем, кто не принадлежит к клану Курута. Курапика мог лишь догадываться, как им стало плохо, когда они узнали о том, что их дочь связалась с «грязным чужаком». Они относились к её мужу с глубочайшим презрением и были так разъярены, что Эва вышла замуж, что считали её осквернительницей и предательницей крови. Вся её родня ничуть не скрывала, какое презрение они имели все против него. Все это послужило причиной того, что даже спустя годы жизни в клане Курута, учитель Бартош оставался пришлым чужаком. Он в совершенстве выучил их язык, соблюдал все обычаи, изучал их культуру, читал книги, написанные предками, ел ту же пищу, носил их одежду, учил их детей, заслужил их уважение, но несмотря на все усилия, так и не стал для клана своим.         Его мать с отцом были чистокровными Курута — в них текла и кровь «чужаков», однако её было столь ничтожно мало, что даже его бабушки и дедушки не в состоянии были вспомнить, в каком поколении их предки с ними породнились. Старейшина одобрил их союз, предупредив, однако, что им придется ждать много лет в надежде, что когда-нибудь боги смилостивятся и подарят им ребёнка. Каково же, должно быть, было его удивление, когда всего через какой-то год мама узнала, что на сносях! Если верить словам тётки Маргарет, и часа не прошло, как в деревне поднялся настоящий переполох, ведь дети у Курута рождались редко и каждое такое событие было значимым для всех, поэтому все её жители — от советников Старейшины до земледельцев и охотников спешили поздравить будущих родителей. Новость о том, что ребенка они получат намного раньше, чем рассчитывали, привела мать с отцом в легкое замешательство, но лишь подсветила их безграничную радость. В каком-то смысле его появление на свет было уникальным явлением для Курута, если не чем-то экстраординарным, ведь вероятность успеха за столь малый срок составляла меньше одного процента, но у него получилось.       В детстве он много раз слышал, что с того дня, как мама узнала о том, что у них будет ребёнок, пребывала в убеждении, что это очень добрый знак, и была уверена, сын, которого она носит под сердцем, родится особенным Курута, и жизнь его в юдоли земной будет долгой, удачливой и счастливой. Ха… Ха-ха. Ха-ха-ха. — Изменчивость. — задумчиво сказал Изунаби. Курапика, не меняя выражение, приподнял брови и повернулся к наставнику. — Это фундаментальное свойство живых организмов приобретать новые признаки и свойства, отличающие их друг от друга и от родительских форм, что служит основой адаптации к меняющейся среде и эволюции. Изменчивость обеспечивает разнообразие внутри вида, повышает шансы на выживание в изменяющихся условиях и является главным «сырьем» для естественного отбора, двигая эволюцию. Они возникают стихийно в рамках популяции при скрещивании, когда у потомков появляются новые комбинации генов. Обычно они врожденные, но не всегда бывает известно, как и когда эти новые признаки себя проявят. — Хочешь сказать, что это гены кого-то из ваших вылезли спустя несколько поколений? — Не ожидал от тебя снобизма, Курапика! Думаешь, что раз у твоего клана есть алые глаза, то вы лучше нас? — Курапика улыбнулся и закрыл глаза. Когда он снова их открыл, блеск, принесенный воспоминаниями о клане, уже увядал в его глазах. «Как роза без воды», — подумал Изунаби. — Не совсем. Я скорее говорю о том, что, вполне возможно, скрещивание с людьми из внешнего мира внесло в клан Курута генетическое разнообразие, которое в следующих поколениях привело к тому, что ты, и, вполне может быть, кто-то ещё, родился с новыми признаками, которые пробуждаются под воздействием «триггеров». — Эмоций. — догадался Курапика.              «Скрещивание». Ну и ну. Тут ему вспомнилось, как учитель Бартош на одном из уроков рассказывал ему про опыты ученого по имени Мендель с горошком, мол, скрещивая разные сорта, он вывел законы наследования признаков. Эти мысли вызывали у него смешанные чувства. — Это даже не эмоции, а сильнейшее потрясение, которое, как спусковой крючок, запускает сильную реакцию. Вспомни, что было в Шанха-Сити, когда Омокаге попытался тебя убить. Что было перед тем, как появился зверь?       События тех дней, когда он лежал беспомощный и безглазый, погруженный во мрак, на больничной койке, Леорио, сидящего рядом с ним, Гона с Киллуа, искавших Омокаге, и то, что произошло в церкви, Курапика помнил урывками, какими-то разрозненными кадрами, будто от бобины кинопленки, хранившей в себе воспоминания, отрезали куски ленты, а её обрывки кое-как, тяп-ляп склеили между собой. Но он отчётливо помнил, как лежал на полу, придавленный весом Омокаге, который душил его, сомкнув руки на горле, как жадно заглатывал воздух, дергался, как безумный, с остервенелым отчаянием пытаясь выбраться, пока в голове гремели горны, а сознание стремительно мутилось, перед глазами — искаженное безумной улыбкой лицо, расплывающееся в очертаниях. В какую-то секунду он был уверен, что умрёт. И вот тогда…        Курапика провел пальцами по искусанным губам. Изунаби наблюдал за учеником. Под прикрытыми веками быстро и хаотично двигались глаза. — Твоё смятение вполне понятно. Мне кажется, Курапика, ты наследственное произведение, хотя я могу и ошибаться. Так или иначе, зверь отзывается не только на страх смерти для твоей защиты, но и когда ты испытываешь настолько сильный гнев, что он становится слепым. Поэтому твоя задача научиться давить его в себе. Знаю, звучит просто невероятно, но я верю, ты справишься. Ты у нас парень, который не боится трудностей. — Изунаби гогочет, похлопывая его по плечу. — Таящийся в душе зверь перестает быть сосунком и, постепенно взрослея и набирая силу, выходит в мир! — Не смешно, — огрызнулся Курапика. — Не будем тратить время и приступим. — Меня восхищает твоя привычка бросаться на препятствия, как жеребенок в галопе, но с тренировками придется повременить.       Изунаби показывает взглядом на лес, и в следующее мгновение Курапика слышит заливистый собачий лай, а за ним голоса — женский и детский, которые о чем-то оживленно спорили между собой, и вскоре на тропинке из-за деревьев промелькнули пятнами очертания фигур, а потом и сами фигуры. Волосы, выкрашенные в огненно-рыжий, собранные на затылке в кулёк, тёплый дождевик цвета горчичных зернышек, джинсы — Лаура Хансем, которую держал за руку мальчишка, волоча её за собой и заразительно раскачивая руку, будто играя с ней в «ручеек». Впереди, высунув язык на бок и заливаясь лаем, бежал пёс — чистейший дворняга: висячие уши, крапчатая, рыже-коричневая шерсть с белыми пятнами.        Лаура замечает его издалека, и пересекшись с ней взглядом, Курапика оборачивается, но зверь исчез — на его месте осталось облако чугунно-серого тумана, а в воздухе появился запах гари, сильный, тошнотворный, похожий на вонь горелой плоти. Вместо того, чтобы рассеяться под вечерним ветром, оно каким-то мрачным образом осело на землю, и только после этого начало растворяться. Курапика смотрел, как облако бледнеет, пока полностью не исчезло. Должно быть, он заставил зверя исчезнуть подсознательно, раз тот обладал его же волей… — Курапика?        Откликнувшись, он повернул голову. До этого, в клубе, он видел лицо Лауры, сдобренное «рабочим» макияжем, и сейчас едва узнал её без него. Курапика заключил, что без густого слоя тонального крема на коже, нескольких слоев туши и красной помады, женщина была куда привлекательнее и, что удивительно — куда моложе. — Здравствуйте, Лаура, — поздоровался Курапика. Она приветливо кивнула ему, однако во взгляде иссиня-голубых глаз угадывалось плохо скрываемое беспокойство. Курапика перевел взгляд на мальчугана. Конни было восемь — худенький, высокий для своего возраста, большей частью из-за длинных ног, с каштановыми волосами и глазами цвета того же оттенка, лицо покрыто симпатичными веснушками. Он глядел на него в открытую, с живым любопытством, как в зоопарке на жирафа или страуса. — Ну-ка, поздоровайся, — Лаура ущипнула его за мочку уха. Конни скорчил гримаску, потерев ухо, и пробурчал: — Здрасьте. — Бим, а ну цыц! — рявкнул Изунаби: косматый клубок, лая, как не в себя, продолжал прыгать и скакать вокруг них. — Тихо! А ну тихо, говорю! Господи Иисусе, — пронзительный лай не прекращался. — Что это с ним? — Вы что, не слышали тот жуткий вой? Буквально минут несколько минут назад. Это было что-то с чем-то! Клянусь, у меня душа чуть в пятки не ушла. Этот присел на лапы, шерсть дыбом, весь выгнулся, ты бы видел. С тех пор никак не может успокоиться… Бим, ну хватит! Сядь, я сказала! — пёс все цеплялся когтями за её колени, пританцовывая на задних лапах. — Да-да, посмотри-ка, что ты с моими джинсами наделал, — зацокав, сказала она псу, — Здесь есть медведи? — Мам, это был не медведь. Медведи так не рычат. — уверенно возразил Конни, взъерошивая Биму шерсть на загривке. — Конни, если ты каждый день смотришь «Энимал плэнет», это не значит, что ты разбираешься в животных. — Медведей в местных лесах не водится, они живут на севере штата, в горах. Вот волки могут время от времени встречаться… — глянув на него, сказал Изунаби, как ему показалось, с насмешливой интонацией. — Малой, ты не хочешь пойти помыть Биму лапы и посмотреть свои передачки про сафари?        То ли Конни услышал в голосе взрослого намёк, то ли ему находиться в обществе взрослых ему стало скучно, так или иначе, подозвав пса со словам «Бим, ко мне!», мальчик понеся в сторону дома, а пёс побежал за ним. Лаура провожала Конни взглядом, пока не хлопнула москитная сетка, повернулась к нему и сказала: — Вы приехали… — Пойдемте в дом, что ли? — перебил её Изунаби. — Чего на холоде задницы морозить.        Зайдя в дом, они прошли на кухню. Садясь за стол, Лаура выглядела уже заметно встревоженной, и не сводила с него глаз. Изунаби достал из подвесного шкафа початую бутылку бурбона «Буффало Трейс», налил в стакан на два пальца и протянул ему. — Я не пью. — Не тебе. Ей. — глазами на Лауру. — Новость ты принес не из приятных. Сначала пусть опрокинет стаканчик, а потом уж говори, что её брат вынес себе мозги.       Курапика опустил взгляд на стакан, поднял его на наставника, в который раз подивившись, что какими бы не были обстоятельства, его голос всегда звучал непринужденно, резонно — только аспирин рекламировать.        По дороге к Изунаби, Курапика долго думал, как сообщить Лауре о том, что её брат скоро всплывет кверху брюхом — в буквальном смысле, где-то в Дарфердене, плывя по течению в Вангордское море, либо пока не станет кормом для катранов, либо его не заметит в воде какое-нибудь рыболовецкое судно во время ловли сардин, которое выловит его раздутое и сморщенное от воды тело с дырой во лбу, без зубов и пальцев на руках, и начнется свистопляска: береговая охрана, полиция, дело — в производство, труп — в розыск, и дай им Бог неудачи в следствии. Раньше ему не приходилось сообщать о чьей-то смерти, и несмотря на то, что когда-то сам находился по ту сторону баррикад, личный опыт никак не облегчал ему задачу.       Но когда Курапика сел за стол, поставил на стол стакан с бурбоном и пододвинул его пальцами к Лауре, а потом взглянул на неё, то понял, что подбирать слова ему не потребуется — расширенные от осознания зрачки, побледневшее лицо и дрогнувшие губы сказали об этом. — Майер?… — Да.       Сгорбившись Лаура стиснула ладони между коленями. Потом протянула руку к стакану с бурбоном и выпила все содержимое залпом, но пальцы у неё все равно дрожали. — Я знала, что этим все кончится.        Курапика промолчал, но потом всё-таки решил сказать: — Мне жаль, что так вышло. — Как он умер? — Ваш брат убил себя. — Нет. — Боюсь, что это так.       Лаура быстро встала, прошла к гостиной и открыла дверь. Из полуоткрытой двери неслись какие-то звуки сафари — трубят слоны, верещат мартышки. — Сотрудники зоопарка, работающие с тиграми, каждый день сталкиваются с новыми трудностями, — грохотал голос ведущего, — и поэтому мы отправляемся вместе с Кейт и ее коллегами на утренний обход…       Она закрыла дверь, отступила и медленно опустилась на диван. — Нет. Не может быть. Как… Как это произошло? — Майер связался не с теми людьми. — Но я не понимаю… Почему он покончил с собой? — Лаура, вы помните, когда мы с вами встретились в клубе, вы сказали, что ваш брат хвастался о том, что скоро провернет одно дело и получит много денег? Про товар, который он нашел и собрался продать, чтобы заработать? — кивок головой. — Это были наркотики, которые продавали те, на кого он работает. Неделю назад Майер украл двадцать фунтов героина с партии на верфи в Остенде. Фунт каннауджийского героина стоит шестьсот тысяч дзени. Итого — двадцать четыре миллиона. Он нашел покупателей в Йоркшине, которые были готовы заплатить ему, но не успел сбежать с товаром. — Вы его нашли.       К ним подошел Изунаби. Лаура протянула пустой стакан, и тот наполнил его бурбоном. — Суть в том, что этот героин не принадлежит и его боссам. Они тоже его украли. Вы знаете того человека, на которого работал Майер, Виллема. Так вот тот, кто стоит выше него, несколько лет назад заключил сделку с якудза о продаже наркотика на территории Сагельты. Они занимаются ввозом, а те распространяют его по штату. Товар принадлежит им, и они его сейчас ищут. Партия, которую видел ваш брат, одна из трёх, которые сподручные Готфрида присвоили себе месяц назад. — Готфрида? — переспросила Лаура, встрепенувшись. В глазах зажегся огонёк понимания, о каком Готфриде, скорее всего, идёт речь. — Я не понимаю… — Вам и не обязательно понимать. В клубе вы были честны со мной, и я буду честен с вами, но ровно настолько, насколько это не будет угрожать вашей безопасности. — Это он, да? Тот преступник, которого ты ищешь? Ты сказал, что если в ближайшее время вы не сможете его найти, то пострадают невинные люди. — Послушайте, — Курапика облокачивается, склоняется, чтобы заглянуть ей в глаза, вкрадчиво: — Пока вы здесь, вам с Конни ничего не угрожает, но вам не нужно знать всего. Поверьте на слово. Ваш брат совершил глупость, и осознал, что теперь у него большие неприятности, когда признался нам, что украл героин, и что своим решением он втянул и вас. Его босс, когда узнал бы, что он сделал, не отступился бы, пока его не нашел, и в первую очередь он пришел бы к членам его семьи, чтобы узнать, куда он сбежал. Они все приходят к семьям. А разобравшись с вами, они пошли бы за ним. И нашли. И ему не дали бы умереть без мук, уж поверьте. — Но если бы Майер отдал им героин… Они… Они могли бы его отпустить?       Курапику подмывало усмехнуться, но он себя удержал, понимая неуместность ситуации. — Честно говоря, мне не доводилось еще встречать человека, который украл бы у боссов организованной преступности и остался в живых. Даже слышать о таком не приходилось. Он был бы первым. — Получается, Майер покончил с собой из-за нас?       Курапика вздохнул. В этот миг, перед тем, как пустить в себя пулю — кто знает, о чем он там думал? Ничего такого, чем в сложившихся обстоятельствах можно было бы подбодрить Лауру. — Нет. Только отчасти. Видите ли, до вашего брата слишком поздно дошло, что он натворил. Даже если бы Майер вернул героин своему боссу, тот бы все равно убил. Мы предложили отпустить его, если он расскажет, где вся партия, и сдержали бы слово, но это не изменило бы его судьбу. И чтобы вы мне поверили, я попросил своего человека проверить сегодня утром ваш дом. Посмотрите?        Курапика положил телефон на стол и подтолкнул его ей. Лаура только успела взглянуть на экран и закрыла рот рукой. — Господи…       Погром в гостиной, кухне, спальне, детской комнате и ванной заставлял содрогнуться — впечатление такое, будто в дом забрался голодный и разъяренный медведь, который валил и крушил на своем пути все, что видел: разодранная мебель, перевернутые столы и тумбочки, кое-где в половицах видны дыры, в ванной на стенах не хватало плиток, матрас располосован до начинки из тускло-желтого паралона, словно кто-то резал его ножом, одежда из шкафов выброшена наружу. — Господи Иисусе… Что все это значит? — Я думаю, они искали в вашем доме героин. — ответил Курапика, забирая телефон.        Поднеся стакан с крепким спиртным к губам, Лаура сделала глоток и повернулась к окну. Во дворе в лучах паросветной лампы качались под вечерним ветром ветви деревьев, опушенные хвоей. Вдали на наэлектризованном небе, дрожа, вырастали грозовые облака, а потом их снова поглощала тьма. — Майер всегда был бедовым, сколько я себя помню. Еще со школы каждый день влипал в какие-то неприятности, связывался с дурными компаниями, то драки, то отстранения, вечно ругался с матерью, сбегал из дома. Ей некогда было нами заниматься — отец умер, когда Майеру было два года, а мне шесть, приходилось ишачить в две смены, чтобы дом не отняли. В старших классах он был изгоем. Никогда не видела, чтобы он к кому-то ходил в гости или сам приглашал кого-то. За полгода до окончания школы его выгнали за то, что он продавал дурь одноклассникам, и после этого все пошло наперекосяк. И до этого все было не гладко, конечно, но пока он воображал себя школьным Тони Монтана, то подсел на наркотики. Жрал всю наркоту, какая только есть, каждый день. Украл бабушкины серьги с изумрудами и отдал их в ломбард, а на деньги с продажи отцовского револьвера доторчался до передоза. Клялся, что бросит ширяться, а через полгода заложил дом наших родителей, чтобы оплатить долг какому-то дилеру. Года три назад он угнал мою машину и несколько месяцев врал, глядя мне в глаза, что не имеет к этому отношения и «помогал» её искать. Кстати, он по ней потом получил судимость. За вождение в нетрезвом виде. Представляешь? — хриплый смешок. — Я с ним целый год не разговаривала. Вышел по УДО, перебивался случайными заработками и злился на весь мир. Его с шести работ выгнали, но как к нему не приду, вот вам картина — сидит без работы опять в своей халупе, голову на руки опустил, лицо в ладони спрятал, как побирушка несчастный, плачется, говорит, что ничего плохого не сделал, что его, мол, подставили, и просит денег в долг. Он всегда говорил, что в долг, но никогда не возвращал. Ползает на коленях передо мной, клянется, что изменится, что вернет все долги, что перестанет употреблять, будет лечиться, найдет работу… А я, знаете, гляжу на него, и понимаю ведь, что врёт, что я сейчас дам ему денег, и он пойдет скупать наркоту, как заведенный, но ничего не могу с собой поделать. Если не дам денег, он пойдет и кого-нибудь ограбит, и сядет в тюрьму.       Лаура посмотрела на него. Отвернулась и всхлипнула. Опустила голову, плечи её сотрясались. — О Боже, — сказала она. — Вашей вины тут нет.       Она кивнула, содрогаясь от рыданий. Курапика переглянулся с Изунаби, и тот пожал плечами. Действительно. Что тут сделаешь. Взглядом он нашел рулон бумажных полотенец возле раковины, взял и протянул его Лауре. — И что нам теперь делать? — Вам не стоит возвращаться домой. Они знают, что Майер мертв, но это не делает ситуацию менее опасной для вас. Я попрошу вас остаться здесь ещё ненадолго, пока все не закончится. — А когда закончится? — Скоро. Я вам сообщу. — у неё по-прежнему сохранялся несколько перепуганный и беспомощный вид, как у ребёнка, который отстал от своей группы на школьной экскурсии, — Вы мне доверяете?       Лаура подняла на него взгляд. Веки вокруг глаз и нос опухли, покраснели. Скомкав бумажное полотенце пальцами, она положила его на стол. Видно было, что её все ещё обдавало волнами паники и неверия. — Ей-богу, не знаю, что тебе ответить. — Понимаю. Но вы верите, что я не желаю вам навредить? — Почему ты за нас беспокоишься? — За вас? — За меня и Конни. За нас. — Вы не виноваты в ошибках, которые совершил ваш брат, но я точно знаю, что тех людей, которых мы пытаемся остановить, это не волнует. Они бы зажали голову Конни в тиски и прокручивали бы на четверть оборота, пока не получили то, что хотят.       Привалившись спиной к спинке стула, Лаура измученно прикрывает глаза и набирает в грудь воздуха, пытаясь справиться с обрушившимися на нее новостями. Курапика думал, как бы ему поделикатнее сослаться на неотложные дела, пока речь не зашла о том, где сейчас тело Майера. К его удаче, в этот самый момент на кухню вбегает Конни вместе с Бимом. Пёс начинает крутиться вокруг миски, выпрашивая еду. — Мне нужно идти. Ещё раз примите мои соболезнования. Как бы то ни было, мне жаль, что вы потеряли брата. — тихо сказал Курапика, и поднимается из-за стола. — Постой. — Лаура косится на Конни, и говорит, сбавив громкость голоса. — Твой пистолет всё ещё у меня. Ты заберешь его? — Оставьте его пока что при себе. — Намекаешь на вероятность того, что он мне еще может понадобиться? — Нет. Тут оружие вам не нужно, вы с Конни в безопасности, но лучше иметь при себе средство защиты, чем не иметь его вовсе. Как говорится, береженого Бог бережет, а пистолет надежнее, чем электрошокер или перцовый баллончик. Хотите — верьте, хотите — нет, этот дом защищен лучше, чем военная база. Если Изунаби захочет, он скажет вам почему.       Лаура, поджимая губы, качнула головой.       Курапика направился к выходу из кухни, глянув мимоходом на своего наставника. Изунаби, уловив в его взгляде намёк, пошёл следом, обогнув по дороге десятифунтовый пакет с собачим кормом.       Выйдя на крыльцо, Курапика закурил. Изунаби отдал ему шарф, который он забыл во время прошлого визита. Шарф был красный, как помидор, придавший хоть какой-то цвет его бескровным щекам. — Твои легкие еще не просмолились насквозь? Докуришься до смерти. — От рака легких я точно не умру. — хмыкнул Курапика, пряча зажигалку в карман и затягиваясь.        Наставник посмотрел на него так, словно тот мог прочитать его мысли, но он лишь покачал головой. — Сколько у тебя лет осталось? — Не знаю. — Знаешь. — Изунаби все продолжал глядеть на него. — Знаешь, Курапика. — Достаточно. — отчеканил он, словно речь шла о чем-то материальном: о мелочи в кошельке или сбережениях на банковском счете. На самом деле, он точно не знает, сколько ему отведено лет жизни, скорее ощущает той частью, которая связана с его нэн-способностю, что Парка отмерила ему несколько десятков лет, и это, по большому счету, все, что его волнует — он богат на годы, которые потратит на свою цель — А потратил сколько?       «Десять» — отвечает Курапика про себя, а вслух говорит: — Три. — Чувствуешь себя как?        Курапика прислушался к себе, и понял, что затрудняется ответить на вопрос. Как понять, как себя чувствуешь? По сравнению с чем? С лучшими временами или с худшими? Он редко задумывался о своем самочувствии: раз его голова способна к соображению, а телу ничто не мешает передвигаться, то нечего о нём и думать. — Нормально. Не надо за меня переживать. — со смешком Курапика облокачивается одной рукой на деревянный парапет. — Надеюсь, ты не будешь снова капать мне на мозги о том, что я тронулся умом, связав себя этими условиями. Если собирался, то лучше оставь нравоучения при себе. — О, я знаю, как ты у нас умеешь твёрдо стоять на своем. Легче гору сдвинуть, чем тебя переубедить. Не представляю, сколько людей поломали зубы об твое упрямство. — сказал Изунаби, не обратив внимание на едкий тон ученика, и несмотря на сказанное, его собственный звучал серьезно. — Ещё я знаю, что ты будешь бросаться годами своей жизни направо и налево, если будешь уверен, что жертва принесет тебе тот результат, которого ты от неё ждешь. — Есть вещи и похуже смерти. — Конечно. Но вот что, Курапика, имей ввиду — когда под конец тебе останется жить несколько лет, это время ты проведешь вовсе не так, как себе представляешь. Ты будешь тлеть, и это не какая-то фигура речи — твои каналы нэн иссохнут, и жизненной энергии хватит на то, чтобы твое тело и разум продержались ещё один-два месяца. Потом ты начнешь чахнуть, слабеть, болеть, мучиться, как раковый больной. С каждым днём будет всё хуже. За телом угаснет разум. Это произойдет быстрее, чем кажется, и незадолго до смерти, ты превратишься в овощ, который не помнит даже своего имени.        Курапика молчит, не подавая виду, но внутри себя почувствовал холодный укол страха. Впрочем, это длилось лишь мгновение, потому что он вспомнил, что ничего из того, чем стращал его Изунаби, ему не грозит. В самоубийстве, можно, по крайней мере, не только самому выбрать оружие, но и точно знать, когда его использовать. — Я не просто так сказал, что ты плохо выглядишь. На тебе уже сказывается то, что ты делаешь с собой. И потратил ты явно не три года, а в два, а то и в три раза больше. Думаю, как минимум восемь. И то, что ты врешь мне, только подтверждает, что ты и сам догадываешься, что с тобой происходит.        Курапика выбросил окурок в сырую землю, переплел пальцы и поднес их к лицу наставника. — Я знал, на что шел, когда принес клятву своему клану и связал сердце цепями вместе с ней. Их нельзя развязать. Это ты должен понять. Если человек умирает, то его нельзя воскресить обратно, и ты прекрасно это понимаешь. Здесь то же самое. — Хочешь знать, о чем я думал каждый раз, когда видел, как твои глаза краснеют? Как могла такая красота породить столько горя и ненависти.        Горячий тягучий гнев остыл также быстро, превратившись в мощную неподвижную глыбу. Курапика опустил руки и посмотрел на своего наставника. — Всей твоей жизни не хватит, чтобы перечислить всех, скольких из Курута убили за всю историю существования клана. Так что я не отступлюсь. Это исключено. — Хочешь гоняться за Гёней Рёдан, чтобы равнять счет? Твоё право. — сказал Изунаби. — Слышал выражение «Кто посеет ветер — пожнёт бурю»? Хочешь кое-что услышать? Никакой ты не зверь, Курапика, хоть ты и носишь его в себе. Ты — буря, которая стремится погасить огонь, но способная и раздуть пожар, если не усмирить её. Тебя уже едва можно отличить от тех, с кем ты борешься. — И что с того?       Изунаби видел, что ученик собирается с мыслями. Это было видно по его глазам; по загнутым книзу уголкам рта; но в основном по тому, как он сжимал в кулак правую руку с материализованными цепями: он их ненавидел и нуждался в них одновременно, и все по одной и тоже же причине — из-за того, что подтолкнуло его к их созданию. — Видишь ли, недавно я понял, что нельзя гоняться за чудовищами, и не замарать при этом руки. И душу, если уж на то пошло. — голос Курапики звучал пугающе равнодушно; его взгляд был устремлен мимо Изунаби, куда-то вдаль. — Я долгое время убеждал себя в обратном. Что я лучше, чем Куроро и все остальные из Рёдана, потому что творю ужасные вещи во благо: калечу, лгу, убиваю, но не потому что испытываю от этого удовольствие, а для того, чтобы остановить зло и отомстить за свой клан. И угрызения совести, которые я испытываю каждый день, помогали мне верить в это. Но это был самообман. Мне было противно от мысли, что я ничем не отличаюсь от них. Я хотел верить в то, что я хороший. — Курапика усмехнулся… или же ему показалось, что он это сделал. — Но есть кое-что, что я не могу понять. Раз я злодей, кто тогда те жадные, озверевшие психопаты, которые готовы убивать из-за глаз? А кто те твари, из-за чьих извращенных мозгов умирали члены моей семьи на протяжении сотен лет? Что насчёт них? И при этом мой народ был племенем красноглазых демонов, которыми детей в вашем мире пугали по ночам, а когда видели нас в городе, и понимали, кто мы, то забрасывали камнями. — Курапика, это всё звучит как оправдание. Зло других не делает тебя лучше. — Нет, не звучит, потому что теперь я готов признать, что ничем не лучше тех, кого хочу отправить в ад.       Курапика, сжав зубы, отвёл взгляд. Изунаби посмотрел на него так, будто заново узнавая. — Силы небесные, пацан… С тобой всегда было трудно, но стало только хуже. Ты прозрел после того, как приютил в себе зверюгу? — Может быть, — буркнул Курапика, проведя по глазам, а сам подумал: нет.        Изунаби с тяжестью вздохнул. Человек редко выбирает, каким быть. Обычно поток жизни формирует его почти стихийно: среда, в которой находился его ученик, сделала его таким, каким он его встретил год назад — мрачным и одиноким, свирепым и озлобленным, врагом людской породы. — Курапика, тебе самому не тошно? Ты не устал от своей мести? — сказал, наконец, после долгого молчания Изунаби. — Не надоело тебе тошниться?       Ну вот, опять. Хватит уже. Теперь он будет говорить ему, что надо жить дальше. Но не хочет жить дальше, не хочет двигаться ни в каком другом направлении. Тошно от мести? Они предлагают ему отбросить то, что сотворили с его кланом, как поглумились над их гордостью, будто происшествие в далеком прошлом, и просто жить с этим до конца его дней, плодиться кому-то на корм, на выставочные образцы в стеклянных футлярах. Предлагают Отпустить и Забыть, Сделать Шаг Вперёд, Начать Новую Жизнь и прочую чушь, которую несут люди, путающие одержимость с моральными принципами. Но он не собирается никого прощать, поскольку не желает подставлять другую щеку. Для него это не выход из ситуации. Злодеи будут гулять себе на свободе? Те, по чьей вине тела его родители, его лучший друг, лежат в могиле, а его дом сравняли с землей? А вот черта лысого! Наказание должно соответствовать преступлению. Так пусть же будут наказаны и искупят свою вину — они, и те, кто решил, что будут владеть глазами клана Курута, и им сойдет это с рук. По его собственным законам. — Лаура с Конни могут ещё несколько дней побыть у тебя? — проигнорировал Курапика. — До конца недели. — И что произойдет в конце недели? — Я рассчитываю, что к тому времени Готфрида не будет в живых. — последовал хладнокровный и прямолинейный ответ. — Ты поможешь мне с нэн-зверем? — А ты разве без меня справишься?        Под смех своего наставника, Курапика закатил глаза.

***

      По ночам на улицах Ренгео было тихо. Начиная с одиннадцати ночи полиция вводила в квартале своего рода комендантский час. На центральные улицы Сион и Хиджас высыпал целый рой патрульных машин; полицейские заставляли хозяев всех ресторанов, баров и магазинов закрывать свои заведения, не говоря уже о нищих, наркоманах и проститутках, которые не успели попрятаться по своим углам. В Ренгео воцарялись тишина и пустота, какие трудно было представить себе в дневном шуме, разноязыком гаме и коловращении людей. Как только наступала полночь, группы полицейских патрулировали пустынные улицы, высматривая бандитов, наркоманов, подозрительных прохожих, бездомных, безработных и «ночных бабочек», кучкующихся на Мехсари.        Следуя инструкциям навигатора, Курапика доехал до Сатары меньше чем за час. Движения на дорогах в районе практически не было, лишь каждые пять-десять минут медленно проезжала какая-нибудь машина, приглушив фары, или мопед. Почти все окна многоэтажек были темны. Дождь наяривал вовсю, вода реками текла по водостокам, выплескиваясь прямо на асфальт. Громыхал гром, резкие порывы ветра приносили с каналов Дарфердена в Готгатан соленый воздух.       Припарковав «Крайслер» и заглушив мотор, он вышел из машины и нырнул под козырек над дверью с табличкой «Закрыто». Через пыльную витрину с матовыми витражными стеклами пробивался тусклый свет. Целую минуту Курапика вводил в гипноз латунную ручку двери, пока, наконец, не позвонил в звонок. Он, казалось, целую вечность вслушивался в его эхо, хотя времени, наверное, прошло всего ничего, и он уже почти убедил себя, что в магазине никого нет, как вдруг дверь распахнулась, и Курапика увидел Хиде.       Наморщив лоб, вежливо, но не слишком приветливо (или ему почудилось) Хиде глянул на него безучастным взглядом. — Ну, чего пришел? — Я приехал поговорить, — подчеркнуто нейтральным тоном ответил Курапика. — По поводу? — По поводу того, как движется дело с Готфридом. — Рина нет. Как будет, я позвоню. — безразлично ответил Хиде и замолчал. Курапика поднял брови. Это он что, так послал его? — Что-то ещё? — Мы можем поговорить, как взрослые люди, или будем делать вид, что ты не строишь из себя обиженного?       Тот сузил глаза. — Прости, что ты сейчас сказал? — Я думаю, не стоит вмешивать личные…       Договорить он не успел, потому что кулак Хиде с размаху врезался ему в челюсть.        Курапика пошатнулся на месте, но не от боли, а скорее от неожиданности, и схватился за фонарный столб. Удар был не вовсю силу, иначе б его лицо превратились в фарш, но достаточно ощутимый, чтобы заставить его поперхнуться воздухом, а в голове словно взорвалась связка динамитных шашек. — Какого?!… — выругался он сквозь зубы. — Ещё как стоит, господин Это Просто Моя Гарантия. Ты скрыл, что связал Рина его сделкой-нэн, а потом поставил перед фактом, что если он тебя кинет, то весь Хейл-Ли попадет под раздачу, потому что наше слово для тебя ни черта не значит, — припечатал Хиде. — Так что — да, к тебе есть кое-какие претензии.       «Ну, мать твою. — подумал он. — Связался с вами, черти азиатские, на свою голову!». — Что ты от меня хочешь? — прохрипел Курапика, потирая челюсть. Вроде, все зубы на месте, кости целы. Из уголка рта сочилась кровь. Руки сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Хиде ударил его не в полную силу, иначе бы ему пришлось искать под ногами на асфальте пару-тройку выбитых моляров.— Извинений?       Хиде презрительно цокает языком. — Извинения? Извинения мне твои не нужны, можешь засунуть их себе в одно место. Признай, что ты поступил, как крыса. — Курапика вспыхнул, но промолчал и решил, что пристально смотреть сейчас Хиде в глаза, к которым все ниже опускались брови, все равно что подписаться на ещё один хук, так что он переводит взгляд влево. — Я бы тебе дал пинка под зад и вышвырнул вон, но, увы, не могу. В противном случае мы же получим проблемы, не так ли? Как ты там сказал? Все узнают о грязных делах, в которых замешана наша организация? — под конец тирады голос Хиде истекал желчью. — Дело не в вас. Я бы поступил так с кем угодно. Это страховка. Так я буду уверен, что люди выполнят свою часть сделки. Я не собираюсь рисковать. У Рина были свои планы на мой счёт, иначе бы он отказался от предложения помощи взамен на Готфрида и Рёдан. Я бы на его месте тоже рассудил, что меня можно использовать, чтобы самому не подставляться и перед начальством выслужиться. И напомню, мне никто не обещал, что когда все кончится, ваше руководство не захочет от меня избавиться. Это вы ничем не рисковали, связываясь со мной. Я не прав? А если бы я озвучил свое желание получить гарантии с помощью нэн, он бы на это не пошёл, ведь тогда риск бы появился, и Рин был бы связан не просто словом, которое можно нарушить безо всяких последствий. — Скажи, если бы Бенджи не спросил тебя, ты вообще собирался сказать о сделке? — выдержав паузу, спросил Хиде. — Если бы у меня появилось подозрение, что Рин собирается нарушить обещание. — честно ответил Курапика. Челюсть ныла, во рту свернулся металлический привкус крови. — Все равно это неправильно.       Курапика усмехнулся. — Что-что? Правильно? И это говорит мне член якудза? Не надо, как правильно, надо как выгодно. — он вытер окровавленные губы ладонью. — Слушай. По сути, ничего не изменилось, ни для вас, ни для меня. Я по-прежнему буду помогать вам, а вы просто узнали, что будет, если убьете Готфрида до того, как я получу алые глаза и не сообщите о том, где Куроро Люцифер. Или захотите заткнуть мне рот, отправив на тот свет. Вот и всё. Так что ни к чему устраивать драму на пустом месте.       Тот довольно долго стоял молча, взвешивая его слова. — Чёрт бы тебя побрал… — потом отступил на шаг. — Что стоишь, заходи.       Хиде захлопнул за ним дверь. Слышно шипение, и под ногами пролетает рыжая тень. Пуф бежит прятаться: шерсть дыбом, хвост трубой. Найдя убежище под набивным креслом в углу рядом с книжным шкафом, он смотрит на них из-под сиденья и возмущенно мяукает. — Я думал, он питомец Шиф. — Пуф — никчемный котяра, гулена, завернувший сюда с улицы и пригретый гостями, давно отправившимся туда, откуда нет возврата. Ему все равно, где жить. Все, что его заботит, это две законные миски «Вискаса» в день.       После этих слов Хиде ушел, поднявшись на верхний этаж. Курапика сел за стол, поморщившись от тупой, разлившейся по челюсти боли. На столе валялась обложкой вверх «Волшебная гора» Томаса Манна. Не прошло и суток, как этот обмудок Бенджи чуть не выколотил из него всю душу. Сегодня фиесту решил продолжить Хиде. Не многовато ли за один день?       Хиде вернулся и протянул ему банку холодной шипучки. Обхватив покрытую конденсатом банку ладонью, он приложил её к лицу. Оба молчали. Хиде сел за стол напротив. Вид у него был по-прежнему хмурый, но поглядывал в его сторону он виновато. — Я уже видел такое лицо в сериалах. — сказал Курапика. Хиде изогнул бровь. — У мужа, который вернулся от любовницы. — Да иди ты, — тот прыснул смешком. — Это ничего не меняет. Заслужил.        Ледяная банка помогла, но боль переместилась в одно место и осталась там — чувствительная ноющая точка. — Как продвигается дело?       На миг Хиде смешался, но почти сразу же оправился. Курапика, чего и стоило ожидать, перескочил через личные причины и сразу перешел к сути. — Героин с верфи и тот, что спёр Майер, отгрузили куда-то за черту города. Его охраняют Ярда, Бетаньях и ещё несколько людей, которых прислал Ирене. С помощью Атеф Джабриль Бенджи с Астрид вышли на ещё одну часть партии на юго-востоке и взяли Вильяма, и одного из Фисгартов. — Хиде кашлянул. — И ещё, кажется, того, кто прострелил голову Тое… По-крайней мере, по описанию Джунеда, он подходит. Мы видели его на верфи. Тот, который откликался на Пейт. — Вот как.       Хиде приметил, что у него заходили желваки на скулах и сощурились глаза. Он посмотрел на часы. — Минут через десять должен приехать Адзуса.        Хиде сказал это так, что Курапика понял — он едет с ним.       Адзуса приехал спустя не десять минут, а две, объявив о своём прибытии серией решительных ударов кулака в дверь — обычно так стучат перед тем, как ворваться не с самыми благими намерениями. Следом пророкотал гром: долгий, протяжный грохот с небес, низвергавших мощный водопад, словно желая смыть людской род с лица земли. Пуф, только-только решивший выбраться из-под кресла, сердито зашипел и забился обратно, притаившись среди пыли.       Хиде открывает дверь. На пороге стоит вымокший до нитки Адзуса. Над бровью у него кровоточил порез, а на сбитых костяшках пальцев была до того глубоко содрана кожа, будто он несколько часов молотил боксерскую грушу — или чье-то лицо. — Он с нами едет? — С нами, с нами. Не сказку же на ночь пришел послушать. — буркнул Хиде, глянув на него исподлобья. Чего это он?.. Ах да, точно, он же был ни сном не духом, что тот встречался с его сестрой. — Твой «Крайслер» стоит, глазастый? — Мой, но что… — Берем твою тачку. На той, что я приехал, мотор сдох. Пришлось пешком пёхать от Тайхэё. Давай сюда ключи.       Поездка показалась Курапике очень долгой, потому что все молчали всю дорогу. В начале пути он не понимал, куда они едут — направление Адзуса держал на юг, но как только они выехали на 72-ое шоссе, тот поменял курс на восток, и вскоре Курапика начал узнавать дорогу. В нескольких милях от шоссе стояло поместье Рейнгессен, где собирался Совет Мафии.       «Крайслер» ехал по ночному шоссе. Где-то на полпути, завидев горящую в темноте огромную ракушку над заправкой «Шелл», Хиде попросился остановить. — Зачем ещё? — Приспичило мне. Останови, будь человеком. — Ёлки-палки! Потерпишь! — Тебе жалко что ли?!       По итогу минуты препирательств Адзуса, выругавшись, завернул на заправку. У бензоколонок стоял всего один «Форд Мустанг», чей водитель, держа шланг, в то время как автомобиль поглощал бензин, прихлебывал «Рэд Булл». Пока Хиде справлял нужду, Курапика, отойдя подальше от колонок, выкурил сигарету, заодно поинтересовавшись, куда они едут, но Адзуса зыркнул на него со словами «Куда надо».       Прошло ещё двадцать минут. По дороге им встречались в основном дальнобойные фуры, которые ехали в обратную сторону. За окном проносились мелкие сельскохозяйственные фермы, леса, обрывающиеся на ржаные поля — тысячи акров ржаных ростков, погребенных под снегом. Проехав мимо указателя, на котором было написано название очередной коммуны, Адзуса включил поворотник и свернул налево. Полмили они ехали по ухабистой, изрытой выбоинами дороге, мимо водокачки, мимо сарая с провалившейся крышей, прямо в распахнутые ржавые ворота, над которыми читалось: «Баден-Вюртемберг». За ними — разрушенная фабрика с покосившимися трубами и выбитыми окнами. Здесь был еще один знак, и его-то благодаря лунному свету прочел: «По распоряжению Департамента округа Эдер посторонним вход воспрещен».       Доехав до фабрики, Адзуса потушил фары, свернул на служебную дорогу и медленно подкатил к закрытым воротам. Курапика заметил сломанный висячий замок, а потом — скрученную проволоку, которая и держала створки. Адзуса вышел из машины, раскрутил проволоку, открыл ворота и въехал на территорию. Объехав разваливающееся здание, «Крайслер» притормозил напротив погрузочной эстакады, и Адзуса заглушил мотор.        Курапика вышел из машины. Адзуса бросил ему ключ. Словив его на лету, он огляделся. Изо рта вырвалось облачко пара. Позади фабрики голая земля перемежалась участками рассыпающегося в прах асфальта. В пятидесяти футах виднелась изгородь из сетки, а за ней — бескрайнее море ржи. Они были где-то в часе езды от Эрдингера, а по окружавшим пейзажам ощущение такое, что где-то в другом штате.       Забравшись по эстакаде, им пришлось пригнуться, чтобы пролезть под проржавевшим рольставнем и попасть внутрь. Не ожидав, что будет светло, Курапика на мгновение зажмурился, когда в глаза ударил свет от светодиодной лампы, словно прицельно пущенная струя промышленных химикатов. Проморгавшись, он увидел, что они стоят посреди погрузочного зала: потолки высотой двадцать футов, тянущиеся дальше, чем видит глаз, складские ряды со множеством уровней, конвейерные ленты, лебедки и погрузочные площадки. — Ну хватит тебе скулить! — послышался голос; это была Шиф. Голос доносился откуда-то слева, в помещении в конце коридора, вдоль которой тянулись платформы, и они пошли туда.        Помещение, площадью сто квадратных метров, очевидно, использовалось, как склад, где хранился всяческий нерабочий хлам: сломанные швейные машинки, красильное оборудование, отделочные машины и раскройные комплексы. Первым, кого увидел Курапика, была Шиф, которая, склонившись к хнычущему Янаги, обрабатывала глубокий порез, тянувшийся от скулы до подбородка — сразу понятно, что останется шрам. Шиф прочистила рану и заклеила ее пластырем. Его лицо, все в засохшей и подсыхающей крови, выглядело жутко. — Чёрт, что это с ним? — спросил Хиде. — Ничего страшного, это просто царапина, но сильно кровоточит, — объяснила Шиф. Но рана здорово кровоточила, так что футболка по левой стороне уже вся пропиталась кровью. — Шиф! Вспомни, что у тебя в руках игла, и она в нескольких миллиметрах от моего глаза! Я не хочу остаться без глаза! — заныл Янаги. — Господи! Если так беспокоишься за глаз, то возьми себя в руки! — прикрикнула на него Шиф. — Что произошло?       Шиф набрала в грудь воздуха, чтобы начать рассказ, как на склад Бенджи вошел, быстро и молча, как тень, порожденная самой ночью. — Что это за звуки? — Янаги. Ему порезали лицо. — сказал Воконте, стоящий в метре от Шиф и Янаги. — Вели ему заткнуться. Мужики не плачут.       Она сказала, оставив при себе сомнительную шутку Бенджи. Янаги сумел подавить громкие и (вынужден был признать Курапика) действующие на нервы всхлипы. Ёкотани молча сидел на ящике, расставив ноги, и прижимал к правому глазу влажную тряпочку. — А с этим что? — «Это», Бенджи-сан, чуть не лишилось глаза. — едким тоном отозвался и опустил руку, открывая на лицезрение фиолетово-багровый кровоподтек вокруг заплывшего глаза размером с кулак, за которым и глаза-то не было — узкая щель. Хиде в изумлении раскрыл рот, потом хохотнул. — «Чуть» не считается, глаз у тебя на месте. — Бенджи отвернулся, и Ёкотани показал ему средний палец, губами проговорив «Гов***». Шиф распахнула глаза, но Ёкотани отмахнулся, потом заметил его и ухмыльнулся. — О, Блондинка пришвартовалась. — «Кажется, я уже что-то подобное слышал…». — Повезло тебе. В этот раз мы снова одержали верх, но потерпели, как видишь, небольшой урон. У Рина видок ещё хуже. — Ёкотани задрал подбородок. — А ты вот выглядишь вполне здоровеньким.       Бенджи взглянул на него. А может, и не взглянул: глаза такие, что и не поймешь. Рукава серой рубахи у него были закатаны до локтей, но руки и края манжет испачканы кровью, будто он запускал в неё руки, как в чан с водой. Не удостоив его ни словом, сайки-комон Хейл-Ли развернулся и пошёл обратно. — Вы нашли Готфрида? — нагнав его, спросил Курапика. — Если бы мы нашли Готфрида, пацан, то я бы тут не тратил время на них.       И с этими словами толкнул дверь плечом. Курапика зашёл следом и, увидев то, что было внутри понял, что Бенджи имел ввиду.       Из-за пятнадцатифутовых транспортировочных конвейеров на пол падали длинные контрфорсы теней. На каменном полу грудами лежали тела человек шести с отверстиями в головах, в огромной луже крови, среди которой угадывались кусочки раздробленности черепа и пустые гильзы. Малый калибр. Шесть миллиметров. Или дробь четвертый номер. Кровь застыла и походила на пудинг, испещренный следами ботинок, а по краям засохла и растрескалась, как бургундская керамика. Висел резкий запах пороха. Как после фейерверка. И железный — такой, что хоть топор вешай. Кровь от мертвецов растекалась по полу темными языками, заливала плитки, текла по паперти, выщербленной ногами рабочих, пока фабрику не закрыли. У бака для беления и крашения на навоях стояли на коленях приблизительно столько же людей, сколько трупов. Курапика насчитал пятерых из Хейл-Ли, с автоматами наперевес. Все вооруженные: «Сиг-Зауэр М17», «Беретта М9», «Кольт Colt M1911» — Курапика знал, что они все заряженные, с полной обоймой каждый, на предохранителе, с помощью эн. На лицах почти скучающие выражение, но взгляд — тяжелый, жесткий, бдительность не ослабевала ни на секунду. Под пронзительно-белым светом потолочных ламп их тела отбрасывали тени, похожих на спицы в колесе.       В центре комнаты, на бетонном полу, привязанный цепью к колонной подпорке, сидел моложавый мужчина с гладкими темными волосами и пирсингом в носу. Мертвенно-белый, изо носа течет кровь, из уха бежит кровавая струйка. — Это Вильям? — само по себе вырывается у Курапики. — Угадал.        Бенджи подходит к одному из гокудо. Он дает ему сигарету, и тот, прикурив от его зажигалки, затягивается. Услышав голос, Вильям поворачивается в его сторону и смотрит прямо на него. Его лоб весь покрыт потом. Курапика выдерживает его взгляд и замечает, что из его правой ноги под коленкой торчит что-то белесое, облепленное кровью и серо-розовой жижей. Кость. — Я дал тебе минутку на размышление. — нарушает тишину голос Бенджи, подходит к Вильяму и садится перед ним на колени. — Что-нибудь надумал за это время? — Всади в меня пулю, жопа с ушами. Больше ничего придумать не могу.       Бенджи молчит. Его лицо не меняется, но затем он протягивает сигарету Вильяму, предлагая ему сделать затяжку. Ради призрачной возможности, что тот решит пооткровенничать? — Будешь? — Смеешься? После того, как она побывала у тебя во рту? Нет уж, спасибо. Откуда мне знать, что в нём было до курева, может, хер твоего босса. Раз уж собрался снимать с меня скальп, не соблаговолишь поделиться сигареткой? На посошок, так сказать. — На посошок? Ну на посошок так на посошок. Почему бы и нет? — после этого, основательно затянувшись, Бенджи тушит окурок прямо в рану под коленом — Вильям испускает долгий стон сквозь стиснутые окровавленные зубы.        Курапика слышит сзади шорох. Хиде смотрел на сваленные в кучу тела у стены в упор, словно загипнотизированный. — Бенджи-сан… — Хиде, тебя никто не звал. Уходи отсюда. — вкладывая Вильяму в зубы сигарету и поджигая её, говорит сайки-комон, сидя на корточках. — Итак. Буду благодарен, если ты всё-таки решишь пойти с нами на контакт. Я в курсе, что никто из вас не знает, где Готфрид, однако это не значит, что вы бесполезны. Нам нужен Бергер — как с Готфридом даже не буду, вы не настолько важные кадры, чтобы об этом знать. Но ты личный пёсик Бергера, бегаешь за ним, виляя хвостом, и лаешь по команде, а значит знаешь, как наладить с ним контакт. Скажешь, где он, и для тебя и твоих товарищей всё закончится. Вы нам не нужны. Нам нужен только Готфрид. Но я потратил на вас непозволительно много времени, поэтому, если ты будешь продолжать молчать, я продолжу пускать твоих людей в расход, пока ты не заговоришь. Понимаешь, о чем я тебе говорю?       В голосе Бенджи слышались только усталость и раздражение, как у охотника, который не привык встречать отпор со стороны своей добычи. — А с чего ты взял, что прямо сейчас кто-то из нас не нашел, куда вы нас отвезли? — Никто не знает, что мы здесь, и не узнает. Послушай-ка. — Бенджи положил локти на колени. — Если ты ничего не скажешь, то после того, как разберемся с вами, мы пойдем за следующими, привезем их в другое загаженное место, вроде этого, и будем продолжать до тех пор, пока кто-то из вас не расколется. А кто-то обязательно начнет говорить. — Ты кто вообще такой? — Я разыскиваю людей. Заставляю платить по счетам. Ну и подобное. — Наемник, что ли? — Наемник с единственным заказчиком, — улыбнулся Бенджи, слегка пожав плечами. — Да хоть сраным горшком назовись. — Вильям задирает голову. — От вас, парни, похоже, так просто не отделаешься? — Десять очков за сообразительность. Даже если вам повезет, и вы уберете кого-то из нас — что вряд ли — ничего не изменится. Готфриду некуда деваться. Куда бы он не кинулся, мы его достанем, даже если он закопается под землю.       Пока Курапика подходил к Бенджи, на периферии взора он видит, что Вильям неотрывно следит за ним, глядя на него сверху вниз. — Не то чтобы я сильно возражал, но по-моему это не лучшая тактика. Вы потеряете так уйму времени. — А лучше устраивать автомобильные гонки в центре города, перестрелки на подземных парковках и на улицах? — спрашивает Бенджи, не скрывая сарказма. Курапика держал его немигающий взгляд; Бенджи сделал к нему шаг, подойдя вплотную, и вновь заговорил: — Ты — элемент тактики, которая родилась в голове у глупца, чьи амбиции оказались для него важнее семьи. Господи ты боже мой, заставь дурака богу молиться… Ты сумел воспользоваться Рином для своих целей и даже умудрился связать его клятвой нэн, но это не дает тебе право диктовать, какую тактику нам следует выбирать. У нас есть приказ — никого не оставлять в живых. Всех, кто имеет отношение к Готфриду, даже если это его любимая морская свинка. Без исключений. Заложников не брать. Он нарушил условия договора, и мы снимем голову за каждый фунт. Ко всем прочим неприятностям, когда мы лишились товара, они перебили наших людей, ответственных за поставки в Сагельту. И это, — Бенджи, зажав в кулаке «Глок» 22-го калибра, обвёл им пространство. — только начало. Перспектива чрезмерной выгоды заставляет людей переоценивать свои возможности. Заблуждаться. Они убеждают себя, что всё в их руках, тогда как это отнюдь не так. Понимаешь, о чем я?        Курапика понимал. Он понимал, что они не перестанут охотиться за ними, даже если получат назад весь героин. Он понимал, что для них это безразлично. Даже если Готфрид сам принесет его им, они все равно убьют его и всех, кто ему прислуживал. Как на трассе в Хэльсингегатан. Как на верфи Вартхамнен. — Ты бы видел, как эти уроды защищали наш товар, — с едкой усмешкой встряла Астрид, разглядывая свои ногти. Ее блестящие смоляные черные волосы падали на шею, ключицы, грудь. Один локон шевелился в такт дыханию. — Решили, видать, что героин принадлежит им. — опустив руку, Астрид смерила Вильяма уничижительным взглядом. — Вы чем там обкурились? Мы просто позволяли его продавать на вашей территории, но раз не соблюдаете условия, договор расторгнут! — Пошла ты в жопу, киса. — процедил Виллем с «приятной» улыбкой. — Нобуру.        Один из гокудо, держа в руках штурмовую винтовку «Хеклер М27», подошел к одному из пленников, взял его за шиворот, подтащил, волоча по земле, к Вильяму, и выстрелил в горло прямо у его ног и резво отпрянул, чтобы кровь не попала на одежду. Хиде вздрогнул, но кроме него больше никто не пошевелился. Гильза со звоном упала на пол и подкатилась к его ногам. Человек лежал на спине, зажав рукой горло, но кровь хлестала фонтаном меж его пальцев и текла на пол. Все его лицо было в крохотных пробоинах, и, казалось, что он пытался что-то сказать сквозь веревку, служившую ему кляпом, кровь. Гокудо поднял пустую гильзу, дунул в нее и опустил в карман. — Кто следующий, босс?        Кое-как оторвав взгляд от раскинувшегося, корчащегося тела, Курапика увидел, что не все, кого ждала та же участь, смотрели на тело. Кто-то смотрел на Вильяма, и в их глазах был неподдельный страх и надежда. И среди них он узнал одного. — Этого оставьте мне. — услышал Курапика свой голос. Бенджи проследил за его взглядом, направленным на пленника в нейлоновом спортивном костюме — он сидел на коленях, с завязанными сзади руками, белый, как полотно, и весь обливался потом. — У тебя к нему какие-то личные претензии? — Что-то вроде того… — Эй, пацан!        Ещё прежде, чем Курапика повернул голову, он каким-то чутьем понял, что «Эй, пацан! » — обращение к нему. Вильям закашлялся. В уголках его рта появилась кровь. — Тебя зовут Курапика, да?       Курапика вскинул бровь. — Дальше что? — Это ведь ты звонил мне в ту ночь, когда вы разнесли Вартхамнен к чертовой матери? Точно ты, я твой голос запомнил. Мы о тебе знаем. Ты работаешь на Лайта Ностраде. Гейне много что о тебе рассказал, лупоглазый уебыш, пока твой гребанный босс его не убрал. Ты охотишься за алыми глазами Курута, верно? Готфрид тоже о тебе знает. А ещё он знает, где остальные глазные яблоки твоей семейки.        Курапика повернулся к нему всем корпусом, материализуя на руке «Цепь поиска». — Курапика, — предостерегающе позвал Бенджи. — Повторите то, что вы сказали. Но прошу вас, выслушайте предупреждение — если вы солжете, то вам вышибут мозги. — Это что за штуковина? «Маятник правды»? — насмешливо спрашивает Вильям, скривив рот в подобие улыбки. — Не имеет значение. Только то, правда это или нет. — Я и так уже труп. Зачем мне лгать? — Тем паче. Зачем вам лгать, если сказав правду, я помогу вам отсюда выбраться? Я их убью, а вы останетесь живы и приведете меня к Бергеру.       Полный абсурд, в его-то ситуации, но Виллем расхохотался, невзирая на боль. Его жгло огнем. Он посмотрел на парня, который стоял перед ним на коленях. Эта кучка узкоглазых за сутки уложила в землю столько их людей, что он со счёта сбился — и этот собирается их всех убить?        Бенджи склонился к нему, прошипев в ухо: — Если он говорит правду, живыми вы оба отсюда не выйдете. — Не будьте дураком. — шикнул Курапика, повернулся к Вильяму. — Ну так? — сказал он. — Выбор у вас невелик. Вы можете упасть на брюхо и умолять их о пощаде, но вряд ли это вам поможет. Поймите уже, что Готфриду плевать на каждого из вас. Когда вы умрёте, он просто заменит вас другими. Вы для него расходный материал. Ваша жизнь ничего не стоит, и никому, кроме вас, она не важна. Хотите лишиться жизни за богатого урода, который сидит в бронированном пентхаусе с кучей вооруженной охраны и рулит делами в кожаном кресле, дело ваше. Но по-моему, это того не стоит.       Из глотки Вильяма вырвался клокочущий всхрип — мерзкий, влажный, омерзительный звук. — Не вешай мне лапшу на уши, лупоглазый. Вы ж все равно меня прикончите, даже если я скажу, где Бергер. Мою жизнь ждёт одинаковый финал при любом раскладе. Но стукачом я в ад не попаду.        Курапика одобрительно захлопал. — Отлично сказано, браво. Преданность, достойная похвалы. — голос его стал ироничным. — И за неё вы готовы дать своим людям умереть от пули в голову. Думаете, Готфрид оценит вашу верность? — он произнес имя Готфрида так, как люди обычно произносят «дерьмо». — Или узнает о ней, раз вы говорите, что при любом раскладе ваш итог ясен?        Но Виллем глядит на него, будто он несет какую-то околесицу и ухмыляется. Еще как ухмылялся.       Сжимая в кулаке шар «Цепи поиска», Курапика сидит, задумавшись. Рана под коленом кровоточит, к почерневшим краям прилипла ткань штанов, видны порванные мышцы и сухожилия. Его взгляд блуждает по ране, пока не устремляется вверх, к темно-серой куртке из синтетического полифила поверх футболки в грязи и крови, чей — остается гадать, пока не углядывает торчащую из бокового кармашка полоску чего-то красного. Вильям, рыкнув, дергается в цепях; он протягивает руку и достает из кармашка порядком измятую визитку с логотипом перекрещенными ракетками. «Уиндон & Сакс».        В голове у него что-то щелкает, а пульс мгновенно ускоряется. Ундо, чтоб тебя, думает Курапика, с меня должок! — «Уиндон & Сакс». — Читает вслух, разжимая кулак. «Цепь поиска» висит в воздухе, готовая уличить. — Спортивный клуб для игры в сквош в Ландсгатан. Один мой знакомый туда ходит. Тоже любите сквош? — Ну у тебя и вопросы, малой. Решил поболтать за сквош? Ты идиот, что ли? — Обычный вопрос. Что в нём такого?        Вильям замешкался. Когда вас начинают слушать внимательней, это всегда видно — вы понимаете, что задели нужную струну. Курапика видит, как в его лице промелькнула тень. Сомнения? Подозрения? Того и другого в равных пропорциях. Молчание тянулось до тех пор, пока к его виску не прислоняется дуло «Глока». — Эй-эй, полегче ты… Ну, играю я, и что с того?        Курапика ощущает, как маятник, свисавший с пальца, колеблется, реагируя на ложь, но Вильям не видел его. Его голова была занята сейчас тем, что пыталась разобраться, с чего вдруг юнцу приспичило узнать, любит он сквош или нет. — Сквош. — сделав паузу, он возвращает визитку обратно в кармашек и подталкивает её пальцем вовнутрь. — Давно играете?       Вильям прерывисто вздыхает. Бенджи большим пальцем снял пистолет с предохранителя. — Давно. — Сколько? — До того, как у тебя ещё не начал ломаться голос, сосунок. — Получается, вы продвинутый игрок. Вы каким мячом играете? С красной, синей точкой? — Нахрена тебе об этом знать? — Каким? — Синей! Только отвали уже со своим сквошем! — взорвался Вильям.       «Идиот это ты». — Замечательно. Только в сквоше никогда не было мячей с синей точкой. Значит, вы не играете. А если играете не вы, то играет кто-то другой. Кто-то из родственников?       Нет ответа. — Друзей?       Нет ответа. — Может, твой босс? Может, это Бергер?       Когда он упомянул Бергера, у Вильяма расширились глаза. Курапика поднялся на ноги и развернулся. — Ха, — ухмыльнулась Астрид, изогнув к верху тонкую бровь и тычет в него пальцем. — А ты хорош! — Что ж, возможно, от тебя и будет толк. — тянет Бенджи, ставя «Глок» обратно на предохранитель. — Астрид, скажешь Воконте об этом клубе, пусть найдет в членских списках Бергера, сегодня же.        Затем, качнув подбородком, он указывает на пленных и говорит что-то на кёцуго одному из своих гокудо. Тот кивает, подходит к Пейту, берет его подмышки, ставит на ноги и, уперев дуло в спину, уводит в другое помещение. — Судара, заканчивай с ними.       Другой, широкоплечий, крепко сбитый, с копной иссиня-черных волос и глубоко посаженными карими глазами подходит к ним и по очереди выстреливает им в лицо. Курапика отвёл взгляд — ничего не мог с собой поделать.       Бенджи подошел к Вильяму, на ходу пряча нож, доставая пистолет, и выстрелил ему в лицо. Пуля попала ему в лоб, разнесла затылок и порядочная часть мозга облепила поверхность колонны. Астрид посмотрела на свой носок своего кожаного сапога, куда попали капли крови и мозгов, и кривится, поджимая накрашенные бордовым губки. — Поделом вам, уроды.        Курапика уже понял, что у Хейл-Ли был своеобразный способ устрашать врагов — и избавляться от них. — Тела всех сжечь.        Курапика опрометчиво решил, что на казни все закончилось. Но не тут-то было.        Пока гокудо, подчиненные Бенджи напрямую, убирали тела, Курапика с Хиде вернулись к Ёкотани, Шиф, Янаги и Адзусе. Не успели те расспросить о том, что произошло, как дверь со стороны погрузочного зала открывается, заставляя их умолкнуть. Вошедшего все узнают моментально, Курапика — с опозданием.       К ним шел субтильный денди, в безупречно отглаженном костюме, сером галстуке-маклсфилд из шелка, оксфордах и очках с черепаховой оправой — очень, очень знакомого субтильного денди. Когда тот приближается, Курапика с изумлением понимает, что этот человек — тот посыльный из Рейнгессен, который приходил к Ностраде от Совета Мафии. Шузо!        Вакагасира Хейл-Ли лишь мельком посмотрел на него. Выражение его лица нисколько не изменилось, только край его рта слегка дёрнулся вниз, а взгляд стал откровенно презрительным. — Цунэ, — проворчал вошедший Бенджи, раскатывая рукава на ходу. — Состаришься, пока тебя дождешься. — И тебе здравствуй, Бенджи, — отвечает тот с претензией на сарказм, осматривается по сторонам, замечает Шиф. — О, слава Будде, лица, на которые приятно смотреть! — поцеловав её в щеку, он берет её за плечи, отстранившись, и морщит нос. — Дорогая, что это за запах? — Я знаю, от меня воняет, как от помойки, но мог бы и не корчить рожу. — буркнула Шиф. — Нет, нет, погоди, кажется, не от тебя… Фу, вы тут что, свиней резали? — тот поворачивается к Бенджи. — Пахнет как на скотобойне. — Почти, — кратко отвечает сайки-комон. — Как ты? — Отвратительно. Сидел в Рейнгессен, в ус не дул, но тут получаю новость о том, что мой кёдай решил, что он лучше своего командира знает, что ему делать, — шелковым голосом проговаривает Шузо, поворачивая шею к отбитому от рук «кёдай», — Да, Рин?        Рин молчит. Капля пота выступила на его виске, но более ничего не свидетельствовало о том, какое напряжение взяло его в заложники. Шузо смотрит на часы на запястье, как будто бы подобранные под костюм и запонки, судя по цвету ремешка и говорит всего два слова, которые действуют на его подчиненных, как ведро льда за шиворот. — Выметайтесь. Живо.        Жестом он приказывает следовать за собой и уходит. У всех был угрюмый вид. Янаги шумно сглатывает, не сдвигаясь с места. Выпученные глаза придавали ему сходство с бешеной собакой. — Шиф, я не хочу… — Ну всё, пошли, — Она говорила мягко и даже ободряюще сжала его плечо, хотя больше всего ей хотелось дать ему пинка под зад. — Не пойду я к нему! Этот упырь устроит оргию, и я буду далеко не актив! Он поимеет нас всех! — Иди уже, иначе на говно изойдется! — Воконте толкает сопротивляющегося Ёкотани в спину. — Что стоишь? Вперед!       Рин, Хиде, Ёкотани, Адзуса, Воконте и Янаги стояли перед сидевшим на стуле вакагасира. По обычаю ни один человек не мог безнаказанно приблизиться к вакагасира на меньшее расстояние. Шиф переминалась с ноги на ногу в сторонке, глазея на происходящее, грызла ноготь на большом пальце. У Ёкотани застыло на лице страдальческое — ещё немного и поднимет очи горе. Курапика взглянул на Хиде, но тот упер взгляд куда-то себе под ноги. Рин, поджав губы, выглядел так, будто был на взводе. Бенджи узким силуэтом замер за плечом Шузо, скрестив руки на груди. Слепые глаза смотрели в никуда, и в то же время каждому, кто заглядывал в них, казалось, что они смотрят прямо на него. — Если ты прямо сейчас не молишься, то самое время начать читать сутры. — наклонившись к уху Рина, советует Ёкотани. — Удавись, пожалуйста.        В полной тишине сидящий посреди зоны погрузки на стуле вакагасира медленно наклоняет голову к шее. — Рин, — раздается голос Шузо. — Повтори-ка мне то, что я сказал тебе, когда отправил вас в Эрдингер месяц назад. А то я что-то запамятовал. — Шузо-доно… — Я дал вам, болванам, простое задание — следить за порядком в Ренгео, оставаясь в стороне. Но вы решаете, что найдете героин, а заодно принесете голову Готфрида под аплодисменты! Ещё и втянули в наши дела какого-то проходимца! Но о том, как так получилось, полагаю, мне следует спросить тебя, Хиде. Ты ведь положил начало баламутке с этим парнем, не так ли? — Шузо поворачивает голову к нему. — Не хочу даже спрашивать, сколько он знает про наши дела. Будда, дай мне сил не оторвать вам головы… — Шузо замолкает. — Рин. — Тот поднимает взгляд на вакагасира. — Ты больше не кёдай.       Рин ошеломленно застыл. — Что?… — прохрипел он. — Ты нарушил приказ. Я говорил тебе — без самоуправства. Не устраивать никаких разборок без моего ведома. Поддерживать порядок и не высовываться, ждать дальнейших указаний. И что вы, безмозглая кучка недоумков, устроили? Погоню на федеральной трассе, которую транслировали по всем новостным каналам. Богу молитесь, чтобы ваши физиономии не попали на камеры! За этим — перестрелка на пристани. Вы оставили после себя двадцать трупов, которыми сейчас вовсю занимаются копы, расследуя, кто за этим стоит. Напоминаю, что половина из них сидит на зарплате у Готфрида. Вы прикончили его людей без разрешения, и теперь нам из-за вас пришлось менять все наши планы. Мы собирались убрать Готфрида и всех его псов без лишнего шума, но вы отчего-то решили, что сделаете все по-своему.       В лице Рина что-то переменилось. Щеки запылали, а голос возвысился. — Итоговая сумма — вот что главное! — Рин, похоже, был в отчаянии, и повысил голос, что делать не следовало. — Где я прокололся? А? Разве мы не нашли часть из партии героина? И не потерял ни одного человека! Ещё несколько дней, и мы бы сами вышли на Готфрида!        Шузо шагнул вперед. Рин тут же шагнул назад, втянув голову в плечи, словно ребенок, которому вот-вот влепят затрещину. — Закрой рот!        Курапика остолбенел. Он велел ему заткнуться, и Рин проглотил это со смирением, какого он ни разу не видел в нём. Шузо резко повернулся к Хиде. Зрелище испуганных глаз и тупо раззявленных ртов выводит его из себя. — Ты, — голос он не повысил, но Хиде отступил назад, а на лице появилось виноватое выражение, словно у нашкодившего школьника. — С тобой позже разберусь.       Хиде взглянул на Рина, но он, сжав зубы, опустил взгляд на свои руки, и помощи от него ждать не приходилось. Шузо окинул присутствующих испытующим взглядом. — Ещё кто-то хочет мне что-то сказать?       Никто не ответил (а Рин и подавно). Шиф стояла, прикрыв рукой рот. Воконте всем своим видом излучал фразу: «Я же говорил», но без самодовольства, а скорее с подтекстом: «Я так и знал, что этим все кончится». Янаги так сжался, будто хотел поджать хвост и с визгом унести ноги. — И… э-э… кто будет новым кёдай? — осторожно спросила Астрид, но без энтузиазма, потому что Шузо она побаивалась, и ещё как. — Это не твоё дело. — грубо отзывается вакагасира. — Кёдай я выберу после Сайбансё. Если я захочу, у меня ни одного кёдай не будет, потому что вы, бестолочи, не можете даже простейшие приказы выполнить, не то что их отдавать! Всем всё понятно?       Рин промолчал, но от его лица отхлынула кровь, и оно сделалось мертвенно-бледным. Шузо смотрел на него выжидающе. Курапика оцепенел, когда Рин тяжело сел на колени, и поклонился ему смиренно, как челядь кланяется своему господину. — Вы босс, — выдавил он. Его глаза не отрывались от пола. Даже сейчас, когда все на него смотрели, Рин казался почти что тенью. — Вот именно. И не думайте, что на этом всё кончилось. Как только с Готфридом будет покончено, вы у меня все попляшете. — Что такое Сайбансё? — спросил Курапика. — Это суд у якудза. — тихонько сказала Шиф. — Вроде трибунала за нарушение приказа или за преступление по отношению к семье. Вакагасира выносит проступок на обсуждение между остальными лейтенантами, после чего сохомбутё принимает решение о наказании. Оно бывает разным, в зависимости от тяжести: за воровство у члена семьи отрезают руку и долг в пятикратном размере или за то, что подставил своего командира, выжигают клеймо на видном месте. За особо тяжкое могут и казнить. Если твое имя прозвучало на Сайбансё, то ты никогда не станешь выше простого гокудо. До конца своих дней будешь шестеркой у кого-то в подчинении. Для Рина это все равно что смерть. — Почему?        Шиф качнула головой, проговорив что-то на кёцуго, но переводить не стала; в следующий момент его кто-то позвал: — Курапика.       Шузо стоял на ногах. Они встретились взглядами, и тот показал ему взглядом подойти, затем отвернулся от него и рявкнул что-то на кёцуго. Все поспешно убрались, кроме Хиде и Бенджи. Проходя мимо, Шиф едва ощутимо тронула его за плечо, послав ободрительный взгляд, и ушла за Ёкотани, Воконте, Янаги и Адзусой.       Бенджи притащил стулья из угла, уселся на один них верхом, положив скрещенные руки на спинку и указал ему подбородком на другой. Курапика сел и заставил свои глаза смотреть твердо и не мигая. Пронизывающий взгляд Бенджи также был неподвижен. Шузо грузно опустился на стул. Хиде сел на колени на бетонный пол рядом с ним — Курапике казалось это полной дикостью, но тот и мускулом не шевельнул. — Рассказывай по порядку. — Нет. — отбрил Бенджи. — Сначала покажи ему записку.       Поколебавшись миг-другой, Курапика вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги, порядочно потрепанный за неделю, потому как всюду носил его с собой. Бенджи взял листок и показал его Шузо, который, поправив на носу очки, взглянул на него, прищурившись. — И что это? — Переверните.       Шузо перевернул. Его губы зашевелились, читая имя и адрес. — Я нашел это дома у Рики Исаги. Я работал с ней на своего босса, Лайта Ностраде, последние шесть месяцев. Вы его знаете, не так ли? — сказал Курапика, обращаясь к Шузо. — Причем нашел весьма замысловатым способом, который не оставляет сомнений, что её должен был найти именно я. Вместе с запиской лежала крупная сумма денег, несколько миллионов дзени.       Ответа не последовало. Бенджи глядел на него, собрав пальцы щепотью под носом. — На обратной стороне указан адрес. Вы его видите. Я поехал в Ренгео, чтобы узнать, что в этих иероглифах, но женщина, имя которой указано в записке, не имеет никакого понятия о том, что в ней написано и не знает Исаги. Потом её сын привёл меня к Хиде, который сказал, что он может помочь мне расшифровать иероглифы. — Ты сказал ему, что ты из Хейл-Ли? — Нет… Ну, по-крайней мере, не сразу. — поправился Хиде. — Курапика почувствовал, что я пользователь нэн, и тогда сказал. — Это повод? — бесстрастно спросил Бенджи. — Нет, но… Ещё из-за Хисоки. — А что с Хисокой? — спросил Шузо, переведя грозно-испытующий взгляд на Хиде. — Я думал, мы закрыли с ним тему ещё на Небесной Арене. — За сутки до нашей встречи Курапика встречался с ним. — поторопился ответить тот. — И дальше что? — Хисока узнал адрес на этой записке. Он рассказал мне, что в Ренгео находится группа людей, среди которых есть экзорцист нэн. Насколько я знаю, на Небесной Арене он предлагал вам сделку — себя взамен на то, чтобы Шиф сняла с лидера Гёней Рёдан мою нэн, которая блокирует его силы. — Для чего? — Для того, чтобы вызывать его на бой. Голубая мечта Хисоки — сразиться с Куроро Люцифером, но пока он без своих способностей, тот не представляет для него интереса. — И как же ты сумел обезвредить лидера Рёдана? — спросил Шузо, откинувшись на спинку стула, закинул одну ногу на другую и полез за портсигаром. — И сотворил Бог небо и землю, безвидную и пустую, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою, и сказал Бог: да будет свет. — произнес Курапика иронически, хотя с таким же успехом мог бы и не иронизировать. — Саркастичный щенок. — припечатывает Шузо. — Нет, согласен, опустим, — сказал Бенджи. Весь облик его излучал спокойствие и сосредоточенность. — Продолжай. — Никто из ваших людей не сумел прочитать записку. Никто из тех, с кем я имел дело в Ренгео, не знает перевода иероглифов, и вы, как я полагаю, тоже. — Есть какие-нибудь идеи? — задает вопрос Бенджи, не поворачивая головы к вакагасира.       Пока тот читал, пытаясь разгадать тайный смысл, Курапика взмок от пота. Шузо то ли что-то спросил у Бенджи на кёцуго, то ли просто что-то сказал ему, потому что в реплике не прозвучало явных вопросительных интонаций, и тот ответил ему коротким словом. — Ни одной. — Понятно. Что ж, я и не ожидал, что у вас получится. Откровенно говоря, я все больше убеждаюсь в том, что её содержание не имеет к вам отношения, но стоило попытаться. Меня больше удивляет не то, что вы не способны её расшифровать, а то, что женщина, чье имя здесь написано, тоже ничего не знает. — Асма Нурата? — Вы её не знаете, так ведь? — Нет. Хиде? — позвал Шузо, словно запрашивая сводку данных. — Мы знаем её не намного дольше Курапики. Рин говорил вам о парне, которого мы взялись обучать нэн? Тоя. Это её старший сын. Только… — он замялся. — Его убили вчера люди Готфрида. — Прекрасно, — цинично заключил Шузо, прикуривая от серебряной зажигалки. — Что мы знаем об этой женщине? — Ну… — Асма — беженка из Сорьюсокэ. — сказал Курапика за Хиде. — Сбежала из страны со своим будущим мужем и друзьями тридцать лет назад, во время очередной вспышки гражданской войны между сорью и кинья. Сначала в лагерь для беженцев в Ганджи, после чего перебрались в Какин, а оттуда в Эрдингер. — Курапика посмотрел на Шузо. Тот слушал, но, как ему казалось, не вслушивался, словно все, что он говорит, не воспринималось им, как важные сведения. Однако вскоре Хиде опровергнул обманчивый вывод после того, как Шузо, сказав что-то Бенджи, получил от него утвердительный кивок. — В чем дело? — насторожившись, спросил Курапика. — Они хотят поговорить с ней. — перевел Хиде. — Да, мы поговорим с ней. — Завтра? — Завтра или нет, мы сами решим. — прервал Бенджи, пронзая своим пустым, безразличным взглядом, как у белой акулы, — Всё в свое время. Это не требует срочности. Пока мы не понимаем сути содержания записки и не видим в ней связей с семьей Хейл-Ли, она не представляет первостепенной важности. Коли ты прав, и она не имеет к нам отношения, мы в скором времени в этом убедимся. Теперь о твоей сделке с Рином и о Готфриде… — Нет, это ещё всё. Нам стоит поговорить о том, что записку кто-то ищет. Сегодня ночью этот человек забрался ко мне домой и украл то, в чем, возможно, была подсказка к расшифровке. Накануне эта женщина побывала в квартире Исаги. Я думаю, ей нужна эта записка, и каким-то образом она узнала, что её забрал я, после чего она проследила за мной. — Откуда ты знаешь, что это женщина? — спрашивает Бенджи. — В тот день, когда я приходил туда с Хиде, соседи сказали, что видели высокую, хорошо одетую светловолосую женщину, которая выходила из квартиры. Я получил из архива районной службы безопасности диск с записью с камеры наружнего наблюдения дома в Осане. В тот день эта женщина приехала на «Ивинтон» модели «Морулин». Это эксклюзивная серия автомобилей, сделанных и выпущенных под заказ для каждого покупателя. За пять лет «Ивинтон» продал около шестиста образцов модели, а в штате Хадерн насчитывается шестнадцать владельцев «Морулин». Мне удалось выяснить номерной знак той машины, и по тому, что я нашел, оказалось, что автомобиль является корпоративной собственностью компании «Сезар». Она была основана года три назад, и сферы её деятельности имеют довольно широкий круг: консалтинг, автомобильные перевозки, логистика и все прочее в подобном духе, но по факту это компания-пустышка. Её офис находится в бизнес-центре в центре города, но он, судя по тому, что я видел, пустует с момента основания, и существует лишь номинально. Владелец просто снял офис и зарегистрировал её по адресу бизнес-центра, чтобы была видимость существования компании. Отчетность просто безупречная. Я проверил счета, трансферы и все аудиторские и налоговые документы, которые мне удалось найти, каждый просто тютелька в тютельку. Владелец, если верить Федеральной налоговой службе, некий Петер Кампрад, но это тоже фальшивка. Петеру Кампраду восемьдесят восемь лет, и живёт он в доме престарелых в Ульфсоне. Он бенефициар компании, а кто настоящий владелец неизвестно. — Ещё раз, что за компании? — «Сезар».       Бенджи провел ладонью по челюсти. Взглянул на Шузо. Тот, выпустив струйку дыма из уголка рта, посмотрел на него в ответ, словно в первый раз видел. Похоже, что-то не так. — В чем дело? — «Сезар», Курапика, это подставная компания «Райнфельдт Групп», которую основали для того, чтобы под прикрытием перевоза по стране строительных материалов для проектов распространять героин.        Воцарилось молчание. Курапика поднял взгляд и сначала посмотрел на него с явным непониманием, но потом его зрачки расширились. — В смысле? — Смысла нет, есть только факт. — Бенджи скрестил руки на груди, спрятав пальцы под мышками. — Так, ладно… Ты сказал, что видел запись с камер наблюдения, значит, видел эту женщину. Есть видео? — Я сфотографировал. — Хотелось бы взглянуть.        Курапика полез в карман пальто, поискал в телефоне фотографию. Потом протянул его Бенджи. Тот поглядел на экран и отдал телефон Шузо. Выражение его лица не изменилось, только глаза чуть распахнулись. — Вы её знаете?       Оба промолчали, но это было не то молчание, когда нечего было сказать. Курапика вытряхнул из пачки сигарету. Хиде переводил взгляд с вакагасира на сайки-комон, но оба были немы, как крестоносцы на каменной плите. — Есть ещё кое-что. Готфрид ваш в доле с политиками, которые поддерживают «Райнфельдт групп» госконтрактами. Со сколькими — неизвестно, но один из них, сенатор Пол Вальтер, имеет дела с этой женщиной. — Курапика через свои связи получил на него компромат, благодаря которому мы вышли на Майера, а через него — на партию героина в порте Вартхамнен. — Какого рода компромат?       Курапика взял паузу, чтобы подумать. Он не давал никому слова, что будет хранить это в тайне и не скажет ни одной живой душе о Йохане — и не скажет. Тут как с авторскими правами: пока он не получит согласие, что Йохан готов отправить запись на местные телеканалы и выступить свидетелем, чтобы бросить многообещающую карьеру сенатора в гроб и заколотить в него гвозди, черное досье использовать нельзя. Но текущая ситуация была иной, речь шла не о разжигании сексуального скандала, а о том, чтобы выяснить всю правду. — В прошлом году на протяжении нескольких месяцев Вальтер принуждал к сексу протеже, который проходил стажировку в Сенате, студента юридического факультета, шантажируя его местом в колледже и угрожая лишить работы его отца. Тот поставил скрытую камеру в его кабинете, которая засняла, как он его насилует. Сенатор откупился от парня, заплатив ему двести пятьдесят тысяч, чтобы фильм не попал в прессу. — Я уже давно перестал удивляться, сколько в политике заднеприводных. — отпустив скрабезность, Шузо догнался смешком. Курапика посмотрел на него с отвращением. — Я говорю не о том, что сенатор гомосексуалист, а о том, что он насильник. — И что с того? Насилие в мире тех, кто повернут на власти, не что-то из ряда вон выходящее, я бы даже сказал, что оно часть мира, в котором они живут. Доминирование, подчинение, садо-мазо и всё подобные игрушки. Не один сенатор трахает мальчиков — многие преступают черту, а шантаж для них часть игры. Таким нравится смотреть, как те ломаются, но в конечном итоге, покорчившись, соглашаются и раздвигают ноги. Большинство садистов и психов не в тюрьме, а в топ-менеджменте международных корпораций и банков, среди политиков, военных начальников, юристов, врачей — они никогда не чувствуют вины, легко разрушают, легко воруют… Ну, и что с этим парнем?       Жизнь наградила его щедрой доли цинизма, но от настолько открытого даже ему не нашлось что сказать. Вряд ли найдется другая социальная группа, которая относилась бы к политике и политикам с таким же цинизмом, как профессиональные преступники. С их точки зрения, все политики лживы, жестоки и продажны, а все политические системы развиваются в интересах могущественных мира сего, раскачивая маховики войн и кризисов для извлечения выгоды. И он не мог не отрицать того, что постепенно все больше склонялся к такому же мнению, потому что своими глазами видел основания для него. — Я не могу поручиться за полную достоверность информации, но если верить словам Йохана, около двух месяцев назад к Вальтеру приходила женщина, которая с большой долей вероятности та же Джуди Доу, что попала в камеры в Осане, — когда он озвучил экземплификант, на лице Бенджи промелькнула усмешка. — Она приходила к нему с каким-то мужчиной. — Он её видел? — Мельком. Описание то же, что дали соседи в Осане: высокая, светловолосая, привлекательная, одета дорого, с виду меньше тридцати. На левой половине лица шрам, похожий, как он сказал, на царапины.        Бенджи продолжал сидеть, опираясь подбородком на сцепленные руки. Шузо потёр пальцами подбородок. По их лицам трудно было строить какие-то догадки о том, что они думают насчет сказанного. Возможно, их молчание говорило о нежелании озвучивать свои мысли в его присутствие. — Я хочу поговорить с этим Йоханом. Организуй.       В голосе вакагасира слышался надменный тон человека, разбалованного тем, что все вокруг тут же бросаются исполнять его прихоти. Стоило бы поставить его на место… Но Курапика передумал — не хотел тратить на него силы. — Возвращаясь к Готфриду. У нас был уговор: я предлагаю свою помощь в поисках украденного товара и Готфрида взамен на сведения о месте, где находится лидер Гёней Рёдан. Мне не нужна голова вашего горе-партнера — делайте с ним что хотите, но прежде, чем вы уложете его в сырую землю, я получу от него глазные яблоки. А с учётом событий последних дней, я замешан в ваши дела как ни крути. Я уже говорил, что если вы попытаетесь избавиться от меня, то обо всех грязных делах, которые ведет Хейл-Ли в Какине, все ваши преступления от наркоторговли до тех услуг, которые вы оказываете клану Йонебаяши, станут достоянием общественности. Если вам вдруг удастся отмазаться от полиции, то ваши благодетели сотрут вас в порошок за то, что вы их подставили и запятнали репутацию, ведь эта семья, как я слышал, весьма уважаемая в вашей стране. Поверьте, я позаботился обо всем и на тот случай, если вы решите убить Рина — о посмертном нэн, надеюсь, слышали. Так что вам ничего не остается, кроме как со мной сотрудничать. В любом случае, я получу то, что хочу, мне терять нечего. И если уж подумать, чего вам стоит? Вы не заинтересованы в Гёней Рёдан, а от Готфрида вам нужна только его жизнь.       В завершение Курапика тонко улыбнулся. — Вы мне неприятны. И полагаю, что это взаимно. Но у нас с вами общая цель, и мы можем работать вместе. Вы можете рассчитывать на мою помощь, а я, в свою очередь, рассчитываю на то, что каждый из нас получит то, что хочет, после чего мы разойдемся, и вы больше никогда меня не увидите.       Раздувшиеся ноздри Шузо намекали на то, что он в бешенстве и хочет прибить его на месте. Он повернулся к Бенджи, сказал ему что-то отрывисто, но тот мотнул головой. — Иэ. Домо. Каре нэ бакэ. Хлынул поток на кёцуго — Шузо сердито затараторил, не замолкая где-то минуту, а Бенджи только тряс головой и повторял одно и то же слово, которое Курапика знал, снова и снова: иэ, иэ, иэ. Нет, нет, нет. — О чем они говорят? — спросил Курапика у Хиде, понизив голос. — Бенджи-сан сказал, что у тебя бакэ. Нэн-зверь. — Что? — нахмурив брови. — Что они обсуждают? — Хиде мялся. — Ну? — Шузо-доно спросил у него, действительно ли они не могу тебя убить, после чего спросил, есть ли у них шанс снять с Рина твой нэн с помощью способностей Шиф, но Бенджи-сан ответил, что скорее всего ты это предусмотрел.       Шузо выплевывает что-то сквозь зубы, рывком поднимаясь со стула и издает звук, похожий на короткий, раздосадованный рык. — В чем дело? — спрашивает Курапика. — Они… — Хиде резко замолкает, когда Бенджи поворачивается и смотрит на него взглядом, который выражал то же, как если бы тот чиркнул ладонью себе по горлу: прекращай болтать. Хиде пробормотал просьбу о прощении и поклонился. Из всех членов семьи Хейл-Ли, которых встречал Курапика, от Бенджи больше всего исходила сила и природная властность. Затем он перевел слепой взор в его сторону и какое-то время просто сидел, устремив на него мутные зрачки, подернутые молочно-белой пеленой, которая как бы растекалась, наплывая на сизые радужки, как пар над весенним родником. Отчего-то Курапика был уверен, что тот слеп от рождения, и пока не овладел нэн, жил в кромешной тьме. Ему стало любопытно, как все выглядит для того, кто видит с помощью гё. Его взгляд был не такой, как у большинства людей: он скользил по нему вольно, как воздух, словно его глаза были не в состоянии дать ему отпор. Этот взгляд был похож на тот, что у Исаги, которая смотрит на человека ровно столько, сколько ей хотелось на него смотреть, и отводила его лишь тогда, когда сама того пожелает — или же смотрит на него так, словно знает обо всех грустных и постыдных вещах, имеющих к нему отношение, обо всем безобразии, что он скрывает. — Курапика, ты знаешь, почему твоего босса выбрали Крёстным отцом? — сказал вдруг Бенджи. — Полагаю, это вопрос с подвохом? — спрашивает Курапика с насмешливым безразличием, сминая окурок под ботинком. — Хотите меня просветить? Пожалуйста, я не против. Но если вы ждете, что я поиграю с вами в угадайку, то я останусь при своих предположениях. — Вот как? А я бы на твоем месте проявил бы интерес. — Честно говоря, меня не волнует, что сподвигло Совет Мафии избрать моего босса Крестным отцом. — Хм… Разве ты не ищешь Куроро Люцифера, чтобы вернуть его дочери способность составлять предсказания? — Бенджи повернулся к Шузо. — Кажется, таковым было условие Совета Мафии для того, чтобы решение окончательно вступило в силу. Или я ошибаюсь?       Курапика, прищурившись, обратил внимание на Шузо. — Вы знали? — До того, как навестил дона Ностраде? О нет. — Шузо снимает очки, вытаскивает из нагрудного кармана платочек и протирает стекла. — Нет, я об этом узнал чуть позже. — Как? — требует Курапика, прожигая его взглядом. — Об этом никому не было известно. — Не волнуйся, это пока что тайна за семью печатями. У дона Ностраде ещё есть шанс возвыситься до Крестного отца — конечно же, если его верный пёс сумеет получить от нас то, что он хочет. Знаешь, что меня больше всего удивляет, Курапика? То, что тебе даже в голову не приходит проявить силу вместо того, чтобы тратить время на возню в Ренгео. Со своей силой и нэн-зверем ты бы мог без труда получить от Шиф интересующие тебя сведения о Куроро Люцифере. С Готфридом ситуация иная, но и здесь ты мог бы действовать без оглядки на договоренности. В чем подвох? — Хотите знать, в чем подвох? В том, что его нет. Раз уж нам вместе работать, вам, возможно, захочется узнать, что у меня тоже имеются принципы, похожие на те, которых вы придерживаетесь по отношению к людям, которым вы помогаете на своей территории. Что-то вроде комиссии по этике. Я считаю, что подонок — он и есть всегда подонок, и если я могу сделать так, что он будет давиться тюремной баландой до конца своих дней, то он только того и заслуживает. Но я не маньяк, для которого нет ничего святого и нет никаких границ, и человеческая жизнь для меня имеет цену, даже если это жизнь одного из Рёдана, и я платил ее каждый раз, когда убивал кого-то из них. Готфрид купил на аукционе глаза одного из членов моего клана, а это все равно что одобрение того, что сделал с ними Гёней Рёдан. — Что ж, — улыбнулся Шузо. — Мне понятен ход твоих рассуждений, но… — Несмотря на то, что вы — фактор, который мешает мне воздать ему должное по своим правилам. — Курапика взглянул на него так, словно смотрел сквозь него, и выдержал почти такую же долгую паузу, какую обычно выдерживали они. — Мешать я вам не стану, потому что этот человек и его решения погубили столько людей, что мне не будет трудно закрыть глаза на его смерть. — Курапика улыбнулся. Такую улыбку Хиде уже видел раньше. Злую улыбку. Может быть, Готфрид дрогнул бы, узнай они, что такая есть в репертуаре того, кто наметил его жертвой. — И мои принципы, которые вас так позабавили, не позволили бы мне никогда в жизни использовать нэн для того, чтобы запугивать человека, который ничем того не заслужил. Так что да — я готов возиться с вами в Ренгео, потому что это моё решение. И то, что я скрепил договор с Хейл-Ли с помощью нэн это гарантия того, что мы все получим то, к чему стремимся, потому что я, как и Рин, тоже связан условием и клятвой. Клятва не сработает, если степень серьезности условий для меня не будут соответствовать тем, которые я поставил для другого человека. Иными словами, если я не окажу вам полного содействия в поимке Готфрида, то меня ждёт взыскание за нарушение клятвы ничуть не меньше, чем Рина. Вот они, мои принципы.       Сайки-комон с вакагасира взглядывают друг на друга. Казалось, что они делятся некой мыслью, понятной им обоим, после чего тот говорит что-то Хиде на кёцуго. Тот кивает, и на плечо Курапики ложится рука, и Хиде глазами показывает ему на дверь. — Пошли, аудиенция окончена, — сказал он.        Складское помещение завалено ящиками с заржавевшими прутьями, с потолка в углу капает вода. Когда они заходят, Ёкотани спрыгивает с погрузочной ленты. — Ну, что? — в его голосе слышатся нотки нетерпения. — Что-то вы, на хрен, очень долго. Я уж прямо извелся тут. Выкладывайте, парни! — Помолчи! — шикнул на него Хиде, сев на корточки. Бенджи с Шузо начали говорить — на кёцуго, на диалекте, который Хиде едва разбирал, но разбирал хоть как-то, в отличие от остальных, для которых их речь была также доступна для понимания, как жабьи песни на болотных топях. — Это Морена. — заключает Шузо. — На той фотографии.       Хиде чуть не поперхнулся слюной. Ёкотани увидел его вытянувшееся от изумления лицо и ему, разумеется, немедленно потребовалось узнать причину реакции, но тот не реагировал ни на тычки, хлопки, шлепки.       Лицо Бенджи не оживилось, оставаясь ничего не выражающим. Помолчав, он поскреб щеку пальцами, запрокинул голову к потолку. — Уверен? — В отличие от тебя я не слепой. — Сколько раз ты её видел? Один, два? Вдруг это… — Это Морена. Без сомнений.       Бенджи отвернулся — его узкие плечи подрагивали, из груди выходили утробные, сдавленные звуки, будто он изо всех сил сдерживал желание расхохотаться. — Нашел что-то забавным? — едким тоном интересуется Шузо. — Смех в дурдоме, друг мой. Сигареткой угостишь?        Шузо протянул ему портсигар с зажигалкой. Тот вставил сигарету меж зубов, прикусив фильтр, и поднес огонь к кончику. Потом они заговорили — на кёцуго: — Что за дела у Морены могут быть с Вальтером? — Не с Вальтером. — возражает Бенджи задумчиво. — Не с ним. Я думаю, с Готфридом.        Курапика увидел, как Хиде весь подобрался. — Давай выстроим общую картину. За бойней на площади следует мгновенная реакция Кси-Ю в Берендре вместе с отказом от переговоров — если бы Лонгбао хотел урегулировать конфликт и сохранить Баланс, то Хинриги с Мезерелем не оказались бы в нашем лагере в Очиме. Это все равно что плеснуть масло в костёр, и теперь мы на пороге войны с Кси-Ю. В это же время в Эрдингере после последней поставки пропадает товар, после чего Готфрид начинает играть с нами в прятки и выдвигает ультиматум, в котором нет ни капли смысла, потому что судя по тому, что происходит, Ренгео в ближайшее время уйдет «Райнфельдт Групп». Это вопрос времени. Если Морена добивается того, чтобы скомпрометировать Хейл-Ли, то у неё получилось. — Он сказал, что с ней к Вальтеру приходил какой-то мужик. Кто это? Каэдо? — Ты меня спрашиваешь? Ирене лишил его дара речи вместе с жизнью после того, как его допросил босс на очной ставке. — Каэдо клялся Богом, что ничего не знал о замыслах Морены. — Я тоже могу клясться Богом — это ничего не значит. Ты слышал, что он говорил боссу? О том, что кое-кто якобы Морену видел в одном из заведений Кси-Ю в Матане, но подтвердить эту информацию никто не может. — Бенджи хмыкнул. — Босс надавил — и он давай его убеждать, что Морена спелась с Кси-Ю, чтобы убрать его и самой стать оябуном, лишь бы отмазаться. Тот не купился, и вот результат. — Теперь ощущение, что Каэдо может оказаться прав. — Другой вопрос, решил ли он в последние минуты своей всё-таки сдать Морену или варганку крутил, чтобы направить босса по ложному следу… Так или иначе, нам её по-любому придется убить. Своими руками. Учитывая, сколько всего ей известно о семье, сдавать её полиции нельзя. Это все равно что подорвать тротил под собственным задом. Сам понимаешь. Как только сядет — начнет «катить» и попробует впарить им всё что знает, чтобы с неё сняли часть обвинений. — Они могут пообещать Морене иммунитет в смысле обвинения и освободить её по статье «заговор с целью убийства», если она займет жертвенную позицию и будет утверждать, что распоряжения отдавал босс. Заладит, что вообще никакого отношения к перестрелке на площади не имеет, кругом невиновна. Штайнер с Гантаем знают о Железном законе — нижестоящие гокудо не знают, откуда приходит распоряжение, от санро-кай или от босса, поэтому допрос на очной ставке не имеет смысла. Морену казнят только за прямое соучастие в убийстве, а этим ребятам надо будет очень постараться доказать её единоличную причастность при имеющихся уликах. — Если сговор с Кси-Ю существует, то отдавать её Лонгбао тоже нельзя. Я думаю вот как: Морена знает, что не может убить нашего босса, и решает создать хаос внутри Хейл-Ли. Её действия в Тансене и в Эрдингере разделили нас на два фронта — мы в Сагельте, остальные пытаются держать ситуацию под контролем в Какине, одновременно держа оборону от Кси-Ю и властей. Мы ни там, ни здесь. Превосходные условия, чтобы разобщить нас и ослабить. А потом Лонгбао раздавит нас, избавившись от оставшихся санро-кай и оябуна, то Морена вылезет из своего подполья, в котором прячется, и станет главой. — А Йонебаяши? — Ничего не знают. Кионе сказал, Шиота передала, чтобы их не вмешивали и не создавали проблем. Ей плевать, чем закончится свара между Хейл-Ли и Кси-Ю — её заботит только то, чтобы мальчишку Мареношина на днях совет клана признал главой. — Разве Морену не опекает Шиота? — спрашивает Бенджи с намекающей нотой. — По-твоему, есть вероятность, что Шиота хочет взять Хейл-Ли на поводок с помощью Морены? — Шузо почесал гладкий подбородок. — Зачем ей это? У них с боссом никогда не было конфликтов… Насколько, по-крайней мере, мне известно — Кто знает сколько человек могут быть завязаны в предательстве. Босс со дня на день возьмется потрошить всех остальных следом за Каэдо. Думаешь, ему доставляет удовольствие сидеть на измене? Раз его предала санро-кай, я бы на его месте всех подозревал, в первую очередь своих ближайших людей. — Значит, следом очередь Кионе и Ирене? — Вряд ли они стали бы идти против оябуна… Всякое может быть, конечно, но я бы не стал сомневаться в их преданности. А вот Морена всегда была ближе к Шиоте, чем к нам. Кто знает, что ведьма нашептывала ей на ухо все эти годы.       Бенджи поднялся, прошелся вперёд-назад по периметру, сцепив руки за головой. — Вот чего мне очень не хочется, чтобы дошло до того, что босс отправит сюда Ирене. Тебе, я думаю, тоже. Если Кси-Ю хотят развязать войну между семьями, то он должен быть в Тансене. — Я-то, может, и согласен с тобой, но… — Шузо умолк, переведя на него взгляд. — Постой. — его голос изменился; рывком сняв очки, Шузо близоруко вперился в сайки-комон. — Иэ. Бенджи, даже не думай. Не говори, что мы не будем сообщать боссу о Морене. — Что сообщать? То, что Морена в Сагельте? — полная невозмутимость. — Допустим, босс будет поставлен в известность. И что это меняет? Если она спелась с Готфридом, то нужно найти Готфрида, чем мы и занимаемся, а Кси-Ю и так выкручивают нам руки, подталкивая к конфликту. Лонгбао отсылает всех наших людей, отказываясь от переговоров. Он выглядит слишком спокойным и меня это тревожит. Будто все идёт по его плану. Они могли все предусмотреть, даже на тот случай, если Морену схватят. К тому же, Морена могла развести крыс в семье, которые сливают ей, что происходит в Тансене и в Эрдингере, в том числе и о намерениях босса. Мы дробим всю информацию, которая поступает к гокудо, но это не гарантия того, что нет такой вероятности. Ещё раз повторяю, я сомневаюсь, что Ирене и Каэдо переметнулись, прости Господи… Но если мы не будем предусмотрительны, то создадим большие проблемы. — Босс будет недоволен. — Наше дело принести ему Готфрида, вернуть героин и Морену, а не доставлять ему удовольствие. — И что ты предлагаешь? — Взять Готфрида, вместе с ним Морену, и потом решать, что делать.       Речь Бенджи прервал звонок. Он вытащил из кармана мобильный, взглянул на экран: — Угадай кто? — Бог? — Почти угадал. — Что там? — пыхтит за плечом Ёкотани; на заднем фоне Астрид галдит с Янаги, как чайка: — Ну что там? А? Хиде, братан, отзовись! О чем лясы точат? — Потише ты! — шикнул Хиде, вставая на ноги. — Ты ещё колокольчик на шею повесь! Не здесь. Пошли.        Хиде пихнул Ёкотани в спину, заталкивая в смежное помещение, которое раньше использовалось в качестве рабочего кабинета. Курапика, Воконте, Янаги и Шиф пошли за ним. В здании явно не раз побывали вандалы, вооруженные баллончиками с краской. Он нашел выключатель и зажег верхнее освещение — в разбитой люстре еще горели три лампочки. На столе валялись оголенные концы телефонных проводов. Шкафы для документов стояли опустошенные, у стола, покрытого толстым слоем пыли, отсутствовал стул. Хиде оперся на него поясницей. — Морена в сговоре с Кси-Ю. То есть буквально всё, что сейчас происходит — спланировано ими, включая и атаку в Берендре, для того чтобы войны никак нельзя было избежать. А ещё Джуди Доу, приходившая в гости к сенатору Вальтеру и на днях к Курапике, это наша санро-кай, так что есть существенная вероятность, что Морена ещё и с ним нас подставила.       Вокруг Хиде царило осторожное молчание. Все смотрели на него так, будто он только что сообщил им о смертельном диагнозе, а не о предательстве одного из людей, преданность которых никогда не ставилась под сомнение. Рак, в большинстве случаев, тоже зреет незаметно, и становится виден, лишь когда он запущен. — Ты чего? — у Янаги вытаращились глаза. — Нет. Быть не может. — Да это же чушь собачья. — Вы шутите. — Ёкотани зарывается рукой в волосы. — Просто скажите, что вы… — Тебе не кажется, что это не лучшая тема для шуток? — отвергает Хиде. — Твою ж мать, — выругался Ёкотани. — Вот шалава! Легла под Лонгбао и кинула своих под каток, — он сплюнул на землю. — Сука! — Хватит, — отдернул его Хиде, но лицо у него самое мрачное. — По-крайней мере, хоть что-то становится объяснимым. Я все не мог понять, что происходит. Для чего Морене нужна была эта резня на площади? Сначала я решил, что у неё какой-то конфликт с Кси-Ю, но в таком случае зачем бежать. Все знают, что после любых атак, которые не были заранее обговорены, нужно поставить в известность боссов обоих кланов за сутки, и если этого не сделать, то Кси-Ю вправе без обсуждения вопроса цены восстановить Баланс так, как они считают нужным, и они это сделали в Берендре. Но то, как они это сделали… — Хиде трясет головой, как болванчик. — Да уж понятно теперь, чего Лонгбао встал на лыжи! — Ёкотани, давай без жаргонизмов. Говори нормальным языком, а не так, будто последние двадцать лет твой круг общения состоял из тебя и твоих сокамерников. — резко сказал Воконте. — Раз предательство зашло так высоко… Положение серьезное. Морена могла оставить своих людей в семье. Сейчас все станут одержимы обманом и предательством, поэтому будут нам выдавать информацию по чайной ложке.       «Одно из высших лиц в семейной иерархии… Оябун дал ей власть и богатство, она санро-кай больше пяти лет. Какая ей выгода? Деньги? Ей и так хватает, хотя людей, случается, одолевает жадность. Власть?». — Бенджи разберется. — Ёкотани постучал «Глоком» по ладони. — Точно вам говорю. Он натаскан, как овчарка. Если Морена в Эрдингере, то он ее найдет и за шкирку притащит к боссу. — А Шузо тогда здесь зачем? Нас отшлепать? — Из-за нового партнёра. — сказала Шиф. — Он нашел того, которому хочет предложить сделку. — Надеюсь, не с местными бандами. С них барыги как с говна пуля. — Спасибо за яркую аллегорию. — хмыкнул Хиде. — Остается вопрос, как Морена вышла на Готфрида. И как в этом всём замешан ты, Курапика.       Все смотрят на него. — Брат, теперь ты просто обязан разгадать, что за шараду устроила тебе та девица.        Курапика не ответил, потирая висок, стараясь не думать о том, до чего это дико — Ёкотани зовет его братом. — Кстати, как тебе его голос? — Чей? — не понял Курапика. — Ну, Шузо. — Что-то не так с его голосом? — Скажи, как секс по телефону? — тот давит лыбу. Нет, и ему бы никогда в голову не пришло подобное сравнение. — Мне пора. Теперь вы знаете, где искать Бергера.       Спустившись по эстакаде, он вышел на улицу. В лицо ударил холодный ветер. К ночи температура опустилась, по ощущениям, ниже нуля, и пробирало до самых костей. Выкурив сигарету, Курапика поговорил по телефону, и, закончив разговор, посмотрел на время. До начала нового дня оставалась одна минута. Он нащупал в кармане ключи, подошел к «Крайслеру» и открыл багажник.       Пейт, связанный, лежал на дне с заклеенным скотчем ртом. Пахло потом и мочой — плотская вонь страха. Курапика решил, что он в отключке, но увидел, как в темноте тот зашевелился и что-то промычал сквозь кляп. — Ни слова не понимаю.       Захлопнув багажник, Курапика постоял возле машины, вернулся на водительское сидение, проехал через лес, на дорогу, и через десять минут свернул на 52-ую магистраль, в сторону Ругаланн.        Пригород Ругаланн находился в сорока километрах от Эрдингера, но по меркам городских жителей считался провинциальным из-за сосредоточения большого количества фермерских хозяйств, скотобоен, мясных заводов и полигонов для утилизации отходов.       До места назначения оставалось меньше мили. Сбросив скорость, Курапика следовал по навигатору по ухабистой, по идущей через поле колее, которую использовали в качестве подсобной дороги. Он открыл окно. Подул легкий ветерок, и потянуло навозным смрадом. По обеим сторонам в темноте выделялись сгорбленные, точно старики, коровники, свинарники и обитые железными пластинами ангары. Дальше пары метров не видно ни зги, хоть глаза себе выколи; фары «Крайслера» кое-как освещали путь желтым светом. Через десять минут показались очертания приземистых построек свиноводческой фермы, которая занимала территорию в шесть тысяч квадратных метров. На ней ходили участки со свиньями, цехи для забоя скота и переработки мяса, объединенные в технологический цикл обыкновенного мясокомбината: содержание маток, опорос, выращивание поросят, откорм и убой, ветеринарный пункт, санитарная бойня, сооружения для обработки и очистки навоза.        Курапика бросил взгляд на приборную панель — 01:15. Вся хозяйственная и техническая обслуга давно разошлись по домам, за сторожей можно было не волноваться, о них позаботился Перри.              Припарковавшись у дальнего из стоящих друг за другом амбаров, он заглушил двигатель, вышел из машины. Непроглядную тьму освещали технические лампы. Земля мягко проседала у него под ногами, влажно чавкала чёрно-коричневая жижа из грязи. Запах свиней он почувствовал задолго до того, как открыл дверь. Внутри — загоны со свиньями, прижимавшими к решетке мокрые розовые рыла. Загоны тянутся вдоль стен на несколько десятков метров. Несмотря на ночь, внутри амбара стоят визг, точно скрип ржавого скважинного насоса, от которого у него закладывает уши, после чего непроизвольно раздулись ноздри и заслезились глаза. К горлу подкатывает комок тошноты, сглотнуть его удается с трудом. Вонь неимоверная — сладкий, плотский запах горловой крови и дерьма. Курапика идёт вдоль клеток с запертыми свиньяии, копошащихся в узком, тесном пространстве, стараясь не обращать внимание на навозный смрад и неистовый визг. Тут содержали в основном молодых свиней, которые достаточно подросли, чтобы их можно было пичкать гормонами и закармливать через трубку в горле на убой, пристегивая ремнями к клетке — им еще только предстоит пройти через конвейерное насилие, после которого они будут резвиться в клетках уже далеко не так энергично.       Пройдя вдоль загонов до выхода из амбара, Курапика толкнул плечом дверь и зашёл в пристройку, где забивали скот — предубойный цех, куда загоняли животных за сутки до убоя, и непосредственно само помещение для данного процесса с системами очистки и фиксации с крюками, на которые подвешивают свиней после того, как оглушают их током или пневматическим пистолетом. Тут забойщики, жившие свою перепитию будней на скотобойне, поднимали обездвиженных животных за задние ноги на подвесной путь, вскрывали им шеи, подрезали шкуры и извлекали органы. Этот процесс ненамного отличался от того, что делал его отец с тушами оленей, лосей, кабанов и прочей лесной добычей после охоты.       Курапика хорошо помнил, как впервые после охоты ему дали ошкурить убитый трофей — косулю, которого отец подстрелил в ольшаннике у склона реки. Лет с восьми он принимал участие в выслеживании дичи, но пока наблюдая. Как только он начал ходить с отцом на охоту, до него быстро дошло, что даже просто наблюдая можно многому научиться, и он не упускал ни одной возможности.       Начало лета. Недавно ему исполнилось десять, и тот влажный, облачный июньский день принес с собой самый яркий опыт в его жизни — самый яркий до того, как спустя два месяца его не затмит смерть Джиро. Он помнил, что берег реки был низменный, болотистый, с обширными илистыми отмелями — земля пружинила, суля неизведанные возможности. Ноги путались в ветках золотарника и дикого сумаха, а летающий повсюду тополиный пух набивался в рот и прилипал к рукам. Свободной дороги нет, кругом ветки и листва, из земли торчат корни. Сжимая кондовый арбалет, отец вышел к ручью. Сквозь прозрачную воду виднелось лишь гладкое песчаное дно. Они просидели в засаде около четырех часов прежде, чем сгустились сумерки, и в роще появилась косуля. Прекрасное создание: стройное, гибкое тело с тёмно-рыжей шкурой, голову венчают ветвящиеся рога со множеством выступов и бугорков. Охотники называют косуль «лесным призраком» за умение бесшумно исчезать в чаще, оставляя после себя лишь легкий шелест листвы. Животное передвигается невероятно тихо, а при малейшей опасности замирает, словно растворяясь в пейзаже.        Когда тот подошел к водопою, отец, удерживая арбалет правой рукой за шейку приклада, взял его другой рукой за цевье под прицелом и вставил затыльник в выемку правого плеча, палец лежит на спусковом крючке. Проходят секунды, которые кажутся Курапике, сидевшему в кустах багульника, вечностью. Пропасть между этим мгновением и тем, когда ты спускаешь курок — огромна. Он слышит, как отец задержал дыхание и выстрелил. Стрела пронеслась в воздухе и вонзилась в плоть, прямо в шею косули. Затаив дыхание, Курапика наблюдал, как подстреленный зверь содрогается в предсмертных конвульсиях, потом как подкошенный падает на бок.        Отец с минуту сидит, держа арбалет в руках, потом перекидывает его за спину, дает ему знак рукой и свистит, зовя Рикарда. Курапика вскакивает на ноги и бежит вслед за ним. Подойдя к косуле, хрипящей на земле в предсмертной агонии, отец проводит ладонью по его шее, будто гладит, и что-то неслышно говорит, после чего перерезает ей горло, прекращая муки. Горячая кровь из перерезанной артерии хлещет на траву, окропляя прелую листву и землю. Испустив дух, зверь затих и обмяк.        Как только полутьма между заходом солнца спустилась в рощу, опьяненные успехом, охотники вернулись в деревню Курута, бурно обсуждали и подсчитывали добычу: помимо косули, которую подстрелил отец, Гренцу и Рикарду удалось добыть зайца, пару перепелов и фазанов. — Хочешь пойти со мной? — каждый раз спрашивал его отец, трепля его ладонью по волосам, смахивая с них пушинки тополя. — Или устал и пойдешь домой? — С тобой, — решительно ответил Курапика.        Туши добыч потрошили в день охоты — внутренние органы гниют быстро, и нутровкой всегда занимался тот, кто эту самую добычу и подстрелил. Тушу привязывают к носилкам и несут в охотничью постройку, где кладут на заранее заготовленный стол для разделки мяса.       Сгрузив вместе с Рикардом косулю на стол, отец всаживает в мёртвого зверя лезвие обвалочного ножа, вскрывает брюшину, вытащил кишки, печень, мочевой пузырь, анус, чтобы не испортить мясо, потом — грудную клетку, из которой вытаскивает сердце и лёгкие. Всю требуху отец складывает в мешки. Курапика же стоял за его спиной, наблюдая за работой ножа, и слушал наставления. До этого он много раз видел, как отец, Эвик, Рикард и Гренц освежевают туши — они, особенно отец, делали это с невероятной, почти сказочной плавностью. Шкура животных капризна в обращении. Она не обладает достаточной эластичностью и начинает ссыхаться сразу после того, как её снимешь — работать нужно быстро и чётко. Но снятие еще куда ни шло — основные трудности ждут, когда приступаешь к обработке и выделке. У них дома хранились книги по таксидермии, которые Курапика читал с тех пор, как начал ходить с отцом на охоту. Лучше всего её очищать от прирезей мышц и жира, уложив ее на ровную поверхность: крепко натянув кожу на ладонь, следует осторожно выскабливать кожу тупым скальпелем, снимая прирези мускулатуры, жира и сгустков крови. Работать надо кропотливо, но быстро — как будто вырезать аппендикс пациенту на борту корабля. Потом — обработка путем нанесения небольшого количества минеральной соли, чтобы избежать процесса разложения, после чего — известковая суспензия для удаления волос и частичек рогового слоя перед тем, как перейти к дублению. Только растительные экстракты: отвары из коры дуба, скумпии, сумаха, черемухи и корня кровохлебки придадут коже мягкость, прочность и приятный запах. Чаще всего отец просил варить их маму, каждый раз нахваливая со словами, что у неё получается лучше, чем у любого охотника в клане — кожа после них становится мягкой, как лебяжий пух.       Обычно Курапика стоит в стороне, но в этот раз отец протянул ему нож для нутровки скота и сказал, чтобы он попробовал сам.       Нож вонзился в мёртвое тело зверя, будто в подтаявшее масло. Ощущение погруженного лезвия в плоть отзывается пробежавшейся по рукам дрожью — как у него захолонуло сердце и сбилось дыхание. Через двадцать минут он понял, что поспешил с выводами, решив, что в свежевании нет ничего трудного — подумаешь, всего лишь сделать пару разрезов и содрать кожу. Физически это оказалось невозможно тяжело. Ему приходилось наваливаться на нож всем телом, чтобы втиснуть лезвие как можно глубже, а когда он дошел до ног, руки у него отваливались от усталости, хотя сделана была лишь малая часть работы. Всё время он тяжело дышал и пыхтел. В начале нож скользит легко, отделяя шкуру от мяса и сухожилий, но вскоре натыкается на кости, пробиться через которые ему труднее. Отец кладет руку поверх его, державшей мех, поправил положение кисти. — Не спеши. Если кожа отходит туго, сделай лучше дополнительные разрезы. Натягивай кожу слегка, затем разрезай ткань, соединяющую её с мышцами. — Угу.       С тушей косули Курапика возился больше часа, но тот его не торопил. Когда он содрал всю шкуру, отец помог ему положить зверя на стол и протянул обвалочный нож с более длинным лезвием. Курапика закатал спущенные рукава, взял нож и под руководством отца разрезал связки под челюстью, чтобы ослабить соединительную ткань вокруг шеи, и затем тот резко развернул голову косули, чтобы сломать ей шею, и полностью избавился от головы. Закончил он лишь ближе к ночи; Рикард и Эвик хлопали его по плечу, ерошили его волосы, поздравляя с первой нутровкой. «Почти прошел боевое крещение!». — Молодец, Курапика. — отец крепко сжал его плечо своей рукой, — Для первого раза ты справился просто отлично. — Как ты научил.       Курапика ловит его взгляд на себе, и видит в нём, как и всегда, уверенность и твердость. Отец редко показывал свое одобрение, его похвалы были сдержаны, но было видно, что он им гордится. Одна его часть радовалась тому, что он справился с задачей и сумел впечатлить отца. Но другая…        Нет ничего плохого в том, чтобы охотиться ради выживания — этот процесс также естественен, как рождение и смерть. Есть те, кто сильнее, и те, кто слабее, и последние становятся добычей. Таков порядок вещей. Но зрелище даже естественного в своей природе насилия что-то меняет в психике — словно перестаешь быть человеком, и начинаешь смотреть на мир иначе. Как охотник. И каждый день превращается в охоту. То, чем он занимался на протяжении последних шести лет, нельзя было называть иначе, как охотой. В каком-то смысле он стал хантером ещё до того, как попал на Экзамен — ремесло нашло своего хозяина. Он искал своих жертв и продумывал сотни способов, как напасть, учился присматриваться, оценивать речь, поведение, считывать невербальные сигналы, чтобы распознать опасность для себя, потому что помимо него в мире есть и другие охотники, для которых он сам был добычей.        Но то, что он собирался сделать сейчас, было нечто совершенно иным. Он выходит на новый уровень. А Гейне был лишь ничтожной прелюдией. Иногда он задается вопросом, кто он, и каждый раз думал: «Я и сам не знаю». Разве он не искал ответов? Может быть, смерти постепенно крадут у него все человеческие чувства. Если так, очень жаль.        Перри говорил, что бросил курить, но это неправда — от него пахло куревом. Тот сидит на железной клетке, когда Курапика заходит. Они жмут друг другу руки, и Курапика спрашивает: — Где Мейсон? — А ты как думаешь? — на его лице расползается ухмылка. — Не напрягайся, он в Уичитаке. Вчера вечером собрал свои манатки из квартиры, взял билеты на автобус и свалил в закат. Поклялся, что мы его больше не увидим. — Курапика кивнул. Вряд ли Мейсон Уишарт в скором времени оправится от последствий знакомства с Ундо с Перри и их волшебных приёмов. Помимо того, как избавиться от ночных кошмаров и привести в порядок нервную систему, пострадавшую после встречи со сподручными Ностраде, Мейсону предстоит разобраться с ещё одной проблемой — почему в каждой клинике и хосписе, куда он пытается устроиться на работу, во всех базах с проверкой на судимость за ним числится «задок». Спустя несколько недель Мейсон Уишарт найдет себе работу грузчиком продуктового склада в супермаркете «Теско» и начнет пить, не просыхая. — Ну-с, и кто наш клиент на сегодня?        Когда Перри открыл багажник «Крайслера», брови над его базедовыми глазами поднялись вверх, чуть ли не до линии роста волос, и он посмотрел на Курапику. — Ты над ним поработал? — Нет.        Пейт смотрел на них из темной глубины багажника. Глаза заплыли, видны были длинные полосы ресниц, нос распух, над опухшей верхней губой — корка запекшейся крови. На правой щеке виднелись чёрные кровоподтеки. Взяв его за плечо, Курапика ощутил движение костей, словно дотронулся до вазы, склеенной из осколков при помощи скотча, и услышал странный не то визг, не то скрип — как-будто с усилием провел пальцем по воздушному шарику. На него этот звук не произвел никакого эффекта — он взял его подмышки и вытащил тяжелое тело из багажника.       Вернувшись в амбар, Перри сказал ему, куда идти, и они отволокли Пейта к пустому загону, в тот отсек, где содержались взрослые свиньи — длинноногие, мощногрудые, поросшие грубой серой щетиной. Порода имела зубы — три пары острых резцов, одна пара длинных клыков, четыре пары премоляров и три всесокрушающие пары моляров, нижних и верхних, а всего сорок четыре зуба. Словно форварды в ожидании мяча, голодные, прожорливые свиньи то подавались вперед, то замирали на месте, толкались, ворча и щелкая зубами. Курапика повидал не так уж мало домашних животных, но ничего подобного этим свиньям видеть ему не приходилось, а звуки, которые они издавали, были непередаваемы. Любая свинья съест мертвого человека, но заставить ее съесть живого — тут требуется некоторое обучение, и Перри прекрасно с этим справлялся.       Свиньи, возбужденные появлением людей, не испугались их, наоборот, казалось, они рады их появлению — слышался легкий топот копытц и нетерпеливое повизгивание. Взяв стоящее рядом с загоном ведро с говяжьими кишками, набитыми сырым мясом и фруктами, Перри стал бросать закуску свиньям, напевая марш «Пышная процессия» и посмеиваясь. Свиньи — все как один — бросились вперед: они рвали, огрызались, растаскивали и раздирали добычу на части, куски битых кур разлетались из кишок.        Пейт лежал в углу пустого загона на сене, связанный и защищенный от дюжины исполинских клыкастых свиней хлипкой железной перегородкой, которая громыхала со страшной силой от их неистовых перемещений.        Курапика заходит в загон. Пейт рывком отвернул лицо, когда он прикоснулся к нему. Он легко похлопал его по плечу, но Пейт продолжал дергаться, не давая ему до себя дотронуться, мыча через кляп и шумно сопя, и стал отползать от него, но почему-то не пытался встать. Он опустил взгляд и увидел распухшую лодыжку, посиневшую синевой распада, и наступает на неё, прижимая к земле. Раздался хруст ломаемой кости — тот орёт не своим голосом. — Ползти отсюда некуда, поэтому настоятельно советую поберечь силы, иначе я обещаю, будет больнее.        Курапика убрал ногу, и тот бессильно обмяк на полу с искаженным от боли и злости лицом Пейт. Потом попробовал нанести ему несколько бессильных ударов целой ногой, но довольно скоро выбивается из сил. Щелкает выключатель и над загоном становится ослепительно светло — светлее, чем днём, и он видит, что на него смотрит холодный, пристальный, осмысленный взгляд юнца, которому на вид дай бог лет восемнадцать. Тот подходит к нему, наклоняется и выдергивает кляп изо рта. Пейт делает глубокий вдох и закашливается — слюни текут у него изо рта, как у какого-то имбицила. Сплюнув склизкий комок, он снова смотрит на него, сощурившись, он почти не видит, глаза заплыли, зрение дергается, и до него доходит, что он это смазливое лицо уже где-то видел. — Я тебя помню. Ты, сучонок, был на пристани в тот день, когда те выблядки из якудза устроили облаву. — Ваша память достойна похвалы. — ответили ему. — Тогда вы наверняка вспомните ещё одного человека. Должны вспомнить.        С этими словами парень достает что-то из кармана — плоское, прямоугольное, похожее на карточку — бросает ему под ноги, потом паршивец садится рядом с ним на корточки, хватает за шею и с силой наклоняет его голову вниз. — Смотри. — Пейт с трудом фокусирует взгляд на предмете, и видит, что это пропуск — школьный пропуск с названием школы и фотографией темноволосой девчонки-подростка. — Читай, что написано. — Пошел ты! — орет Пейт неистово.        Со всех сторон хрюкают, топочут, пронзительно визжат свиньи, запах навоза забивает нос, ограда трясется с каким-то адским грохотом, от которого волосы на холке встают дыбом. — Читай, — повторяет пацан. Голос его стал тише, но как пугающе спокойно он звучит. Ужасно спокойно и как-то странно, и Пейт почувствовал прикосновение холодной стали ножа к коже. — Ифей… Ифей Нурата. — Всё читай. Каждое слово, что здесь написано. — Ифей Нурата, девятый класс, средняя школа Сатары, мелкий ты сучий потрох, — прорычал Пейт и плюнул ему в лицо слюной с кровью. Курапика и мускулом не дёрнул. — Посмотри на фотографию. Внимательно посмотри. Узнаешь её? — Не знаю я, что это за деваха! Отвали от меня! — Нет, знаешь. В тот день, когда мы перебили вас на пристани, ты со своим напарником кое-кого убили. Вы снесли её брату голову, похитили её и привезли на пристань.        Пейт полусидел, не сводя с него пристального взгляда ярко-голубых глаз. Через несколько секунд он опустил его вниз, словно решил всё-таки приглянуться к фотографии.        Курапика увидел, как Пейт через силу осклабился. Зубы были испачканы в крови. — А-а, кажется, вспомнил. В наше время замучаешься, пока среди девок найдешь целку, зато если найдешь, бабок с них срубаешь немерено. Сучке было так страшно, что её изнасилуют, что я оказал ей любезность и убедил, что ей совершенно не стоит бояться хера. Рассказать тебе, как она скулила, пока я трахал её в зад?       До этой секунды Курапика прекрасно владел собой, но после этого мир вокруг загудел, словно провод под напряжением. Он вспомнил о том, что эти чудовища сотворили с Тоей, с Ифей, с теми женщинами на пристани и бог знает с кем ещё, и почувствовал непреодолимое желание с корнем вырвать у выродка, который зарабатывал, нанося непоправимый ущерб невинным душам, на чьих-то боли и горе, руку, и лупить его этой рукой по окровавленному лицу, бить до тех пор, пока его череп не затрещит по швам.       Он бьет Пейта в живот с такой силой, что его рвет, и затем — еще раз, в грудь, и тот скользит по сену и собственной рвоте, потом хватает его за волосы, оттягивает голову и бьет изо всей силы кулаком. Лицо Пейта съехало влево, глаз выпучился, словно от изумления. Он вытянулся и перекатился на спину, испустив долгий стон сквозь стиснутые окровавленные зубы. Из уголков рта с раздробленной челюстью сочилась кровь, из сломанного носа течет что-то, кровь или сопли, мешает вздохнуть. Кровь, натекшая из носа и рта, украсила это лицо алой эспаньолкой. Курапика сел перед ним на колени и впился пальцами в челюсть, ощущая при этом движение костей черепа. На этот раз Пейт не просто заорал — он взвыл, и это был долгий, протяжный, раздирающий воздух, наполненный свиными визгами вой. Его рот был полон крови и какой-то комковатой мерзости. Может, зубов. Но это тоже не имело значения. От этих воплей у него даже голова слегка прояснилась. Каждый удар глухим стуком отдавался глубоко в теле, словно удары тяжелого молота по дубовой доске, были ужасны в своей жестокости, но было в них и что-то приятное.        «Потому что они это заслужили, они убивают людей, продают женщин и детей, чтобы их насиловали, по-другому остановить их нельзя, поганые убийцы, насильники, ОНИ ЭТО ЗАСЛУЖИЛИ».        Глаза, глядевшие на Пейта, налились кроваво-алым. — Паршивые ублюдки, вы хуже свиней. Надеюсь, в аду тебе будет жарко.       Было что-то страшное в его голосе — низком, утробном. Он испугал Пейта до ужаса. За этими словами таился такой гнев, что он понял, что это только начало очень долгой ночи, что его убьют, когда этот сучонок того пожелает, и что когда этот момент настанет, совершенно точно ему придёт конец, а пока он будет давать ему почувствовать грядущую смерть, снова и снова, пока не высосет из него все желание жить. Каждой клеточкой своего тела мелкий поганец источал презрение. Спутать с чем-то другим это было трудно — оно исходило от него, как зловоние из клеток со свиньями, ощущалось также ясно, как запах его крови, мочи и дерьма в воздухе, которым наполнились его лёгкие. Его убьет какой-то недоросток, поганый малолетка в фермерском амбаре, а потом, судя по всему, скормит его свиньям. Это было невероятно, это бесило и ужасало — но именно так все и происходило.       Всю ночь снаружи амбара слышались рыдания, исполненные страха, мольбы, снова и снова — стихающие и нарастающие вопли, пока на рассвете, когда свиньи насытились, не воцарилась тишина.       Есть одна важная вещь, которую Курапика узнал после того, как убил Увогина: если вещь так ужасна, что даже трудно представить, на деле она оказывается намного легче, чем думаешь. Главное — решимость. Тогда выполнить уже не так сложно. И чем чаще это делаешь, тем легче становится.        А ещё: человеческая кровь горячая — холодным сырым утром можно увидеть пар.

***

      Похороны Тойи провели в церкви Святого Иоанна — его семья, как и многие беженцы из Сорьюсокэ, исповедовала христианство, поэтому обряд был совершен в соответствии с традициями религии. На похороны пришли, казалось, все жители Сатара без исключения — мужчины, женщины, дети. До панихиды оставалось десять минут; перед входом в церковь стала собираться очередь. Люди здоровались друг с другом, перешептывались, печаль на их лицах выглядела подлинной — в Сатаре многие были знакомы с Асмой и членами её семьи.       Пока церковь заполнялась, он околачивался во дворе и курил одну сигарету за другой. Несмотря на то, что он получил приглашение на похороны, Курапика был не уверен в уместности своего присутствия. Не считая погребения членов клана после нападения Геней Рёдан на деревню Курута, он был на похоронах дважды в жизни, когда умерла бабушка Эрна и после того, как Ренджи Садахару убил Джиро. Бабушка умерла, когда ему было четыре, и воспоминания о них были обрывочными, смутными, а похороны отца Пайро Курапика помнил также ясно, как вчерашний день: сидя в лазарете, он наблюдал, как мама, Сёрен и Халед готовили тело, обмывали, окуривали ладаном, чистили одежду, пока соклановцы складывали поленья, сооружая погребальный костёр.       Увидев, что почти все зашли, Курапика втиснулся между лавками, занял место в предпоследнем ряду рядом с незнакомой пожилой парой. Глянув на него, они тут же нахмурились, решив, наверное, что гость он незваный. Курапика упорно игнорировал обращенный на него пристальный взгляд старухи, которая, по всей видимости, хотела узнать, так это или нет. Он развязал шарф, стряхнул с него градышки. В отличие от большинства собравшихся в церкви, лицо его было пусто, а глаза сухими.        Курапика наблюдал за людьми, успевшими занять сидячие места. Постепенно гул в церкви стал стихать. Курапика обернулся. Асма, её муж, младшие сыновья, Энами и Кодзи, и приемная дочь Мэй стояли возле дверей, вместе с ними стояла сестра Асмы, Сирил. Отец Тои казался безжизненным, неподвижным, точно манекен. Кодзи, самый младший — ему было четыре — испуганно поглядывая на толпу, прижимался к матери, и прятал лицо в складках юбки, пока Асма не подхватила его на руки. Курапика увиделеё худые, узловатые ладони, увитые выступающими над кожей венами, вцепились в сына, будто тот придавал ей сил держаться на ногах. Её волосы были туго стянуты в пучок, сухощавое тело облачено в траурное черное платье, которое было ей велико. Сирил что-то зашептала ей в ухо. Её лицо цвета пергамента, изброжденное морщинками на лбу, в уголках глаз и вокруг губ, исказилось, и Асма помотала головой. К ним то и дело подходили, обнимали их, шепотом высказывали соболезнования. — Молодой человек. Молодой человек!       Его довольно-таки настойчиво подергали за плечо. Поморщившись, Курапика повернулся. — Вы кем семье приходитесь? — спрашивает старуха, уставившись в него прищуренным подозрениями взглядом. — А? — Вам-то что? — Мы, между прочим, знаем Асму с Саватари уже двадцать лет. — шикнула старуха, теперь уже угрожающе. — А ты, судя по всему, к этой семье ты не имеешь никакого отношения. Тебе здесь делать нечего!       Курапика собирался огрызнуться, но все слова засохли на языке, и не сорвались. Ему почему-то стало так стыдно, что он вспотел. Старуха продолжала пялиться на него, и он отвернулся. Спустя несколько секунд краем уха Курапика услышал обрывки громкого шёпота на кёцуго, но не понимая ни слова он с уверенностью знал, что пожилая пара обсуждала его. Он промолчал не потому что старуха была невоспитанна и бесцеремонна, и Курапика решил, что не удостоит её ответа, а потому что та была права — и сказать ему было нечего, и он чувствовал себя нахалом. Курапика сжал зубы, заставляя сидеть на месте с уважения. Или уважением было бы именно встать и уйти прочь? Тоя умер не из-за него, но если своим вмешательством в жизнь этой семьи он изменил их судьбу, которая, в конечном итоге, привела парня к смерти?       Трубы орга́на приглушенно заиграли мелодию гимна, и родные, которые до сих пор стояли у дверей, обнимаясь и суетясь, словно единое сердце, пошли, выстроившись плотным рядом. Все поднялись со своих мест. Гроб несли четверо мужчин. Процессия шла мимо. Курапика представил в нём Тою, и ему вспомнилось, во что превратилось его лицо — окровавленное месиво с раздробленной глазницей, мясным ошметком вместо носа и дырой в челюсти со сгустками мозгов. Сердце пронзила боль, острая и краткая; что-то начало из него высачиваться. Курапика сразу узнал гнев, старого доброго приятеля, который пожал руку желанию вспороть Готфриду брюхо, намотать его кишки вокруг шеи и прилюдно повесить его, как маньяк, что на днях уговорил Йохаима Нольте. Как его Паскаль прозвал? Ах да, Мясник. Курапика хмыкнул. Пошлое погоняло. Не понаслышке знавший о убийцах, маньяках и прочей швали разного сорта, Курапика не понимал, зачем это надо. Их самолюбие только радует, что люди впечатленные их «подвигами», дарят им зловещие прозвища, которые преврщают в газетных пугал, заставляя забывать, что они не страшилища, которыми пугают непослушных детей «Вот будешь играть с друзьями на улице допоздна, и Потрошитель тебя украдёт!», а люди из плоти и крови, которые удовлетворяли свои страшные желания, причиняя боль.       Гроб поставили на стол. Члены семьи разместились на первом ряду. Все сели. Священник в парадной рясе прочитал молитву. — Поднимитесь, чтобы прочитать слова Спасителя нашего. Раздали молитвенные листы, и все снова встали. На обложке Дева Мария с младенцем Иисусом. Курапика поднял взгляд на трибуну, где стоял пастор, на амвон, куда поставили гроб. У гроба стоял большой портрет Тои. Где-то сбоку он услышал возню, и, повернув голову, увидел, как к нему протискивается вдоль ряда через чужие колени Хиде, стряхивая с волос и шарфа снег. — Опоздал? — Немного.        Хиде ударил его по плечу и сел на скамейку возле него. — Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Отец Небесный, Всемогущий. Просим твоей милости, несмотря на гордость, и прощение, несмотря на сомнения. Мы просим твоей любви и силы с мужеством вынести все, что ниспошлет Воля Твоя, потому что сказал Ты однажды: и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь…       После молитвы все сели. Пастор открыл Библии и начал читать проповедь. Курапика узнал, где была открыта его Библия — «Плач Иеремии». Плачевная песнь, в которой выражается скорбь о горе, исповедует грехи ищет смысл в страданиях, и показывает, что даже в бедствии можно находить светлую надежду и веру в Бога. — Верни нас к Себе, Господи, и мы возвратимся, обнови наши дни подобно дням, давно миновавшим. Неужели мы, рабы твои, погибнем в тени наших грехов? Неужели ты совсем отверг нас, прогневался на нас безмерно?        Курапика сунул листок с молитвой в карман. Покосившись на Хиде, он увидел, что тот, опустив голову и прикрыв глаза, слушает и, казалось, весь погружен в слова, что эхом разносились по церкви. — Буддистам позволено слушать христианские проповеди? — Бог один для всех. — отозвался Хиде, не размыкая век, — Когда просишь за чью-то душу, не важно, какой ты веры, где, и на каком языке это делаешь. — Молишься о том, чтобы он попал в рай?       Хиде поднял голову и посмотрел на него. От его взгляда у него язык отнялся. — Тоя был хорошим парнем. Но теперь он мёртв, и с этим ничего не поделаешь. Но если рай и ад существуют, то да, я бы хотел, чтобы его хара попала в рай. Поэтому я прошу за него, что наверняка делают сейчас и его родители. — «Хара»? — Вроде души. Так мы называем её в Какине. «Душа» слишком ёмкое слово, но лучше всего передаёт на всеобщий смысл. — Хиде вздохнул. — Мне не по себе от того, что происходит. Не то чтобы я понимал больше, чем другие, да и как-то не хочется зря сотрясать воздух, но мир изменился. Люди злые. Всегда были, но теперь это зло переходит всякие границы.        Курапике не хотелось это комментировать. — Как вы его нашли? — Тою-то? Это Ёкотани его привёл, где-то дней через десять после того, как мы приехали в Ренгео. Встретил его на улице — у парня заглох движок в мотоцикле, и пока они чинили его, ну и слово за слово разговорились. В благодарность Тоя потащил его на ужин к себе домой, а потом Ёкотани сказал ему про нас, про то, что мы набираем людей и обучаем их нэн. — Ты его учил?       Хиде кивает. — Успел только объяснить азы… Тоя способный, это было сразу видно, как только мы приступили к тренировкам. Жаль, что их не хватило для того, чтобы он смог защитить себя и остаться в живых. — А его мать в курсе, что вы из якудза? — Слушай, не знаю. Но Асма женщина не глупая, поэтому, полагаю, догадывается, что мы не обычные самаритяне, которые с чего-то вдруг решили помогать местным… — Хиде не успел закончить фразу — старуха, сидящая возле Курапики, повернулась к нему, схватила его за руку и сердито прошептала: — Молодые люди, прекратите разговаривать! Как не стыдно! Немедленно прекратите, не то я вас отсюда выведу! — Извините, — процедил Курапика, после чего они с Хиде переглянулись и пересели на задний ряд. — Потеря ребенка — страшное горе, — произнес священник. — Но не думаете, что Господь вас оставит вас, что Он не дарует вам утешение в милости своей.       «Какое? Неужто воскресит его?». В очередь к гробу выстроилось столько людей, что до Курапики очередь дошла спустя минут семь. Ещё издалека он увидел, что для прощания открыли крышку, и пока стоял в очереди, пребывал в замешательстве. Но когда он подошел к гробу, изумлению его не было предела.        Тоя лежал в костюме, как полагается покойнику. Его густые, тёмные вихри с выкрашенными в синий прядями, торчащими на висках и на затылке, как перья, были уложены чьей-то заботливой рукой. Он помнил, как осколки кости торчали сквозь пропитанные кровью волосы, а кровь и серая слизь — мозги — засыхали на том, что осталось от его щек. Но лицо, на которое он сейчас смотрел, было… целым. Прежним. Все его части были на месте — и глазница, и нос, и рот, словно бы не было выстрела в голову. Если бы Тоя выжил, никакая пластическая операция не сделала бы его изуродованное лицо прежним — скорее всего, он бы всю жизнь ел и пил через трубочку. Курапика немигающим взглядом впился в его черты, не понимая, как это возможно, засомневшись даже, точно ли это Тоя, будто «охотник за головами», пытающийся определить на глаз, человек перед ним или анди. — Это Шиф. — услышав голос Асмы, Курапика вскинул голову. Щёки её впали, под глазами появились темные впадины, губы потрескались и шелушились. Ее лицо было мокрым от слез, но голос оставался твердым. — Я думала, моего мальчика придется хоронить в закрытом гробу, и я не увижу его прежним перед тем, как… — голос её сорвался. Споткнувшись об слова, как об камень, лежащий на дороге, женщина поджала дрожащие губы, потянулась к холодной, бледной щеке. — Ей удалось настоящее чудо. — Это точно, — прохрипел Курапика. Труп лежал, а он на него смотрел. Тело Тои утопало в лилиях. Они были до того свежими и живыми, что становилось как-то не по себе. — Гм… Примите мои соболезнования       Он знал, что ему не следует об этом думать, и все же вспоминал, как хоронил своих соклановцев в выкопанных в мерзлых земле могилах, где вместо гроба было ложе из опушенных хвоей ветвей елей, сосен и можжевельника. Он выкапывал каждую могилу где-то час, а потом стоял и смотрел на окоченевшие тела с пустыми глазницами и на тех, кто остался с глазами, ибо никакой ценности для Рёдана не представляли из-за того, что силу Курута при жизни не имели, но, тем не менее, до того обезображенные, искалеченные, что не всякий из них узнавался. Он заставлял себя прощаться, но его упрямый рассудок отказывался видеть аналогию с миром живущих, заключенную в слове «прощание»: вовсе он не прощался, он просто стоял и глядел на мертвые лица. Как сейчас на лицо Тои.        Курапика очнулся, вздрогнув, когда Асма дотронулась до его ладони и улыбнулась — слабо-слабо. Слеза набухла, скатилась у неё по щеке и капнула на рукав: — Спасибо за то, что пришел. Надеюсь, что увижу тебя на поминках.       Это было до того неожиданно, что он растерялся. — Мэм, я думаю, не стоит… — Стоит. Я ведь так и не поблагодарила вас за то, что вы спасли Ифей жизнь. Если бы не вы, то я потеряла бы за день двоих детей. — Асма взглянула на него умоляюще, — Пожалуйста.        Опустив голову, он молча кивнул и отошел в сторону, ощущая, как пылает его лицо. В ушах стояли отголоски воплей Пейта, полных боли. Под конец они превратились в скулеж и вой, низкий, животный, который говорил о том, что осталось ему недолго.       Пришедшие поддержать семью продолжали подходить к гробу, чтобы попрощаться. Люди приносили семье соболезнования и похлопывали друг друга по плечам. Молодежи было столько же, сколько взрослых. Парни, школьные друзья и сокурсники топтались на месте, сжав кулаки и опустив глаза. Один из них дольше всех стоял у гроба, а после того как отошел, окинул зал сердитым взглядом, словно ища, кого бы ударить. Несколько девушек всхлипывали и плакали. Самым трудным на похоронах было смотреть на его младших братьев в нарядных белых рубашечках и черных брючках, с зализанными набок волосами. Энами написал письмо брату и положил его сверху на гроб: слово «Тоя» неровными корявыми буквами и семь фигурок, похожих на веточки.       Отпевание кончилось. Гроб взяли под руки, вынесли из церкви, положили на катафалк. Когда похоронная процессия, направлявшаяся к кладбищу, была уже в нескольких сотнях шагов от ворот, вдруг хлынул дождь. Процессия вооружилась зонтами и плащами, гроб прикрыли промасленной бумагой, — кое-как добрались до назначенного места. Кладбищенский сторож, человек совестливый, ещё на подступах открыл ворота, чтобы не тормозить громоздкий катафалк. Замок заскрипел. Служащие похоронного бюро помогли распахнуть широкие двойные двери.       Могила была выкопана на восточном конце кладбища — оно было первым на участке, принадлежавшем семье, убежавшей от Гражданской войны между Сорьюсокэ и Одори. Процессия дошла до неё, ступая по ступенькам, потом по дорожке, выложенной меж могил отесанным камнем. Прогрохотали вдали пустые раскаты грома, туфли проваливались в грязную жижу. Человек, рывший в стороне могилу, воткнул в землю свой заступ и посмотрел на процессию, движущуюся на вершину холма. Круглые маленькие плиты, длинные и высокие надгробные памятники, склепы….       По земле, хранившей в себе сотни людских останков, хлестали струи дождя — мрачный ливень словно пытался пронзить её. Капли колотили по бумаге, прикрывавшей гроб, глянцево поблескивало полированное дерево. Над свежей ямой стоял серый плоский камень с именем и датами рождения и смерти усопшего. Вокруг всхлипывали скорбящие, прижимаясь друг к другу. Родители виновника горестного события держали за руку оставшихся в живых, здоровых детей. Сотрудник похоронного бюро открыл крышку гроба для последнего прощания прежде, чем копатели могил погрузят его в землю. Поймав взгляд Асмы, Курапика опустил глаза, уставившись в мерзлую землю.       Ветер в этом месте ярился с особенной силой. Асма опустила одного из сыновей, которого держала на руках, метнулась к нему, словно все её существо потянулось к ребёнку, чья жизнь оборвалась непростительно рано. Курапика, который и без того от вида сотен могил впал в тупое оцепенение, прикрыл веки, но воздух не разбередил ни рыдания, ни вой, стенания убитой смертью ребёнка матери — она неподвижно стояла на коленях у гроба, вцепившись в стенки, в полном безмолвии, словно страшное горе запечатало ей рот. Асма уронила голову и прикрыла глаза рукой. Тоя лежал на своем ложе из лилий, неподвижный, глухой ко всему, и в сердце его образуется лед. Её руки выглядели как палки, обтянутые старой кожей, лицо затвердело и сжалось, глаза расфокусированно бегали, будто она потеряла над ними контроль, как у человека, который, что потерялся, и не мог понять, где он, куда ему идти — жизнь, подобно шторму, смывает то, что было явью всего мгновение назад, и являет миру нечто опустошенное и неузнаваемое. Глядя на гроб, Курапика осознал, что спустя столько лет всё-таки нашел кое-что позитивное в том, что не умер со своим кланом — по-крайней мере, родителям не пришлось видеть его мёртвым и последние минуты своих жизней оплакивать. Из всего, что когда-либо говорила ему Исаги, пожалуй, одна её фраза стала для него самой запоминающейся и, скорее всего, самой правдивой — о том, что перед смертью его мать благодарила всех богов в мире за то, что он ушел из деревни. Курапика не хотел думать об этом, но мысль было уже не вытравить из его сознания.       Склонившись, Асма прижалась губами к его лбу, ткнулась лбом в твердую грудь, пальцы сгребли ткань пиджака, который, как и остальные части костюма, вне сомнений, купили для похорон. Костюм. Память заставила Курапику вспомнить тот день, когда он впервые пересек порог их дома, теплого, по-семейному уютного, когда Тоя ещё был жив, Ифей — не искалечена; он сидел на кухне, пока над ним подтрунивали.       «— Тёть, ты только глянь, у него даже волосы некрашеные. И костюм! Ты видела когда-нибудь, чтобы Тоя надевал костюм, а? — Может, это добрый знак, как думаешь, Асма? — Не, это вряд ли. — цокнула Ифей, прислонившись к дверному косяку. — Тоя вчера сказал, что хочет сделать ещё одну татуху, на спине, с ангелом Азраилем».       Добрый знак.       В ушах стоял шум. Возможно, это билось его сердце, Курапика не знал. Внезапный сильный порыв сырого от дождя ветра, словно огромными крыльями, зацепил макушки дубов. Все продрогли, промокли до нитки, но никто не шевелился. К гробу подошел отец Тои, совершенно раздавленный, обнял жену за плечи, стиснув, что-то сказал, но всё её сгорбленное тело содрогнулась, будто сопротивлялось расставаться с покойником. Её рука ещё крепче вцепилась в пиджак, сгребая ворот в кулак, другой Асма закрыла лицо. Курапика стоял в стороне от собравшейся у могилы толпы, у дуба, прямо на стелющихся по окропленной дождем земле корням; большинству была видна часть гроба и спина сидящей на коленях горюющей, но Курапика смотрел на всё как бы сбоку, и когда Асма опустила ладонь, выражение, которое он на нём увидел, выбило из него дух — оно было искажено от гнева до того, что было практически неузнаваемо. Курапика знал этот гнев, слепой, всепоглощающий, лишающий рассудка, от которого всё нутро трясет, как землю под ногами во время землетрясения. Это тот гнев, томившейся в заключении, который, вырвавшись на свободу, взрывается в нас невыносимой болью и толкает на такие зверства, которые мы в себе даже не подозревали. В её лице он видел отражение собственного гнева, и это вызвало в нём такую бурю эмоций, что ему потребовалась целая минута, чтобы унять её в себе.       Опустив голову, женщина поднялась с колен, чёрная от горя, и поддерживаемая мужем, и вернулась к собравшимся, сгребла сыновей к себе. Гроб с помощью лебедки переместили на ленты сингуматора и погрузили в яму. Когда все бросили на гроб цветок с горстью земли, копатели взялись за лопаты и принялись засыпать могилу.       Спрятав руки в карманы, Курапика вышел с кладбища и вернулся в церковь. Внутри никого не было, кроме пастора и нескольких юных послушников, которые помогали убирать с помоста похоронные венки. Ладан в фимиамах мешался с лилиями и благовонным ароматом пропитанного елеем плата со вшитой в него частицей мощей какого-то мученика, лежащий в алтаре на престоле. Хиде все ещё сидел на заднем ряду и читал книгу. — Как всё прошло? — спросил он, когда Курапика уселся рядом, заложив страницу закладкой. — Не знаю, что сказать. — Курапика стек по скамейке, прислонился затылком к твёрдой спинке из дерева, поскрёб ногтем по зажигалке в кармане. От него за версту несло табаком; за те двадцать минут, пока он шел до кладбища, сигарет в пачке стало значительно меньше. — Н-да, понимаю. Что тут скажешь… Выпить хочешь? — Нет. Запрокинув голову, Курапика смотрел на куполообразный свод потолка, на сцены погребения Христа, рельефами украшавшие арки и перемычки: снятия тела с креста, омовения и обертывания в плащаницу с благовониями, погребения в гробнице, вырубленной в скале недалеко от Голгофы. — «Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению». — вздохнул Хиде. — Честно говоря, не люблю я церкви. Повсюду напоминания о том, что все умрут, жизнь это лишь подготовка к смерти, что мы рождены в грехе, потому должны всю жизнь молить Господа о милости и стойко переносить все уготованные нам земные страдания и боль в призрачной надежде обрести покой после смерти. — В буддизме иначе? — Буддизм не утверждает существование всемогущего Бога. — Хиде с улыбкой косит на него взгляд; с такого ракурса его взгляд какой-то лукавый. — Отсутствие Творца лишает человека возможности свалить вину за свои ошибки на кого-то или использовать высшие силы как предлог для того, чтобы совершить или оправдать зло. В этом плане буддизм здорово воспитывает — каждый человек несет полную ответственность за свои поступки и их последствия. К тому же, вера буддистов в перерождение души и шансе выбраться из Ада, если как следует постараться, вселяет куда больше оптимизма. — философски добавил Хиде, а потом смутился. Ещё лет в двенадцать Тецуро дразнил его над тем, как он бывало, серьезнел, и поддавался увлечению к проблемным темам и вечным вопросам. — А ты что думаешь? — Мне всё равно. Я не боюсь смерти и не вижу смысла молить о чем-то Бога, если нам не дано знать Его замыслы. — говорит Курапика, не отрывая взгляд от Марии Магдалины с жёнами-мироносицами, умащивающих тело Христа. — Понимаю. — Ну и как у тебя с этим пониманием? — Ни шатко, ни валко, — ответил Хиде. — Начинаю подозревать, что на это уйдет вся жизнь.       Он не стал признаваться в том, что не воспринимал идею о диктаторе с небес, потому что не хотел, чтобы в его планы вмешивался Божественный создатель; он в принципе не воспринимал идею о некоей высшей силе, которая имеет над человеком власть, будь то Господь, Судьба или Удача. — Я просто не люблю церкви. — Почему? — любопытствует Хиде. — Навевают не самые приятные воспоминания. — Какие?        Курапика на секунду скривился, как от зубной боли. — Из-за Омокаге… отчасти. — Хиде, конечно, не понимает, о чем он, и он поясняет: — В Шанха-Сити он заманил нас в заброшенный католический собор на окраине. — Можно поинтересоваться? — Курапика повел бровью, да, мол. — Как тебе удалось его убить? — Зверь, — неохотно отвечает Курапика. Хиде присвистнул. — Должно быть, от него мало что осталось! — Мало что, — соглашается он, — Остальное склевали птицы. — А этот зверь… — Курапика слышит, как того прямо-таки распирает. — Ну, то есть, это какая-то особая сила глаз Курута? Я никогда о ней не слышал. — О, не ты один, — он с иронией усмехается, сгибает ногу и упирается ботинком в сидение скамейки впереди. — Я и сам понятие не имел, пока эта тварь не появилась и не разорвала Омокаге на куски. Но узнать, имеет ли его природа связь с кровью Курута я не могу, потому что Рёдан сжёг деревню и не оставил камня на камне от библиотеки. В ней хранились все книги со знаниями об алых глазах.       Сбоку — тишина. Курапика поворачивает голову и видит, как Хиде хмурится. Словив его вопросительный взгляд, тот сильнее морщит лоб, отводит свой, запускает пятерню в волосы. — Что? — Курапика, извини, но я думаю, что если бы нэн-зверь был как-то связан с кровью Курута, то он бы появился у кого-то из твоих соклановцев, когда на них напали Пауки. Ведь он, как ты сам говорил, появляется, когда ты перестаешь себя контролировать или тебе грозит смертельная опасность — это, разумеется, всё умозрительно, но если б дело было в крови Курута, то хоть у кого-то бы он появился в тот день…        Курапика тоже об этом думал, и этот вывод, который ничем нельзя было обосновать, был, тем не менее, главным аргументом, опровергающим теорию о том, что глаза Курута способны породить нэн-зверя. Учитывая то, что вся мудрость клана, собранная поколениями, была утеряна безвозвратно, ему предстояло разобраться с этой головоломкой самому. — Жаль, что не появился. — Понимаю. Всё закончилось бы иначе, не так ли? — Курапика хранит молчание. Под глазами у него залегают тени, но взгляд остается ясным. — Но он есть у тебя. — в тоне Хиде звучит тот же намёк, что и у Изунаби, и этот намёк его злит, словно существование зверя как-то нивелирует то, что тот не достался тем, кому действительно был нужен, и мог бы спасти от гибели. Есть — и что? Ему надо радоваться? Курапика испытывал смешанные чувства от того, что невольно стал обладателем этой силой. Его аналитический ум уже просчитал и оценил преимущества владения нэн-зверем — тот повышал его уровень защиты во время боя, к тому же, атакующие способности зверя будут также весьма полезны. Разумеется, если научиться ими управлять. Пока тот лишь бездумно бросается на всякого, кто, в его инстинктивном понимании, представляет для него угрозу, или же повинуясь воле хозяина, который мог указать на угрозу. Зверь кидался в дикой, слепой ярости, в том же амоке, в котором Курапика бросался в детстве на сверстников или на тех подонков, которые задирали Пайро на рыночной площади — ничего не соображая, ничего не видя перед собой, недоступный и невменяемый, безумно мчащийся к обрыву.       Может быть, этот зверь — результат череды потрясений, которые обрушивались на него в течение долгого времени? Теперь этот сгусток накопившейся и подавляемой годами злобы, безысходности и отчаяния трансформировался в нечто, что нашло выход в виде существа, которого он вынужден научиться держать в узде точно также, как себя самого. Курапика про себя не может удержаться от усмешки. Да уж. Изунаби, которого он изводил полгода обучения нэн, выводя из себя своим нетерпением и готовностью взорваться в любой момент, наверняка пребывает в полной эйфории. — Ты сказал «отчасти». — нарушил висящее над ними безмолвие Хиде. — Когда сказал про Омокаге. Значит, дело не только в нём?       «Как подмечает-то». — Один из хозяев алых глаз был священником. — «Был»? — Был. Или до сих пор. Не интересовался, разрешают ли ему тюремщики проповедовать. — отозвался Курапика, дернул головой в сторону выхода. — Зачем священнику нужны были алые глаза Курута? — спросил Хиде, когда они вышли на улицу. Дождь прекратился; воздух был прохладный, сырой, как в пещере, пахнущий мокрым гравием и выхлопными газами. Со стороны часовни Святого Олафа на вершине Готгатан колокола отбивали час. — Я не спрашивал. У меня нет желания вникать в причины. Священника я нашел в Мандилоне. Он некрофил, вырывал останки умерших прихожан из могил. Собирал трупы или части тел и хранил в бутылках с формальдегидом. У него дома была коллекция из черепов и отрубленных голов, которые он развешивал на стенах. В его доме стоял ужасный смрад. Холодильник был доверху забит человеческими органами, в доме были всякие штуки, сделанные из человеческой кожи, статуэтки святых из костей, набитые волосами подушки. Он не признался, но я думаю, кого-то из них он ел. — Говорил Курапика безучастным голосом. — Он и раньше этим занимался, в другом приходе, но его поймали, когда он пытался пронести голову какого-то мертвеца к себе в келью, и епархия отправила его в Мандилон, город на западе Сельфоса, за Полярным кругом. Дыра дырой. Не хотели, чтобы позорил церковь, и отослали его подальше с глаз. Оказавшись единственным пастором на всю округу с приходом несколько сотен человек, он был предоставлен сам себе и вернулся к старым увлечениям. Он уже не мог остановиться. Они все хотят больше, больше и больше, словно свиньи, познавшие вкус крови. — Курапика хотел сжечь этот проклятый дом — мысль о существовании этого места вызывала у него рвотный рефлекс, но он этого не сделал, иначе у полиции не было бы улик для того, чтобы засунуть извращенца-труполюба в самую грязную и вонючую тюремную дыру. — И много ты уже нашёл хозяев глазных яблок? — Семь, если считать того, на кого я сейчас работаю. Ностраде был первым. Спустя месяц после возвращения из Йоркшина я вышел на судью через связи с мафией, и пока что они самые вменяемые из всех. — А остальные? — спрашивает Хиде. — Такие же психи, как этот священник?       Курапика, морщась, ведёт плечом. — Не все из них сумасшедшие — большинство просто отъявленные подонки. Военачальник из Суэца, улем какой-то террористической организации в Баменди, пытал и казнил людей из религиозных соображений. Джихад во имя Аллаха и всё в таком духе… За ним был преподаватель литературы из Озарк, серийный убийца-маньяк, мотает срок в Беракдаре. Именитый нейрохирург, домашний тиран и женоненавистник. Последними я нашел рок-звезду, педофила и любителя малолетних проституток. И этого священника. — И ты пустил их по миру? — Нет, я их не убиваю. — Курапика не признается, что об этом задумывался, но у него получалось это подавлять. Он продолжает не сразу, но Хиде не перебивает и молчанием показывает, мол, я слушаю. — Я забирал глаза и как бы подкидывал улики полиции. — «Как бы». Как подросток, который избегает прямых слов. А ведь он был взрослым мужчиной. Дела обстояли так, что он тщательно следил, чтобы их не просто посадили, а дали самый худший из всех возможных приговоров. — Священнику дали пятнадцать пожизненных сроков. Урод был безумен, шизофрения у него или ещё что. Твердил, что ему голоса приказывали выкапывать трупы. Может, и голоса. — презрительно хмыкнул Курапика. — Не знаю, правда это или нет — мне плевать, почему они все захотели получить глаза и занимались тем, чем занимались. Исаги сказала, что он убивал, потому что был одинок. А когда ты слишком долго один, то возникают разные мысли. — он вытянул из пачки сигарету, прикусил зубами фильтр и, прикуривая, пробормотал. — Чушь какая-то. — Прости… Исаги?        Это объяснить было сложнее всего, но Хиде ждет, и он, заминаясь, отвечает: — Я обращался к ней за помощью. Не совсем за помощью. — поправляет зачем-то Курапика. — Во время поисков очередного владельца глазных яблок, иногда у меня случались стагнации — приходилось ломать голову, в какую сторону двигаться, и Исаги… хм… советовала, на что обратить внимание. — Почему к ней? — Хочешь научиться рисовать — иди к художнику.        Курапика понимает, как это звучит, и у Хиде, ожидаемо, вытягивается лицо. Взгляд требует пояснений. — И… кого она тебе помогла поймать? — Нейрохирурга из Аскима Коуфорда и того священника. На Коуфорда я вышел сам по наводке одного продавца из Теневой Сети, но я не нашел на него никакого компромата, никакой изобличающей грязи. Исаги прочитала все, что я на него собрал, изучила фотографии его дома и сделала вывод, что он садист, который ненавидит женщин. — Это оказалось правдой? — Да. — кивнул Курапика, не поворачиваясь. — Коуфорд знакомился с ними через приложения и сайты для знакомств и находил ту, что искал: интересных, увлеченных, энергичных, жизнерадостных женщин с богатым внутренним миром. Он губил их жизни, чтобы полностью подчинить себе — запрещал общаться с друзьями, членами семьи, заставлял бросить учёбу, работу, свои увлечения, пока они не становились жалкими забитыми замухрышками, как его жена. Садисту нужен наполненный внутренний мир — ему неинтересно разрушать то, что не построено. Чем ярче человек и внешне, и как личность, тем больше они их привлекают. Когда он выжимал свою жертву досуха, то терял к ней интерес и подыскивал себе новую игрушку. — он стряхнул пепел на землю. — Он не был сумасшедшим — просто обыкновенным мерзавцем, каких тысячи. Исаги посоветовала создать анкету на сайте знакомств, которая бы полностью соответствовала типажу Коуфорда. Я попросил помощи у своей знакомой, взял её фотографии и сочинил описание. Коуфорд на нее клюнул. Элиза сходила с ним на несколько встреч. На последней я ждал их в гостиничном номере, который я заранее забронировал на её имя. — Хиде поджал губы, сдвинул брови, мотая головой: круто. — Она по-другому мыслит. Ей удается увидеть то, что я не замечаю, детали, на которые я бы не обратил бы внимание, потому что они кажутся мне мелочью, пустяком, не имеющем значения. С одного взгляда замечать вещь, порой до очевидности простую, которая поведет в верном направлении. — Курапика качает головой. — До встречи с ней я был уверен, что это у меня отменный нюх на всякое свинство — как выяснилось, я не так хорош, как про себя думал. — Ты ей завидуешь? — Хиде откидывает назад копну волос, упавших на глаза. — Нет. Восхищаюсь. Хотя не скрою, я бы многое отдал за её чутье. — отвечает Курапика и задирает голову. Небо, окрашенное в свинцово-серый, темнеет ещё больше, предвещая скорый дождь. Ему не стыдно признаться в том, что он уступал Исаги в уме. Казалось, её мозг постоянно был в работе, трудился без остановки, и в этом они с ней были похожи — в любое дело Курапика вкладывался по максимуму, для него не существовало полумер, он вечно всё анализировал. «Мозги без выключателя» — как-то услышал он от Леорио. Но её кругозор был столь широким, что он набирался ума и учился, общаясь с ней, и покривил бы душой, если бы сказал, что её просвещения не помогали ему в его исканиях. Его эмоции к Исаги постоянно были где-то на грани, на кончике ножа, колеблющиеся между желанием придушить её голыми руками и слушать её часами, говорить с ней, испытывая шок, изумление, восторг… — У вас был какой-то договор? Поэтому она тебе помогала? — спросил Хиде, и Курапика слышит шпильку в свой адрес. Несмотря на перемирие, Хиде небось уверен, что для него отношения основаны исключительно на транзакциях, как в банке, где дебет и кредит должны обязательно сойтись. — Нет. Я думаю, её это вроде как… Кхм…возбуждало.       Хиде состроил удивленное лицо. — В каком плане? Как в… сексуальном, что ли?        Курапика сплюнул смех, как будто подавился им. — Как акулу, почуявшую кровь.        Хиде, щурясь, моргает сухими глазами и посмеивается: — Я погляжу, ты водил знакомство с довольно одиозной личностью, а? — Трудно описать насколько, — бормочет Курапика, выкидывая окурок.       Они с Хиде сворачивают в Сатар. В полдень понедельника узкие улицы были запружены транспортом и народом, какофония людского гомона сливается с автомобильными гудками, обрушивается на деревянные и металлические крыши окружающих зданий. Идя по тротуару, Курапика все время слышал новый язык и новую музыку, каждая забегаловка подмешивала в воздушную смесь свои запахи еды, выжигающей глотку. Они проходят мимо крошечного базара, где уличные торговцы предлагают ворох глазастых пластиковых браслетов по шестьдесят дзени, серьги из яшмы, обереги с Кришной и Ганешем, брелки с мандалой, сандаловую пасту; Он подавил желание повернуть голову в сторону Хиджас, где обугленные после пожара фасады домов с выбитыми окнами обступили бездомные жильцы.       Берясь за конкретную задачу, не важно, какую, Курапика имел привычку выводить для себя алгоритм — последовательный набор шагов для достижения решения. Но, как известно, для каждого алгоритма нужны входные данные. Когда он искал владельца глазных яблок, то не представлял его себе, как отдельную личность. В его голове существовал некий профиль, который он составил когда-то давно и наделил его качествами, присущими, с его точки зрения, всем покупателям — алчность, жадность, жестокость, как и то, что отчуждало их от нормальных людей — сострадание, чувство вины и муки совести. Он искал их среди тех, кто обладает большим авторитетом, властью и состоянием, предпочитавших скрываться в тени, тех, кто был связан с преступным миром, в организации или участии в торговле редких и экзотических вещей на чёрном рынке, тех, кто был уверен, что ему все сойдет с рук. При одних и тех же входных данных алгоритм всегда даёт один и тот же результат, поэтому он работал — поначалу. С каждым новым найденным им хозяином находить их становилось всё труднее. Отчасти растущие трудности можно было бы свалить на то, что покупатели подобного рода, образуя закрытое сообщество, делятся друг с другом не только своими приобретениями, но и информацией о том, что есть человек, который ищет глазные яблоки. Но стоило признать, что те обобщенные данные, сослужив ему службу, исчерпали себя.       Курапика — не любитель признавать свои промахи, но да — он бы в жизни не обратил внимание на жену Коуфорда, заурядную, невзрачную домохозяйку, вылизанный дом, и его собственный лощеный вид со своеобразной, покровительственной манерой речи. И уж точно ему бы не пришло в голову, что за этим всем может скрываться понимание его личности Коуфорда, его деспотичное стремление подчинять и доминировать, жажда контролировать, которые привели бы его к тому, как уличить его. Тогда-то Курапика впервые задумался о том, что все не так просто, как он думал, и не всех владельцев глаз у него получится поймать способом, который он доселе использовал.       «— Почему он такой? — спросил Курапика через какое-то время, когда они шли по площади Сен-Бенедикт в Валендаме. — Ты имеешь ввиду, почему наш дорогой доктор Коуфорд хочет делать больно? — Исаги, убрав налетевшие ветром волосы с лица, коснулась конца шрама на щеке. — Видишь ли, Курапика, вот в чём дело: доктор Коуфорд очень, очень любит себя, поэтому не видит препятствий в том, чтобы доставить себе удовольствие через страдания другого человека. Счастье садиста в том, чтобы калечить других — только так они чувствуют себя живыми и счастливыми. Главное для них — это их переживания и чувства. Они причиняют боль тому человеку, который обладает чем-то, чем хотел бы обладать он сам. И речь в данном контексте идёт не о мечтах о материальных вещах, как ты можешь догадаться… Желаемое нечто неосязаемое: молодость, чистота, невинность, талант, выдающийся ум, свежесть, искренность… И желание получить это желаемое невероятно мучительно для садиста, а потому как его невозможно удовлетворить естественным путем, облегчение в этом мучении ему дает насилие по отношению к тому, кто олицетворяет в его представлении желаемые качества. Вспомни его жену, всех его любовниц, с которыми он ей изменял — каждая из них имела все эти качества. Чтобы завладеть своей жертвой, подчинить её себе и в конце-концов сломать, доктор Коуфорд проделывал долгую, усердную работу, Курапика. Это возбуждает. Заводит на полную катушку. — Его?       Исаги улыбнулась — по-своему, по-бесовски, и приподняла одну бровь, не то снисходительно, не то насмешливо, а может, это означало и то и другое. — Их всех».        Мысли с участием Исаги с недавних пор часто возникали у Курапики, неизбежные, как смена погоды. Иногда, в особенно неприятные мгновения, её голос звучал в его голове. Он помнил её голос, её манеру говорить — также хорошо, как и все их разговоры, каждый из них, с долгими паузами, которые словно оставлялись для того, чтобы подумать над сказанным, интонации, из-за которых её слова звучали насмешливо, но на самом деле далеко не всегда являлись насмешками.        «Мог бы я найти Готфрида, размышляя также, как Исаги?». Курапика отложил этот вопрос на полку для того, чтобы обдумать его позже, и услышал, что Хиде ему что-то говорит. — Что?… — Ты сказал «Хочешь научиться рисовать — иди к художнику» или как-то так… Что ты имел ввиду? — Именно то, о чем ты подумал. — говорит Курапика. Хиде молчал, ожидая, видимо, что он объяснит сказанное: — Её послужной список полон не только влиятельных работодателей, но и трупов, которые легли с её помощью в сырую землю. — прибавляет Курапика, пока перед глазами киноплёнкой проносятся картинками воспоминания совершенно сумасшедшей недели из Глэмгазлэнда, где с каждым днём экшен только наращивался по экспоненте, как в чертовом блокбастере: заезд в «Глэм Палас», встреча Ностраде с деловыми партнерами в казино, премьера нового фильма с Куроцучи в главной роли в слепящем свете софитов на красной ковровой дорожке, в который продюсеры киностудии вбухали сотни миллионов денег налогоплательщиков, похищение картелем Шинво, ограбление казино «Шамбала», поножовщина в ночном клубе «Луксор» и влажное хлюпанье, с которым лезвие катаны выходит из груди, в следующий миг чья-то голова с перестуком катится под барную стойку; в ночном небе над пустыней столько звезд, что нет места тьме. — Ей легко это дается. Лишать кого-то жизни, я имею ввиду. Исаги начала убивать с одиннадцати и получает удовольствие от этого. Сама мне в этом признавалась. — Что-что? — Хиде поперхнулся слюной. — Во сколько?! — В одиннадцать. — Силы небесные!… — Они тут не причём. — ему становится смешно, и этот смех, который почти вырвался из него, какой-то нехороший. При всей своей повадке высмеивать Бога и ставить под сомнение Его волю, а кое-где доходя в своих суждениях до откровенного богохульства, Исаги не валила на Него то, что мир гнил, несправедлив и беспощаден, и в этом они с ней были похожи — они оба считали, что в процессе гниения виноваты те, кто его населяет, а доказывать обратное всё равно утверждать, что мясо гниет само по себе. — В это трудно поверить, но для лжи слишком невероятно… Тебе известно, как это произошло? — Нет.       Единственное, что он, по сути, знал о Исаги, это то, что она сирота, и кто-то обучал её мастерству катаны. Возможно, этот же человек оставил шрам на её лице. Возможно, этот человек повлиял на неё так, чтобы ей захотелось убить. Вот и всё. Больше ничего он о ней и не знал. А те немногочисленные откровения не подпитывали их отношения близостью, напротив — те крохи, которые ему «разрешалось» о ней знать, по ощущениям только увеличивали дистанцию между ними. После их разговоров Курапика чаще всего чувствовал себя опустошенным, обесточенным, словно из него выкачали все силы. Каково было Исаги, он мог лишь догадываться — казалось, её собственные чувства жили в тишине, без слушателя, без отголоска. Курапика вдруг понял, что их самые безболезненные коммуникации проходили в то недолгое время, когда они знали друг о друге ничего, кроме имен.       Хиде ухватил его за рукав, мотнул головой в сторону предупредительно мигающего жёлтым светофора; они перебежали дорогу, едва успев отскочить на тротуар от тарахтящего бензинового мопеда, несущего на полной скорости со скарбом из коробок на багажнике. Проезжая мимо на скорости гоночного болида «Формула-1», претендующего на первое место, тот ещё успел плюнуть в их сторону и изрыгнуть проклятие — Курапика языка не знал, но интонации звучали очень угрожающе. — Не, нормально, а? Чуть не сбил, а мы ещё и виноваты! — возмутился Хиде, щелкнув языком, разглядывая грязь на штанах от разбрызганной воды из лужи. — Дурдом какой-то, ездят, блин, как хотят. Я как-то не планировал подыхать от дорожно-транспортного происшествия. Если я съел шиокара и не умер, то уж точно не погибну под колесами какого-то придурка на мопеде. — Что это — шиокара? — О, это великолепное блюдо родом из Джидеф-Парейдра — сырой угорь, замаринованный в собственных внутренностях и «забытый» на месяц в чугунной штуковине. — Хиде взял «забытый» в кавычки и смеется, видя, как Курапика брезгливо морщится. — Помилуй Боженька! Незабываемые впечатления для желудка — сначала, когда ешь, хочется блевать дальше чем видеть, а потом ничего, ко вкусу привыкаешь. Когда несколько недель не ел ничего, кроме того, что находил на помойках, переваришь всё что угодно. — Зачем ты это ел? — Думаешь, по доброй воле? Как бы не так. Как я, по-твоему, попался Донгри? Воровал для нас сестрой, а когда не получалось, приходилось побираться. Ты даже не можешь представить себе, что мы научились есть: соевые отходы, которыми обычно кормят домашний скот, нукапан, китовую кожу, личинки тутовых шелкопрядов. Большинство из нас родились в трущобах и с детства жили на улице. Воруешь, потом тебя ловят копы или якудза, избивают, пока дышать не разучишься, и отпускают. Или нет. Ты учишься выживать в любых условиях и ни на кого не рассчитывать. А если побывал в азиатской тюрьме, тебе уже ничего не страшно. В буквальном смысле. Заключенные убивают и жрут друг друга, гниют заживо по уши в моче и дерьме прямо в камерах, дохнут либо от холеры, либо от тифа.        Тюрьма. Во время Экзамена на хантера, один из этапов проходил в Трик-тауэр, тюрьме строгого режима для опасных преступников, но от контингента местных заключенных у него остались смешанные эмоции, по-крайней мере, на том впечатлении, которые эти отбросы общества на него произвели. Для большинства людей они вполне подходили под категорию «опасные преступники»: вооруженный грабитель, террорист, аферистка, жалкий разбойник, который притворялся Пауком (те, кто решил посадить Маджитани в Трик-тауэр, явно его переоценили), и серийный убийца. После того, как они выбрались из тюрьмы, Курапика словил себя на том, что все они и близко рядом не стояли с Гёней Рёдан. Впрочем, и сама тюрьма Трик-тауэр для них не подходила — ничего личного к его начальнику Липпо и к уровню охранных мероприятий — но те сбежали бы оттуда в два счета. Позже Курапика узнал на Сайте Охотников, что преступников S-ранга Ассоциация Хантеров в принципе не имеет привычки сажать в тюрьмы — если каким-то чудом их удается поймать, то, как правило, их уничтожают прямо на месте, давая тем самым всем охотникам за головами карт-бланш. Курапика не так-то много знал исправительных учреждений, пожалуй, только те, что на слуху у всех — тюрьма Беракдар на острове Сантадер, Гарона в Хинтада, Форт-Арвада в Сагельте, Де Ла Куэва в Вергеросе и Сейед-Хандан в Баменди. Считалось, что преступник предпочёл бы умереть, чем попасть в одну из них, но будем смотреть правде в глаза — неужели хоть одна из них удержит кого-то вроде Куроро Люцифера? Хисоку? Ренджи Садахару? В Ассоциации же не дураки сидят.       Курапика был слегка удивлен, когда прочитал в газете, что Ассоциация, присвоив Ренджи Садахару S-ранг, приняла решение его казнить. Надо полагать, причина «особого» отношения к нему отчасти заключалась в том, что в отличие от большей части головорезов своего ранга, он один из немногих, кто имеет статус хантера; имел ещё Шалнарк, но принадлежность Гёней Рёдан размыла установленные правилами карательные меры, а для Ассоциации Хантеров Ренджи Садахару был кем-то вроде комбатанта.       Курапика закашлялся и хотел прочистить горло, но эта попытка вызвала у него болезненные спазмы. — Тебе бы поменьше курить, дружище. Кашель у тебя, будто твоим легким недолго осталось. — Спасибо за совет, но ты меня очень обяжешь, если не будешь больше донимать меня ими. — ворчит Курапика.       Он полез в карман за телефоном, написал Ундо сообщение с вопросом, что тот успел выяснить про «Сезар». Выйдя из диалога, Курапика задержал взгляд внизу экрана, там, где висел диалог с Хисокой. И всё-таки, с чего бы этот клоун решил прислать ему то видео с убийством Нольте? Хотел пощекотать ему нервы? Или, посмотрев запись с площади Маритогрет, счёл, что этот человек, который выкинул Нольте из окна собора с кишками наружу представляет угрозу? Нет. Не имеет смысла размышлять о том, какие мотивы преследует Хисока, потому что их, судя по всему, нет — тот просто идёт на поводу у своих желаний. Хисока мыслит очень узко, на один ход вперёд, и в этом его главная опасность — в высшей степени непредсказуемости. В Йоркшине он делился с ним информацией о Рёдане, чтобы расчистить себе путь к Куроро с помощью него.       Курапика помрачнел. Благодаря цепи на сердце Куроро он временно избавился от посягательства Хисоки на голову и конечности Паука, а теперь, возможно, появился ещё один претендент, который имеет на них виды, этот потрошитель из Ирвинга.       В воздухе ощущалась леденящая сырость грядущего снега. Они с Хиде почти дошли до Синкагэ, где у забегаловки «Чи Хо» встретили Ёкотани — тот стоял на крыльце и трещал с кем-то по мобильнику, держа в руках пакетик. — …уж не знаю, чего там произошло с тобой, но могу сказать, что со мной всего произошло в тыщу раз больше! Такая неделька выдалась! Про такое только книжки писать, ей-богу!… Ага, ага, фору дадут только те, кто в Тансене, в самой гуще событий, но я им, знаешь ли, не завидую... Видел б ты нашего щеголька — побледнел, похудел, конечно, в последнее время дергают туда-сюда, некогда даже перепелок с трюфелями навернуть… Погоди-ка. — он заметил их, помахал рукой, щас, щас, мол, быстро попрощался с собеседником. — Ты что тут делаешь? — А что, не видно? — Ёкотани поднял пакет. — Хотел взять «Макдональдс», но в этой дыре не знают, что это. Пришлось идти в старый добрый «Чи-Хо». Господи, ну и холодрыга. У меня все пальцы отмерзли. Весной и не пахнет. У вас на улицах всегда такая грязища? — Вопрос не по адресу, — от очередного порыва холодного ветра по коже табуном пробежали полчища мурашек. Холодно — не то слово, зуб на зуб не попадает. — Вы куда шли? — К Шиф. — О, отлично, нам в одну сторону.       Минут десять они шли по узкой улочке между многоквартирными многоэтажками с фасадами, облепленными кондиционерами и ржавыми пожарными лестницами — с виду эти бетонные плиты пребывали в аварийном состоянии ещё с прошлого века. Дверей не было — любой желающий мог зайти в подъезд, и полюбоваться отваливающейся со стен штукатуркой, граффити на лестничных площадках и протекающими потолками. Хиде с Ёкотани говорили о чем-то между собой на кёцуго, в то время как Курапика погрузился в собственные мысли. Глядя на эти здания, сразу понимаешь, что город на протяжении нескольких десятилетий не слишком был заинтересован в том, чтобы вложить средства в восстановление квартала и улучшить условия жизни людей, которые в нём живут. Ломать голову над тем, почему это происходило, не приходилось — власти не собирались тратить деньги налогоплательщиков на мигрантов, не имеющих гражданства. Ещё чего не хватало. Чтобы какие-то гастарбайтеры жили за наш счёт, учились с нашими детьми, занимали наши рабочие места, покупали дома по соседству, а потом оборзели и начали нас притеснять? Не важно, что они остались бы на своей родине, если бы не война, голод и разруха. Что ж, оно, конечно, отчасти справедливо, да вот только пренебрежение, отчуждение и бездействие создало благодатную почву для растущей год за годом преступности, в том числе и организованной — в отсутствие контроля всегда растёт ощущение безнаказанности. И когда Ренгео стал полностью им подчинен, проблема приобрела совершенно новый масштаб. Власти, годами отмахивавшиеся от квартала, который был грязным пятном на лице Эрдингера, от сотен тысяч его жителей, стали видеть в нём угрозу. И как следует поступить с угрозой? Правильно — устранить. Неудивительно, что они видят в Готфриде спасителя — нашелся тот, кто всё сделает за них. Политики расхваливают «Райнфельдт Групп» и проект «Новый Эрдингер» в своих речах, в прессе журналисты его облизывают (какой-то авторитетный финансовый журнал даже объявил его «Человеком года) — герой, решивший взять проблему города в свои руки и лично заняться его безопасностью, избавив его от неблагополучного квартала вместе с его жителями, который столько лет был рассадником преступности. За время работы на Ностраде у него прибавилось достаточно знаний о политике, чтобы понимать: действия Готфрида, как и его амбиции, метили куда выше обыкновенной жажды наживы, а «Новый Эрдингер» был одним из инструментов к их реализации.       Понимают ли они, что их ждет, когда Готфрид получит то, что хочет?        Дойдя до нужного здания, они свернули в переулок, подошли к железной двери. Взявшись за ручку, Курапика оглянулся. Блестящий мокрый асфальт, пожарный гидрант с оторванным шаровым клапаном — тот лежал возле мусорного контейнера, его обнюхивала бродячая собака. У забора с сеткой-рабицей стоит припаркованный «Форд». — Вперёд, Блондинка, чего завис? — проворчал сзади Ёкотани, подталкивая его.        Зайдя в здание, они поднялись на третий этаж. Где-то капала вода. По лестничным пролетом гулял сквозняк. Внутри явно не раз побывали вандалы, вооруженные баллончиками с краской — стены оливкового цвета испорчены в граффити, кое-где с непристойным содержанием, по углам лежат сплющенные, почерневшие алюминиевые банки, обертки от фаст-фуда, окурки в бутылках. Курапика запомнил, что кабинет, где Шиф принимала пациентов, находился в конце коридора, но оказалось, что был ещё один, прямо по соседству — не кабинет, а импровизированная палата, забитая тяжелыми больными. Хиде толкнул дверь, позвал Шиф, махнув рукой.       Курапика заглянул внутрь. Окна занавешены подколотым саваном простыней, которых едва хватает на то, чтоб пропускать с улицы серый свет. Шум разговоров. На полу — укутанные тени, футоны, запахи тел, йода, крови и болезней. Пациентов, навскидку, было штук двадцать, а то и больше. Шиф, сидя на корточках возле одного из них, махнула Хиде, положила лоток с бинтами и антисептиком на стул, а потом крикнула что-то в другой конец комнаты. Оттуда выбежала невысокая худощавая женщина в белом халате, на ходу стягивая перчатки. Ее каштановые волосы были гладко зачесаны назад, словно она служит в армии или полиции. — А ты ещё кто? — спросил Ёкотани, когда к ним подошла женщина. — А ещё вежливее нельзя? — фыркнул Хиде, обратился к ней. — Здравствуйте, а вы?… — Меня зовут Тринити. Я помогаю Шифон-доно, — улыбнувшись, женщина пожала протянутую руку. Её рука была очень тонкой и сухой. — Рада с вами познакомиться. Вы, по-видимому, те самые Хейл-Ли, о которых говорят во всем Ренгео? — Тринити рассматривала их с любопытством. — Я Хиде. Это Ёкотани, Курапика. Вы тоже врач? — Нет-нет, я всего лишь акушерка. До меня дошли слухи, что в Ренгео завёлся первоклассный врач, и я решила, что ей пригодится помощь. — её темно-карие, почти черные, глаза поблескивали за стеклами очков. — Вы разве не рискуете своей работой? — Да что вы! — Тринити смеется. — Я работаю в родильном блоке в больнице Фуда в Тайхэё, но туда привозят всех кому нужна помощь со всего квартала. В Ренгео одна больница на миллион с лишним человек. Порой мы не знаем, что делать с больными, которые приходят к нам. Если мы не можем установить диагноз или обеспечить лечение, то посылаем людей в больницу Святого Георгия — ничего другого не остается, но очень часто они возвращаются, так и не получив помощи ни от врача, ни от медсестры, ни от кого. — А ваше начальство не против, что вы здесь работаете? — Если моё начальство и знает про Шифон-доно, то желает ей только здоровья. — в голосе улыбающейся Тринити была хорошо слышна ирония. — Шифо?… Ох, черт, все время забываю, что Шиф зовут Шифон. Хиде, а у тебя случаем с именем нет подобной лабуды? — Замечательно. — говорит Хиде заупокойным голосом. — То есть, мы с тобой дружим почти пять лет, а ты не знаешь, как меня зовут?       Молчание тянется секунд пять. У Ёкотани глаза размером с миски для салата. — Братан… Честное слово… — он прикладывает руку к сердцу; он почти раскаивается. — Братан, я ни сном ни духом… Божечки… Как же… Как же тебя зовут, скажи? — А вот фиг тебе. Вспоминай, я говорил, причём много раз! — Как вы их всех сюда приносите? — спрашивает Курапика у Тринити. — На грузовом лифте. Здесь лежат самые тяжелые, многих надо осмотреть ещё на дому…. — Хидесо? — пытается угадать Ёкотани. — Нет! — Шифон-доно удивительная. — с придыханием ответила Тринити. — Люди приходят сдавать кровь как доноры, помогают ухаживать за тяжелыми больными, покупают на свои деньги бинты, марлю, антисептики, лекарства… Некоторые даже набивались к ней в ученики. — Позовете её к нам? — Конечно. — Хиде… Хидеёри? — Думай дальше.       Тринити убегает, и меньше, чем через минуту к ним выходит Шиф. Копна рыжих кудряшек собрана в толстый хвост, но готова вырваться на свободу и рассыпаться во все стороны, на хирургичке — ржаво-красные пятна. — Как дела? — Как будто в центре урагана, а в руках коктейльный зонтик. — утерев лоб от пота тыльной стороной кисти, Шиф захлопывает дверь, проводит их в приемную, берет «Спасатель» со стола, встряхивает, проверяя, сколько осталось, и отхлебывает из банки залпом. — Всемилостивый Будда, Шиф, чего у тебя такая холодрыга? У тебя тут обогревателя что ли нет? — Этот-то? — Шиф тычет пальцем в обогреватель с покоцанным проводом. Его она нашла в подвале, и такой модели, которая мгновенно отключалась при опрокидывании. — Благодаря ему скорее однажды холодной ночью эта богадельня сгорит дотла.       Курапика встречается взглядом с Шиф, и та устало, но приветливо кивает ему. Потом он показывает глазами на закрытую дверь, задавая немой вопрос, и она поднимает перед собой ладонь с растопыренными пальцами, показывая: пять минут, не больше.       На больничной койке пятнадцатилетняя Ифей выглядела ещё более хрупкой. С краев сидела девочка-подросток её возраста: лицо в форме сердца, худые как спички ноги, короткая стрижка, почти под корень, в узких джинсах и коротеньком велюровом худи «Джуси Кутюр» с надписью из стразов. Она держала Ифей за руку, пока с другой стороны парень, сидевший на корточках, постарше на вид, скорее ровесник Тои, держал в руках телефон и что-то показывал ей на экране.        Услышав шаги, девочки вскинули на него взгляд. Ифей посмотрела на него вспухшими, покрасневшими глазами. — Здравствуйте, — сказала она, чуть крепче сжав руки поверх одеяла. На одной из них, на сгибе локтя, был наклеен пластырь. Под потолком горела лампочка, и в ее свете она казалась ослепшей, растерянной. Её лицо было очень белым, и Курапика подумал о Неон. — Так и знала, что это вы. — Вот как? — Слышала, как вы с Шиф в коридоре разговариваете… Простите, я не помню, как вас зовут. А вот лицо помню. — Ничего страшного. Ты выглядишь получше, — сказал Курапика. — Как себя чувствуешь? — Ничего… вроде как ничего. Нет, — сказала она подруге, которая убирала бинты и обертки от бумажных салфеток со стула возле кровати, чтобы ему было куда сесть, — пусть сюда сядет. Можете здесь сесть, — сказала она ему, чуть сдвинувшись в кровати и освободив ему место. — Это Мину, моя лучшая подруга. — Привет, — девочка вяло ему улыбнулась, с поправкой на обстоятельства. Парень, показывавший Ифей что-то в телефоне, поднялся на ноги и подошел к нему, протянул руку для пожатия. Курапика слегка удивился, но протянул свою в ответ. — Я Джунед. Я лучший… Был лучшим другом Тои. — поправившись, парень резко, неловко кашлянул. — Я был с ним, когда те подонки в него выстрелили и похитили Ифей. — Курапика. Мне жаль вашего друга. — Его смуглое лицо с круглыми глазами и бамендийским орлиным носом было открытым — к такому парню наверняка часто обращаются на улице, чтобы узнать время или выяснить, как куда-нибудь проехать. — Мне кажется, я вас видел, — сказал Джунед, задержав на нём взгляд, и тут его лицо прояснилось; — Точно, вы были с теми парнями, которые принесли сюда Ифей! — Он спас мне жизнь. — сказала Ифей внезапно. — Нет. То, что ты жива, не моя заслуга. Если хочется отблагодарить кого-то за спасение, то тебе есть, кого. — сказал Курапика непререкаемо. Он сел на край кровати и глянул на Шиф, которая по глазам поняла его просьбу и хлопнула в ладони. — Ну всё, уходим отсюда, давайте, давайте. Я сразу сказала, что у вас есть только полчаса, ей пора капельницу ставить. — оба подростка сразу начали протестовать, пока у Шиф лопнуло терпение, и она не потребовала, чтобы все убрались вон.       Дверь захлопнулась; Шиф подкатила к койке штатив на колесиках, вытащила из полки пакет с физраствором, от которого вниз, как щупальца медузы, тянулись провода. Все то время, пока она подсоединяла систему к капельнице, в помещении висело молчание. Когда игла проткнула вену, Ифей закрыла глаза и отвернулась. Шиф заклеила провод пластырем и села на стул. — Как прошли похороны? — дрожащим голосом спросила Ифей. — Как… как родители? — Держатся. — Курапика решил, что это будет наиболее приемлемым ответом. — Им сейчас нелегко, как и тебе. — помолчав, он добавил. — Все пришли попрощаться с твоим братом. — Тою почти все в Сатаре знали. Несмотря на прикид Элиса Купера, он всем нравился. — Соболезную. — Твоя мама сказала, что придёт к тебе после поминок. — вмешалась Шиф. Ифей кивнула, хлюпнула носом, вытерла его рукавом кофты, которую дала вместо окровавленной одежды, выброшенной на помойку, и уставилась на свои сжатые руки. Когда Курапика попросил её сообщить, что произошло тем вечером, лицо Ифей стало зеленого цвета. — Но Джунед… — Он обо всём рассказал. Но я бы хотел услышать от тебя. Понимаю, тебе тяжело об этом вспоминать, но мне нужно кое в чем разобраться. Постарайся вспомнить все в подробностях.       Ифей вздохнула и, теребя ногтем с облупившимся лаком заусенец, начала говорить. Курапика внимательно слушал, не задавая вопросов, пока она не дошла до той части, где Пейт и Сирс везли её на пристань. — Они о чем-то говорили между собой в дороге? — Ругались, в основном. Шиф стреляла в них, чтобы остановить, и попала одному в плечо, Голубоглазому. — Голубоглазому? — переспросил Курапика. — Пейту? — Я не… Наверное, не знаю, как его зовут. Я его запомнила по голубым глазам… Когда мы приехали на причал где-то на севере Икканзаки, он выволок меня из машины и посадил в катер. — Икканзаки держат банды синдиката Саве. Большинство их точек находятся в этом районе. Их основная прибыль идёт от проституции и трафикинга, — пояснила Шиф. — Видимо, люди Готфрида с ними в доле, как те с ними с наркотиками. Может, они вообще все это время платили им нашим героином. — С чего ты это взяла?       Шиф покосилась на Ифей, которая слушала их диалог вот с такими глазами, подошла к нему, склонилась к его голове и сказала прямо в ухо: — Потому что в той партии, которую вы забрали позавчера из Вартхамнена, не хватает почти сотни фунтов. И с той, что Астрид с Бенджи нашли в Фрогнере по наводке, Атеф-Джабриль, тоже. — Поэтому, когда Бенджи говорил с Вильямом, он сказал, что снимет голову за каждый фунт? — И это не фигура речи, — пробормотала Шиф. — Они что-нибудь ещё говорили? — спросил Курапика, обращаясь уже к Ифей. — Куда они вас всех собирались увозить? Тебя и тех женщин на пристани? — Кажется, этот Голубоглазый говорил что-то о Вергеросе и Гравасе… Но я точно не уверена, на катере было ужасно шумно… Они ещё что-то сказали о товаре из Лихтенраде, но я расслышала только название района и все. — Ифей переводила беспомощный взгляд с него на Шиф. — Я правда больше ничего не знаю.       Курапика посидел, подумал и попросил у Шиф листок бумаги с ручкой. Она ушла в приемную и вернулась с блокнотом на пружинах. Он написал на листке несколько адресов, вырвал и отдал ей. — Передай кому-нибудь из своих боссов. Пусть проверят, нет ли вашего товара на этих причалах и верфях. — Ладно, но почему именно на них? — спросила та, быстро пройдясь взглядом по написанному. — Ого, кстати, у тебя отличный почерк, всё так понятно написано. — Далеко не из каждого порта в Эрдингере судна идут в Вергерос и Гравас. В основном они все сосредоточены в восточной части города, откуда начинаются судоходные пути по Каронийскому океану, в том числе и в Союз Митен. Их немного, шесть или семь, и есть ещё несколько заброшенных и частных, принадлежащих торговым компаниям. Я бы обратил внимание, нет ли среди них «Сезар».        Шиф кивнула и положила сложенный в квадратик листок в карман. — Ифей, они с тобой ничего не делали, пока ехали на пристань? — спросил Курапика, глядя на неё в упор, но девочка яростно замотала головой. — Нет… Нет! Только лапали. Один из них спросил, были ли у меня парни, и когда я сказала, что нет, они ко мне больше не прикасались. Только Голубоглазый ухмыльнулся, как сука, и сказал, что если я не вру, то за меня заплатят втрое больше. — «Значит, ублюдок солгал». — подумал Курапика, наполняясь облегчением. Он соврал бы, если бы не признался, что у него отлегло от сердца. Как бы то ни было, Пейт заслужил сдохнуть в муках и передать привет своим товарищам в преисподнее. Ифей подняла глаза от своих сжатых рук. — Они же не вернутся? — Нет, не волнуйся. Ты в безопасности. — А остальные? Они тоже в безопасности? — выпалила Ифей, глядя ему прямо в глаза. — Надо остановить их, пока они не навредили кому-нибудь ещё! На моем месте может оказаться кто угодно, любая другая девочка — мои подруги, одноклассницы. Даже вы, Шиф. — Ифей схватила Шиф за руку. Это встревожило её, но она не отняла руку. Сейчас ей нужно было дотронуться до кого-нибудь надежного. — Вы же видели сколько там было девушек! Их всех похитили, чтобы продать!        На миг Курапика представил в ее мыслях четкую картинку, то, что просто занимало все ее мысли помимо Тои. Девочки-подростки, вроде неё и Мину, десятки, постигших страшную судьбу, которую ей удалось миновать. Ифей задавалась вопросом, сколько из них были похищены, сколько пережили унижений и насилия, и сколько зарыты где-то на краю света в безымянных могилах, вдали от родных и близких. В его голове проносились истории из новостей о трупах, найденных в канавах, трупах, найденных в лесу, трупах, найденных на мусорных свалках, трупах, найденных на дне высохших колодцев. Девушки и девочки. Почти всегда — девушки и девочки. — Я понимаю, что ты напугана и хочешь остановить тех людей, но сейчас твоя главная задача это идти на поправку. Ты была очень серьезно ранена. Хотя бы ради своих родителей, Ифей. В любом случае, наказывать этих людей — не твоя ответственность. — А чья? Полиции, что ли? — вскрикивает Ифей, сжимает руки в кулаки. Слёзы наворачиваются у неё на глазах. — Они бесполезны! Полиция ничего не делает, они никогда тут никому не помогают! А как же Тоя?! Кто за него отомстит?! Его же убили! За что?! Тех сволочей должны найти и завалить к херам! И тех, на кого они работают! — Слёзы катились у неё по щекам, но голос не дрогнул, когда она со злым оскалом цедила сквозь зубы: — Ебучие уроды! Чтоб они сдохли все, твари! Простите… — сконфуженно вздыхает Ифей. — За это слово, на букву «х» и другое, на «е»…        Курапика вспомнил, как на пристани Ифей выкручивалась и отбивалась в руках Фисгарта. Тому пришлась зажать её в тиски обеими рукам, чтобы удержать сопротивляющееся тело, пока она изрыгала на их головы проклятья, обещая прикончить их всех голыми руками и выпустить из брюха кишки. «А девчонке палец в рот не клади», — подумал Курапика. Хотя говорить все это на её месте было опасно, он ее понимал. — И что ты предлагаешь? Собираешься найти их и отомстить за Тою? Хочешь, чтобы твоим родителям пришлось организовывать ещё одни похороны?       Ответом ему было молчание. Курапика сказал это абсолютно спокойно, без какой-либо злой иронии, а последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как констатация факта. Ифей непроизвольно вскинула руку к животу, туда, где под тонким хлопком проглядывался шов. Теперь на месте грозной мстительницы сидела испуганная пташка. — Нет. — проговорила Ифей сквозь сжатые зубы. — Мы с Тоей не всегда ладили... Иногда он меня жутко выбешивал, когда вел себя, как засранец, но если у меня были проблемы, он всегда готов был выслушать и помочь. Это правда. Богом клянусь. Пару лет назад, когда родители считали каждый дзени, чтобы отложить ему на универ, он пошел работать. У него у самого гроша не было, но с каждой зарплаты давал мне карманные деньги, потому что у всех моих одноклассников были карманные… Чтоб я, ну, не чувствовала себя ущербной… — Ифей улыбалась и кривилась от душевной боли одновременно. — А на прошлый день рождения вообще купил мне телефон. — Ифей всхлипнула, глубоко вздохнула и вытерла глаза, сидя в постели, дрожа как сухой лист на мертвом дереве. — Если бы я не закричала, он остался бы жив. Он прибежал ко мне, потому что я звала его на помощь, но его у-убили и-из-за меня… — Это не твоя вина. — Я с ним даже не попрощалась.       Лицо её было искажено, веки и губы припухшие. Она всхлипнула. Нелепый, безысходный звук, как будто животное попало в капкан. По щекам текли слезы. Она пыталась что-то сказать, но рот открывался и закрывался беззвучно. Ифей закрыла лицо руками и разревелась — громко, в голос, каким-то не своим, а новым, неожиданным, который бог знает откуда вдруг у неё явился. Плечи мелко тряслись от удушающих спазмов. Шиф гладила её по плечу, говоря какие-то утешительные слова. Курапика молчал. «Это не твоя вина». Да. И что с того? Не твоя, но ты все равно её чувствуешь, как вина и бессилие встает комом в горле, рвет тебя на части. — Спасибо… что спасли меня. — услышал Курапика между скручивающими её спазмами. — Тоя хотел спасти меня, и благодаря вам я жива, значит, что его смерть не была напрасной.       Ложь. Его смерть была напрасной, глупейшей и несправедливой.       После того, как Ифей затихла и немного успокоилась, Шиф проверила объем капельницы, и они вышли в приемную. Хиде с Ёкотани куда-то ушли. — Сколько вы её будете тут держать? — Ещё пару дней. Она быстро идет на поправку, но потеряла много крови, ну, ты сам видел, к тому же надо исключить риск заражения. Многие из получивших огнестрел отправляются на тот свет не от пули, а от инфекции. Так что сейчас отпускать ее опасно. Я хочу понаблюдать за ней, потом можно будет отпустить домой. Моя воля, я бы сию секунду отправила её в больницу, но, сам понимаешь… — и с досадой морщится. — По-вашему, она не врёт? — выкидывая перчатки в контейнер, Шиф глянула на него с вопросом. — Когда мы её принесли, у неё штаны были в крови… — Это от раны на крестце, неглубокой, несколько дюймов. Вчера проверяла швы и увидела её. Наверное, порезалась — когда те мудаки затолкали её в машину, и я стреляла, чтобы их остановить, одна из пуль разнесла заднее стекло, а осколки посыпались в салон прямо им на головы. — Хлопает крышка контейнера. Шиф подходит к раковине, включает воду. — Они её не тронули. Хоть что-то радует, если в такой ситуации что-то вообще может радовать. — Ифей знает о том, что произошло во время операции? — Нет, — сказала Шиф, мазнув по нему взглядом, нажимает на дозатор, выдавила жидкое антибактериальное мыло. — Я пока не говорила ни ей, ни Асме с Саватари. И ты помалкивай. Не нужно на них сейчас это вываливать. — Понимаю. — сказал он. — То, что Ифей жива целиком ваша заслуга. — Это плохое утешение, Курапика. — Я не утешаю, а утверждаю факт. Хотите заниматься самобичеванием — ваше право, но осмотритесь и поймите, в каких условиях вам удается спасать жизни людям одной, с небогатым набором лекарств и инструментов, которые вы имеете. Я не разбираюсь в медицине и не претендую на понимание всей ситуации, в которой вы оказались, но по-моему вряд ли найдется много врачей, которые, будь на вашем месте, вытащили её с того света.       Стекающая из-под крана вода продолжала греметь об стенки раковины. Уперев руки в края, Шиф повернулась к нему, резанув взглядом сухих глаз. — Послушай. Я благодарю тебя за поддержку и говоришь ты все, наверное, правильно, но не надо меня успокаивать, хорошо? Не у меня теперь нет возможности иметь детей. Я не спала несколько суток, принимая сотни человек в день, и была не в форме, но взялась за операцию, сложную даже для опытных врачей в то время, как в соседней комнате лежал труп, который за час до этого принесла с улицы на своем горбу. Я знаю, что сделала всё что было в моих силах, но я пиздец накосячила, и то, что она жива, ничего не перечеркивает. Я не занимаюсь самобичеванием, а пытаюсь примириться с тем, что сделано моими руками. Это мои чувства, и мне плохо, но я, может быть, я хочу, чтобы мне было плохо, хоть и знаю, что это и не лучшее желание.        Наступила долгая тишина. Шиф отворачивается от него, набирает холодную воду в ладони, сложенные черпаком, плещет себе на лицо, закручивает смесители. — Чёрт. — выпрямившись Шиф резко втягивает в себя воздух. — Нехорошо вышло… — повернувшись к нему, Шиф опирается поясницей об раковину. — Прости. Не хватает духу, чтобы сказать, и думаю об этом без остановки, вот и психую. Знаю, что никуда не деться, но пока не получается набраться смелости. — Ошибки бывают у всех. Это не делает вас бездарностью. На них можно учиться и становиться лучше. — Некоторые ошибки слишком дорого обходятся. — Да. Дорого. Не спорю. — соглашается Курапика спокойно. — Но могли бы и дороже.       Криво усмехнувшись, Шиф повела плечом, вроде как не поддерживая, но и не отвергая сказанное, после чего окинула его взглядом с макушки до пят с таким видом, будто перед ней стоял пациент со сложным случаем заболевания. — Ты сам-то как? Выглядишь неплохо после того, как Бенджи-сан тебя отметелил. Могу поспорить, на утро все кости в теле ныли. — Бывало и хуже, — проговорил Курапика, почти не покривив душой, вспоминая Увогина и Омокаге. — В этом я не сомневаюсь, но ты все равно крепкий парень. Я серьезно. Я видела, что оставалось от тех, за кого брался Бенджи — мясной фарш. А ты стоишь на ногах. — Шиф похлопала себя по грудной клетке. — Как ребра, сильно болят? — Нет, не о… — Курапика осекся на полуслове, уставился на неё. — Как вы догадались? — По тому, как ты дышишь. Стараешься не вдыхать полной грудью, потому что болит, а когда болит, задерживаешь дыхание. Ну-ка, погоди, — Шиф отходит от раковины, идёт в другой конец кабинета, убирает в сторону пластиковый ящик, набитый каким-то хламом и приносит коробку оранжевого цвета, за которым волочился по полу сетевой кабель. — Мобильный рентген. Спасибо, господи, за малые милости. Наследство от предыдущего хозяина кабинета. Он по возрасту, конечно, годится на запчасти, но на то, чтобы понять, есть перелом или нет сгодится. Раздевайся.       Стянув свитер через голову, поморщившись, Курапика сложил его на кушетку и поежился, по рукам пробежали мурашки — в помещении стоял дубак, сквозняк проникал через щели в деревянной раме. Шиф окинула его изучающим взглядом с головы до ног. — Батюшки… — Что? — Как думаешь, стоит позвонить в Освенцим, сказать, что у них один из узников сбежал? — Курапика дёргает бровью. Шиф смеется, но это был добрый смех, открытый и дружелюбный: — Прости за каламбур. Уровень недосыпа коррелирует с уровнем сарказма в шутках. Вставай к экрану лицом.       Поправив штатив, Шиф фиксирует рентгеновскую трубку в нужном положении, выбирает экспозицию, просит его сделать глубокий вдох и задержать дыхание. Спустя минуту, пока Курапика застегивал пуговицы на рубашке, снимок проявился. Шиф вытащила его из стойки, поднесла к жиденькому серому свету из окна и какое-то время разглядывала. — Что там? — У тебя сломано раз, два… Три ребра справа, и одно слева. — Шиф повернулась к нему, и по выражению лица, которое не изменилось, убедилась, что Курапика не слишком удивлён своему диагнозу. — Насколько это серьезно? — Ну, если ты проходил двое суток со сломанными ребрами и не кашляешь кровью, значит, не очень. Не волнуйся, это шутка. Жить будешь. На нас все заживает, как на собаках. — Шиф кладет снимок на стол. — На пользователях нэн. — Я понял, — заправив рубашку в штаны, он поворачивается к столу. — Есть какие-нибудь рекомендации? — Есть — холодный компресс, адвил при болях и по возможности избегать избиений. Курапика кивнул, поблагодарив её, и спросил — не мог не спросить: — Что вы сделали с Тоей?        Услышав вопрос, Шиф взглянула на стол, который вчера отмывала с мыльной водой от засохшей крови и прилипших кусочков серовато-розовых мозгов, которые натекли из раздробленного черепа. — По-моему, я говорила, что работала в морге при храме с тем, кто позже стал моим наставником. Он научил меня всему, что я знаю… В том числе и тому, что ты увидел. — Нараки. — вспомнил Курапика. Шиф кивнула. — Бросив учебу, он начал заниматься танатопрактикой и у него, безусловно, есть к этому талант. В каком бы состоянии покойник не попал к нему в руки, он отдавал его точно в таком же виде, каким родственники помнили его при жизни. — Честно говоря, когда я увидел Тою, я сперва решил, что это нэн. — Без нэн не обошлось, — ответила Шиф, заталкивая рентгеновский короб в ящик, — Это особая техника бальзамирования и восстановления тканей. У меня получается далеко не так хорошо, потому что опыта было мало, но кое-чему я успела научиться. Нараки классный. Всегда знает что делать и ни от кого не терпит хрень. — Вы, как я погляжу, тоже. — Это притворство. Иногда выходит лучше, иногда нет. Голова у него начала болеть ещё в церкви, и сейчас мозг внутри черепной коробки пульсировал с такой силой, что ему казалось, что тот вылезет у него из глазниц и ушей. Он сует руки в карманы брюк, вытаскивает блистер с аспирином и следом чертыхается, обнаружив, что тот пустой. — У вас есть что-нибудь от головы?        Шиф подходит к шкафу, садится на корточки, какое-то время возится в ящике, потом бросает что-то в воздух. Курапика ловит упаковку, бросает взгляд на Шиф. — Это не аспирин. — Лучше — это «Нуртек». По одной во время приступа, боль как рукой снимет. И сходи как-нибудь на досуге к врачу, мало ли, может у тебя опухоль в башке. — Спасибо за таблетки. И за…совет. — Обращайся. Эй, Курапика. — позвала Шиф, заставив его остановиться на полпути к двери. Она сидела, уперевшись руками в расставленные колени, и когда он обернулся, вдруг спросила: — Давно у тебя мигрени?       Курапика призадумался. — У меня часто голова болит, но вообще-то стало хуже в последний месяц. Уже не считаю, сколько таблеток ем каждый… — он прервал себя на середине фразы, заметив, как Шиф изменилась в лице. — Что такое? — Пользователи нэн отличаются отменным здоровьем. Мы гораздо выносливее обычных людей, способны выдержать громадные физические нагрузки, долгое время жить без пищи и воды, не испытывать потребности во сне. Мы очень редко чем-то болеем, а если травмируемся или кто-то причиняет нам вред, то восстанавливаемся в считанные дни. Я подвожу к тому, что если с твоим здоровьем что-то не так, то это плохой знак. Я серьезно.        Размышляя над услышанным, Курапика в смятении кивает. Класс. Теперь еще и это. Очередная беда приходит, откуда не звали.        Шиф проводила его до двери, и зашел Ёкотани с бутылкой сока, который купил в лавке в соседнем доме. — Попей-ка, — предложил Ёкотани Шиф, отвинчивая пробку. — Яблочный. Холодненький, прямо из холодильника. Хватит энергетики глушить. Шиф взяла стеклянную бутылку и сделала несколько больших глотков. привалившись плечом к стене, Ёкотани сказал. — Я тебе перекус принес. Съешь, пока не остыло.       Шиф раскрыла крафтовый пакет, стоящий на подоконнике. Оттуда потянуло аппетитными ароматами жареной яичной лапши с курицей. Втянув носом аромат из открытой коробки, она блаженно закатила глаза. — Спасибо. Умираю с голоду. Присоединишься? — Нет, не голоден. — А сока? — Я бы сейчас скорее хлопнул двойного виски, но сойдемся на том, что сегодня хлестать «Джек Дэниэлс» — не лучший вариант. — Ёкотани поправил повязку на глазу — специально или нет — точь-в-точь как у слепого Пью, натянув её пониже. — Покажи глаз. — приказала Шиф. — Нет там ничего интересного… — Мне будет интересно. Давай.       Закатив глаза глаз, Ёкотани, пробурчав что-то, приподнял повязку. Кожа вокруг левого глаза вздулась, блестела и окрасилась в невероятно прелестные оттенки: зеленые, мшистые, бутылочно-зеленые. Глаз заплыл и почти не открывался. — Господи боже, — выдохнула Шиф, — Ты так и не сказал, что случилось. — Прикладом раз — и выбил глаз, —ответил он и даже улыбнулся; щеку подергивало от боли. — Пропиздоглазил удар. Вернее, глазу пришлось принять удар на себя, иначе бы лежал у тебя тут на столе хладным трупиком с простреленным виском. Жить захочешь — не так раскорячишься. Бывало и хуже, а это всего лишь синяк. — Это чертовски жуткий синяк. Черт, ну, Ёкотани! — Ладно, всё, — он говорил беззаботно и даже чуть-чуть грубовато, отдернув голову в сторону, и поправил повязку на глазу. — Поохали и хватит. Куплю какую-нибудь мазюкалку и будет как новенький. — Стоять. — приказала Шиф, удержав его за край куртки. Взгляд был направлен на темное пятно под ребрами. Нос почуял запах, который Шиф знала лучше, чем аромат своих любимых духов «Дор де Вара». — А это ещё что? — Ничего, ничего… А ну, не приставай! — попытался отшутиться Ёкотани, но Шиф удержала его за куртку и без церемоний задрала футболку. — Хочешь прямо здесь? Придется тихо, крошка Ифей в соседней комнате… — Заткнись, иначе по причиндалам получишь. Не будь ты озабоченным засранцем хотя бы несколько минут. — цыкнула Шиф, глядя на окровавленный пластырь. — Держи футболку, — приказала. Тот что-то проворчал себе под нос, послушно исполнил просьбу.        Шиф надела перчатку и подцепила край пластыря. Под ним оказалась рана, очевидно, от ножевого ранения, которая не на шутку кровила: швы, наложенные на края раны, разошлись, и таких швов она не видела ещё ни разу — широкие, грубые, какими даже трупы после вскрытия не зашивают. — Твое творение? — Все печально, док? — Надеюсь, пуговицы ты пришиваешь лучше. — хмыкнула Шиф, глянула на него снизу вверх. — Почему не пришел? — Не хотел беспокоить из-за пустяка. Все нормально, расслабься. — Не говори мне «расслабься», терпеть не могу я это слово. — Шиф опускает футболку, разгибается и морщится, потирая ноющую поясницу. — Эй, — Ёкотани вздёргивает бровь. — Если нужна помощь, ты приходишь, говоришь, и я решаю, пустяк это или нет. Усёк?        В окно сквозь жалюзи скользнул хрупкий, зябкий проблеск апрельского дня, по улице забурчал и загрохотал мусоровоз. На его лице мелькает странное выражение, и если бы оно задержалось хотя бы на секунду дольше, то решила бы, что он… смутился? — Хоть обработал? — Ну-у… — Понятно. — со вздохом. — Ложись и снимай футболку. Только ради Бога, я тебя прошу, без твоих шуточек. Держи себя в руках. Справишься? — Ладно, но это только потому что я видел, как на Небесной Арене ты отправляла стероидных мужиков в нокаут с одного удара.        Шиф закатывает глаза. Пока он устраивается на кушетке, она подходит к шкафу и сгружает из ящика на стол все необходимое для того, чтобы снять то безобразие, которое натворил Ёкотани: иглу, нитки, держатель, на который тот покосился безо всякого доверия. — Что это за приблуда? — Не делай глаза, будто я достала бензопилу. — Шиф прикатила к кушетке стул. — Держатель для игл. — после чего делает паузу. — Но, предупреждаю, придется на живую. Анестезия закончилась, а рана свежая. Будет больно. — Потерплю. — браво заявляет, глядя на нее, но у Шиф весь вид сквозит сомнением — видно, думает, он храбрится. — Ну смотри.        Шиф заправляет нитку в иглу, кладет её в лоток, промыла рану стерильным раствором, обработала воспаленные края смоченной в бетадине марлей, придвинулась поближе к кушетке, взяла иглодержатель, захватила край и сделала первый прокол. Тело под рукой дёрнулось — он как будто на секунду задержал дыхание, но потом резко выдохнул. Грудная клетка вздымалась в такт участившемуся от напряжения дыханию, с которым тело сопротивлялось боли. — Больно? — Что ты, как комарик укусил. — шикнул Ёкотани, но его лицо говорит само за себя. — Я сделаю вид, что ничего не слышу. — Точно? — Точно.       Тот со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, то шипя, то тоненьким голосом приговаривая: — Ай-яй-яй, с-ссука, ауч-ч, чёрт побери!        Шиф, завязывая узел, тихонько посмеивается и отрезает кончик нитки. — Знаешь что такое три дюйма? — Это один из тех вопросов, которые с подвохом? — На таком расстоянии пуля прошла от твоей печени. Знаешь, для чего нужна печень? — Э-э, печень? — Да, печень. — Не знаю, не смотрел я «Доктор Хаус». — Без неё ты умрешь. Вот для чего нужна печень, Ёкотани — чтобы ты протянул на этом свете какое-то время. — Не волнуйся, я тверже, чем гвоздь для гроба. — В который твою придурочную задницу, такими темпами, скоро заколотят. — хмыкнула Шиф. — Эй, я вообще-то тут пострадавший! От капли сочувствия ты бы не умерла. — пробурчали с напускной обидой. — Из тебя сарказм прямо льется сегодня. — Сарказм мне нужен, иначе вечно буду рыдать. — пробормотала Шиф и слышит, как сверху до неё доносится смешок: — И часто ты этим занимаешься? — Постоянно. Но это мелочь. Тут, знаешь, и роды приходилось принимать, и вправлять вывихнутые в пьяной драке челюсти и наркан давать. — Наркан? — Передозникам. Штука очень жесткая, но как по волшебству приводит в чувство. Видел когда-нибудь? Оп — и ты на абстяге. Конечно, когда очнешься, тебе так плохо будет, что заблюешь себя с ног до головы, и голова будет болеть так, будто в неё топором засадили, зато живой.        Тот молчит, хмурясь. — Что? — спрашивает Шиф. — Я что-то не то сказала?        Ёкотани, качает головой, ничего, мол. — Я все думаю о войне с Кси-Ю. — Не переживай — Нараки точно не отправит тебя на передовую. — Я об этом не переживаю. — она закусила губу. — Я не понимаю, правильно ли поступает Бенджи-сан. Ведь, по сути, он делает почти то же, что и Рин — скрывает от босса правду. — Возможно, он не хочет, чтобы лишняя информация просочилась в Тансен. Меня больше волнует то, зачем Морена законтачилась с Готфридом. В голове не укладывается.        Отрезав концы нитей над узлом, Шиф, помолчав, зарядила в иглу новую нить, свела края раны и приступила к очередному стежку. — А тебе не кажется, что Бенджи-сан знает больше, чем говорит? — Они все знают больше, чем говорят, на то они и начальство, — отозвался Ёкотани; Шиф, не поднимая головы, услышала, что он говорит сквозь стиснутые зубы. — Пока мы сидим и строим предположения, они уже знают, что будут делать. Нечего волноваться. — Хоть кто-то верит, когда ты говоришь, что можно не волноваться? — Ёкотани закатил глаза. — Куросе тебе ничего не говорит? — положив иглодержатель в лоток, Шиф зафиксировала шов. — Я так понимаю, мы благодаря ему заручились поддержкой Саджаха. Если бы не его связи с картелем Шинво, то Саджах и его люди не помогли бы нам найти героин. — Они нам не помогали. Предводитель моджахедов нашел выгоду в том, чтобы оказать Хейл-Ли услугу, и выставили за неё свои требования, которые Бенджи-сан приехал послушать и решить, стоит игра свеч или нет. И раз ещё одна часть героиновой партии у нас, то мы на них согласились. — Но Хиде сказал, что Каем-Шехр не будут нашими партнёрами. — Давай начнем с того, что медвежонок Хиде не Всевидящее Око. — насмешливо поправил её Ёкотани, — Да, его рассуждения по большей части оказываются верными, но он не знает, как все обстоит на самом деле. Каем-Шехр на фиг не упало торговать героином в Сагельте, потому что Гробовщик уже лет десять назад вовлек их в рынок наркотиков со своим бамендийским гашишем, на которым они гребут деньги лопатой. Уж поверь, Саджах богат, как Скрудж Макдак. На какие, по-твоему, деньги, в Атеф Джабриль отгрохали столько мечетей, дома, дороги? На налоги? Казенные денежки? Государство спонсирует улучшение качества жизни мигрантов? Нет, конечно, золотце. Они такие же, как мы: все только для своих. Не будь у Готфрида столько влияния на банды в Ренгео, которых он прикармливал, пока разворачивался со своей строительной империей, мы бы с ним не связались, но и Каем-Шехр не стали бы нам деловыми партнерами. — И что будет дальше? — Что будет дальше? Я скажу тебе, что будет дальше — Бенджи найдет Готфрида с Мореной, потом в Ренгео придёт Ирене со своими сподручными и решит, кого отправить в загробный мир, а на кого надеть намордник, поставить на четвереньки и научить гавкать по нашей команде. Одним словом, покажет, кто тут теперь их хозяин. А мы вернемся на землю обетованную.       Не ответив, Шиф озабоченно поджала губы, и оставшиеся стежки были наложены в молчании. — Глянь-ка — снег пошёл. Как чувствовал.        Она подняла голову. Сперва снежные хлопья сыпались совершенно прямо, но потом налетел ветер, и мокрые, тяжелые хлопья, закружившись, вскоре стали падать отвесно. То был не просто снегопад, а самый настоящий буран, каких ждешь зимой, но никак не в середине апреля. Ветер, завывая, просачивался в швы между окнами и подоконниками, и руки у неё покрылись мурашками.       Обработав шов, Шиф закрыла его широким куском марли, закрепив уголки на коже пластырем. Пока Ёкотани садился, продевая футболку через голову, она чиркнула на бумажке название лекарства. — Антибиотик. По таблетке два раза в день до субботы. Я тебя прошу. И не ленись обрабатывать швы бетадином. — отдавая бумажку. — Я думал, ты предложишь ходить к тебе на обработку, — сказал тот с кривой, очаровательной улыбкой. — У меня и без тебя поножовщин хватает. — Шиф протянула ему тюбик. — Постой.        Ёкотани подошёл к стулу, на который бросил куртку, и достал из потертой черной кобуры «Вальтер-П22», с невозмутимостью проверил магазин, снял пистолет с предохранителя, оттянул затвор со звучным щелчком, вернул крючок на место, подошел к ней. — Руку дай.        Шиф, колебавшись секунду-другую протянула руку, и Ёкотани положил в него пистолет. — Самозарядный. Староват, но свое дело знает. Прицел у ствола отличный, рукоять только коротковата, но тебе будет в самый раз. Лучше у меня нет. Держи его при себе.        Шиф не сводила глаз с пистолета в своей руке. В горле у неё пересохло. От ощущения пистолета в руке ей стало не по себе, но не из-за самого пистолета, а от воспоминаний о том вечере, которое он за собой вызвал: очередь из выстрелов, вопли Ифей, рёв движка, бешеный лай трущобных собак, фонтан воды, хлещущей из гидранта на асфальт, которая растекалась рядом с мёртвым телом, и радуга в ней, словно дар Господень. — Я большая девочка и могу за себя постоять. — Я видел на пристани больших девчонок, которых загоняли в контейнер, как стадо блеющих овец. — Я владею нэн. Не мне бояться. — Шиф.       Она оторвала глаза от «Вальтера» и, подняв его, встретила взгляд золотисто-карих глаз, ставший отчего-то жестким. — Послушай меня, ладно? Один из тех, в кого ты в тот вечер спускала обойму, тебя запомнил. Пока мы были на пристани, то слышали, как он описывает тебя, и описывал он подробно, уж поверь мне, солнышко — среднего роста, рыжие волосы, веснушки, голубые глаза, все как полагается. С этими опознавательными знаками составить твой фоторобот, как два пальца об асфальт. И один из тех, кто их слышал, успел сбежать до того, как получил пулю в голову. Кто знает, скольким он успел растрепать о рыжей онна. Вырубят наркотой в шею или прикладом по голове, и никакой нэн тебе не поможет. — Э-э… Но… — Ты, давай, не спорь со мной. — Ёкотани поднимает брови, можешь, мол, попробовать, но не получится. — Как пользоваться знаешь — Джунед сказал, что ты стреляла, как Джонни Дилинджер.        Шиф покачала головой. — Джунед вообще не соображал, когда я стреляла — с таким же успехом он мог сказать, что видел Пеппи Длинныйчулок, вооруженную «Уэмбли». — И тем не менее, пока этот здоровый лоб, прячась под лестницей, чуть не наложил от страха в штаны, ты схватила пистолет и стреляла, пока не опустошила магазин. — Ёкотани опустил углы рта, как профессионал, отдающий должное. — Молодец.        Она промолчала. Не знала, что ответить. Всю жизнь, когда ей говорили «Молодец», она всегда испытывала неловкость, словно не могла присвоить себе свои достижения, считая их результатом удачи, стечения обстоятельств или обмана, а никак не собственных способностей.       Погруженная в свои мысли, Шиф не замечала, что Ёкотани смотрит на неё. Она держала в руке пистолет, но, казалось, думала уже о чем-то другом. Последний месяц Шиф часто казалась ему нервной и чем-то озабоченной. — У тебя все в порядке?       В первое мгновение Шиф не могла сообразить, о чем её спросили. — Что?… А, да-да, все в порядке. — Точно? — Ты переживаешь за меня? — Что если так? — звучит невозмутимый вопрос, после чего отводит волосы с её лица. — Это необязательно. — У неё был смущенный вид. — Необязательно, — соглашается он.— Но проверить не помешает. — Ну вот, ты проверил. — Обид не держишь? — Они мне не питомцы. — Шиф слышит смешок. — Не держу. — и, глянув на него критически, — Ты бы побрился, а то с этой повязкой выглядишь как пират. — Можно вопрос? — Какой? — Трудно, наверное, справляться и с бешеным потоком пациентов, и со своим характером? — А ты думаешь, на ком я отыгрываюсь?       Ёкотани расплылся в озорной ухмылке и от души расхохотался. — Страшная ты женщина, Шиф! Да уж… Западать на женщин, умеющих орудовать скальпелем — это обоюдоострый меч.        Шиф фыркнула, хотя в ушах отдавалось «западать-западать-западать». В животе возникает легкий трепет. Неожиданно. Она не удержалась, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Отстранившись, она видит, как в его глазах искрит ликование и замешательство. — Всего лишь благодарность за то, что помог спасти Ифей. — оправдывается Шиф. — Смотри не наложи от счастья в штаны. — Ёкотани хрипло посмеивается: — Кажется, уже поздно. Есть запасные трусы?        Шиф сплевывает смешок, но становится не до смеха, когда он касается её щеки. Его лицо расслабляется, взгляд твердеет, с губ сползает однобокая улыбка. В груди ёкает, в щеки бросается кровь. Теплое дыхание щекочет губы. Секунду она думала, что он её поцелует. Она напряглась, и, видимо, он заметил, потому что убирает руку от лица, но протягивает её к волосам, зажимает локон между пальцами и слегка дергает, будто в колокольчик звонит. У неё сбивается дыхание, и она зачем-то его задерживает. — Надеюсь, ты перестала дышать не потому что от меня воняет. — Только йодом и кровью. Но ты можешь всем говорить, что пользуешься нишевым парфюмом. — Чёрт побери, какая же ты сексуальная! — Ёкотани, сколько ещё ты будешь… Ой. — сконфуженный, Хиде тормозит на пороге. — Э-э… Ох ты ж… Извиняюсь, не хотел вам мешать.        Шиф отпрыгивает от него. Ёкотани, выматерившись сквозь зубы, закатывает глаза. — По хребту бы тебе «ой», — пробубнил достаточно громко, чтобы она услышала. Желваки на его скулах ходили ходуном. — Мы уже закончили. Вернее, закончили со швами. — квакнула Шиф. В этот момент заходит Тринити, и зовет её к парню, у которого открылось кровотечение из бедренной артерии. Не задавая ни одного вопроса, Шиф проскочила мимо них в коридор.        Хиде, ухмыльнувшись, наклонил голову. — У тебя слюнка течёт, вот тут. — Иди в жопу, а? — Ага, сам иди. И заодно подбери язык, свисающий до пола.        Ёкотани пихнул его в плечо, и Хиде смеется.       Спустя пятнадцать минут, когда кровотечение из бедра было остановлено, Шиф стянула перчатки, сдула свисавшую на глаз прядь волос и выкинула их в мусорку вместе с окровавленными тампонами. В кармане с пронзительным «дзиньк!» завибрировал мобильный. Сунув руку в задний карман, Шиф глянула на экран. «У вас 1 новое сообщение». «Как дела, крошка Шиф? (￣▽￣)ノ       Шиф поджимает губы. Хисока. Что б тебя. Вот же маньяк. В диалоге висели семьдесят четыре сообщения, и ни одно из них не было отвечено, но Хисока исправно продолжал каждый день строчить ей смс-ки утром и вечером, как по расписанию. Часто она просыпалась от звука уведомления по ночам, будто тот, точно зная о том, что она спит, решал пощекотать ей нервы — от его сообщений каждый раз у нее пробегали по рукам мурашки. Сон у неё был чуткий, поэтому, просыпаясь и видя сообщение, она ещё долго не могла уснуть, пялясь в потолок.        Хиде повел их книжному магазину. Ёкотани ни слова ни сказал, но по тому, как он улыбался и насвистывал себе под нос, а у него из ушей чуть ли валил фейерверк, что Шиф проявила к нему благосклонность. — Послушай-ка, Блондинка, ещё в прошлый раз забыл спросить — тебе какие женщины нравятся?        Курапика еле удерживает себя от закатывания глаз. Не опять, а снова. — Я испытываю симпатию к людям с принципами, которые вызывают уважение своими словами и поступками, честным и порядочным. — Гос-споди, какой же ты душный! У тебя требования к женщинам, как к борцам за гражданские права. — цокает языком Ёкотани, с издёвкой. — Мне главное, чтобы она была с густыми волосами и умнее, чем я. А если ещё будет с чувством юмора, то, считай, вообще сорвал джекпот. — Про волосы было неожиданно. — произносит Хиде. Ёкотани изобразил шуточную обиду. — А ты думал, я только на задницы пялюсь? — Раз вы осознаете, что у вашей женщины должно быть больше ума, чем у вас, значит, зачатки здравомыслия в вашем ещё сохранились. — сказал Курапика, не скрывая зубастой иронии. — Нарываешься ведь, лупоглазый, — сообщает ему Ёкотани с недоброй улыбкой, а на «лупоглазый» Курапика изогнул бровь, придававшей его лицу выражение, которое не оставляло сомнений, что он относится к подобным эпитетам с крайним презрением. — Эй-эй, самое время вспомнить, что вы оба давно вышли из пубертатного возраста! — Хиде примирительно влезает между ними, отпихивая набычившегося коллегу в сторону. — Отвали, Далай-Лама. — Ёкотани насмешливо цокает, и щурится, глядя на него. — А ты, Блондинка, за языком следи. — Неужели я задел ваше чувство собственного достоинства? — выдает Курапика подобострастно, и Хиде пихает его в бок. Ёкотани корчит гримасу, типа, ты мне? , но у него звонит телефон, и, показав ему средний палец, он отворачивается от них и отвечает на звонок. — Какая муха тебя укусила?! — Возвращаю должок. — Что? Какой ещё?… — Хиде непонимающе сводит брови на переносице, потом его лицо проясняется, и он смотрит на него укоризненно, как завуч на школьного хулигана. — Ты серьезно? Поверить не могу. Ладно тебе, Курапика, он же просто над тобой подшучивал! — Прекрасно. Но я не любитель подшучиваний от малознакомых людей, и в отличие от некоторых, не спускаю их на тормозах. У него чесался язык задеть меня за живое, и я заставил слегка его прикусить. — парирует Курапика. — Намекаешь на то, что я спускаю на тормозах? — возмутился Хиде. — Я ни на что не намекал — ты сам так подумал. — усмехнулся Курапика. — Ты мягкий и не очень уверен в себе, поэтому позволяешь другим относиться к себе неуважительно. — Да-да, я плюшевый медведь. — ворчит Хиде, отмахиваясь. Хочется едко прокомментировать, но он останавливает себя на усталом вздохе. — Шиф говорила, что её учитель, Нараки, сохомбутё. Это?… — Властелин над вакагасира и, соответственно, всеми гокудо, кто стоит ниже. — ответил Ёкотани. — Все приказы от оябуна и санро-кай идут либо через него, либо через сайки-комон, но те выполняют приказы только своих санро-кай и редко вмешиваются в дела семьи, разве что в особых случаях. — сказал Хиде. — А так, как Каэдо мертв, а Куросе взял на себя часть обязательств Кионе, ну, вот вам и особый случай… Нараки-сан в якудза, можно сказать, с пеленок. Его дед — бывший глава Айдзукотэцу. — Наш сохомбутё — внук Кано Масаки?! — вскричал Янаги. — Почему я не знал?! — Малой, прямо на ухо… — поморщился Ёкотани. — Айдзукотэцу? — не понимает Курапика. — Да ты что! Про клан Айдзукотэцу знают все! Это самая известная преступная группировка якудза в Азии! Их уже, правда, не существует, но не суть важно. Синдикат держал весь север Какина, их гокудо было несколько тысяч, больше чем у Кси-Ю, Хейл-Ли и Ча-Р вместе взятых, а про их оябуна до сих пор ходят легенды. Ох ты ж чёрт… и Нараки-сан, получается, его внук? Я слышал, что когда господина Масаки убили, Айдзукотэцу распались, потому что тот не назначил на свое место наследника и вся «верхушка» перегрызлась за место главы семьи. — Не знаю уж, в чем там было дело, но Нараки в Хейл-Ли очень давно, кажется, не меньше пятнадцати лет. Насколько я слышал, босс завербовал его после того, как тот отсидел срок в Ривада и назначил сохомбутё, пока не произошел инцидент с Золдиками. — Что за инцидент? — с жадным интересом спросил Янаги, шагая сбоку от Хиде, чуть ли не вплотную прижимаясь к старшему товарищу. — А? — Вот же мелкий сплетник, — притворно укоризненно цокнул тот языком, — Лет десять назад Нараки сопровождал знатную персону из клана Йонебаяши, вроде, бывшего главу, но не Ринтаро-сана, а его внука, не Мареношина. Другого. Его звали Гирей. Нараки должен был защищать его, потому что до нашего босса дошли слухи, что его тётка, госпожа Шиота, заказала голову своего племянника Золдикам. — Шиота — Сучья Королева. Если встанешь у нее на пути, сожрет живьем. Они там все психи, в этой семейке Йонебаяши. Не только эта баба — каждый из них, что в их главной, что в младшей ветви. Корыстолюбивые ублюдки. — хмыкнув, прокомментировал Ёкотани. — Веришь или нет, Блондинка, они заказывают тех, кто встает у них на пути или может на них настучать, а если им надо откупиться от проблем, то они так и делают. Денег у них немерено. Миллиарды. То есть ты не поверишь просто, сколько у них деньжищ. Они в них купаются. Денег до жопы просто. — По-моему, там дело было в том, что он, вроде как, отравил своего отца, младшего брата Шиоты-сана. Не суть важно. В общем, Гирей едва не погиб, потому что Сильва Золдик чуть не отправил Нараки на тот свет. В итоге все обошлось, но после этого сохомбутё несколько лет был… — Иноуэ. — Я слышал, они со старичком Нараки не ладят. — Ёкотани выуживает из куртки мятую пачку сигарет, посмеиваясь, будто это какая-то старая шутка. — Это верно. Скажу по секрету, Иноуэ — его двоюродный брат, но ты делай вид, что этого не знаешь. Мы все делаем вид. — О, вот оно что! Надо будет разузнать подробности у Шиф… И что, с этим Гиреем? Золдики его в итоге укокошили? — Не угадал. — отозвался Хиде мрачно. — Его убили, но не Золдики. А может и они… хотя не очень похоже на их методы. Где-то четыре-пять лет назад, когда главой клана стал Ринтаро-сан. У нас считают, что убийство Гирея организовала именно Шиота. Говорили, его забили, потом то, что осталось, порубили на куски, зашили в мешок и бросили в Донгай. Его нашли в Шионе спустя несколько дней, но убийцу так никто и не нашел. Может, вообще не искали.        Последовало молчание. Курапика посмотрел на Хиде. Тот дёрнул плечом, словно его тело хотело сбросить с себя холодящий осадок от истории.       Еще издалека они увидели Бенджи. Тот стоял у «Хаммера», курил и пил кофе. Монструозный внедорожник был в полтора раза выше его, и Курапика невольно подумал про комплекс коротышек. Если в нём росту было пять футов и восемь дюймов, а Бенджи ниже его на голову… — Бенджи-сан. — произнес Хиде и почтительно поклонился. Мазнув по тому взглядом (или нет — трудно понять, с его глазами), сайки-комон повернулся к нему. — Поехали.        Курапика вскинула брови. — Куда, прошу прощения? — Прощаю. В Осан. — получил ответ; Бенджи выкинул окурок в водосток. — Покажешь мне квартиру Исаги-сан.        Курапика открыл рот, чтобы спросить, зачем, собственно, это надо, но тот, не дожидаясь ответа, отвернулся от него и залез в салон «Хаммера». У него не было никакого желания наносить очередной визит в бывшее жилище Исаги, он был сыт ими по горло, жалея, что заявился туда забрать документы Стейли. Если бы он в тот день отправил к Исаги Ундо, то сейчас был бы не в Ренгео, и даже скорее всего не Эрдингере, преследуя Рёдан. И всё-таки он пришел к ней домой, на что и рассчитывала Исаги. С другой стороны, как он рассуждал, до того, как получить лицензию хантера, он гонялся за ними целых пять лет — и безрезультатно. Где гарантия, что он бы нашел их всего за три недели? И когда бы вышел на пару алых глаз, которыми владел Готфрид? Так что, с учетом имеющихся преимуществ, можно и потерпеть.

***

       Они приехали спустя двадцать минут — Готгатан и Осан находились по соседству друг с другом. Бенджи припарковал «Хаммер» перед домом и вышел из машины. — Лифт есть? — спросил Бенджи, оглядываясь по сторонам. Район был застроен унылыми, гранитно-серыми многоквартирными зданиями. Голые клумбы, шум машин, брошенные у подъездов велосипеды. Игровую площадку заняли бездомного вида подростки, слушали рэп, грохочущий через бумбокс, перекрикивали друг друга, и передавали по кругу сигареты. Курапика повернул голову на соседнюю улицу и возле ветеринарной клиники увидел знакомую девчонку с синими дредами, которая на прошлой неделе предлагала ему щенков. Она сидела на том же месте с картонкой и раздавала их коробки — судя по тому, что он её снова увидел, щенков тут никто не хотел брать даже за бесплатно. Девчонка, видимо, тоже его запомнила, помахала ему рукой и крикнула: — Эй! Ещё не передумал?        Курапика помотал головой и услышал, как Бенджи за его спиной усмехнулся. — Лифта нет. — Курапика показал головой в сторону арки, ведущей во внутренний двор, к лестницам. — Пошли.        И они идут.       Ровно до девятого этажа. Пешком — лифта здесь и не водилось. Отсутствие тренировок сказывались на выносливости, и подъем дался ему тяжко. Подумать только, ещё год назад он с утра до вечера мог с легкостью носить на себе стокилограммовый вес и отжаться с ним сотню раз, не запыхавшись, а теперь с трудом пытался отдышаться после подъема по лестнице, пока мышцы в ногах горели огнем. Стыдоба, Курапика. Пора приводить себя в форму.        Подойдя к квартире, Курапика достал из кармана ключ и прежде, чем открыл дверь, увидел на почтовом ящике объявление об аренде. Значит, скорее всего, этот визит будет последним.        Повернув ключ в замке, он толкнул дверь и переступил порог. Крохотная, неуютная квартира не отапливалась уже неделю, и внутри было также холодно, как и на улице. Согласно термометру в прихожей, температура в помещении едва достигала плюс пяти градусов. Из приоткрытых окон тянул сквозняк, трепля листья на полудохлом фикусе в горшке на подоконнике. Будто скелет стучит костями. На окнах застыл иней. Застиранное до серости постельное белье на прохудившимся матрасе с просевшими пружинами, уложенное на казенную кровать с железным каркасом. Шкафы зияли пустотой. Старый железный обогреватель на ощупь был как кусок льда. Половицы поскрипывали под ботинками на каждом шагу. В углу, рядом с кухонным столом, стоял еще один столик, который использовался как письменный. На каждом из них осел толстый слой пыли. — Хм. Непритязательно. — кратко заключил Бенджи. За пару дней в той же реплике от Хиде он слышал удивление, в его голосе — констатация факта. Будто убогая обстановка вокруг само собой разумеющееся для человека вроде Исаги, который носит подогнанные по фигуре костюмы из шерсти с шелком «Мерионн» и «Бреге» на натуральной коже с турбийоном. Курапика никак не мог уложить в голове утонченный стиль Исаги и одежду за сотни тысяч дзени с неприхотливостью во всех сферах, начиная жильем и заканчивая едой. — Как ты нашел записку? — спросил Бенджи; заведя руки за спину, он неспешно ходил по квартире, разглядывая каждый предмет мебели. Курапика рассказал о видеокассете в телескопическом телевизоре, мультфильме, криптексе под половицей и разгадке шифра, кроющегося в нём. Пока он говорил, то вспомнил, что Хиде дал ему книгу, по мотивам которой был снят мультфильм — «Паук и флейта» Карла Эберле — но его руки пока не дошли до чтения. Нет, то была отговорка, потому что на самом деле он просто не хотел знакомиться с её содержимым. Он знал, как искусна Исаги в скрытых смыслах, и этот мультфильм наверняка был выбран ей, чтобы в очередной раз заставить его душу вывернуться наизнанку. «Паук и флейта» — само название вызывало дурные предчувствия.       Бенджи не стал смотреть мультфильм и попросил показать ему криптекс. Курапика помнил, где лежала коробка, опустился коленями на пыльные половицы и достал её. — Кодовый замок состоит из семи цилиндров с ячейками. В них буквы латиницы. Если посчитать каждую ячейку, то получится восемь букв. Их нужно выставить таким образом, чтобы получилось имя. — Как ты понял, что это за имя? — По мультфильму. Мелодия флейты намекнула, — обтекаемо ответил Курапика. — Нетрудно догадаться, что ты знаешь этого человека, иначе бы, конечно, не понял, о ком идёт речь. И знаете вы его оба. — проговорил Бенджи, прокрутив пальцами один из цилиндров. — Я так понимаю, это кто-то из вашего окружения.        Вопросительная пауза. Ему не хотелось, чтобы этот человек знал о Сенрицу, но в то же время Курапика прекрасно понимал, что при желании Бенджи выяснит, о ком идёт речь в криптексе — с учетом подсказки, что верной комбинацией является имя, нужно только пораскинуть мозгами, но если не знать об этом, то выбор комбинации был умным, предусматривающим, что если его найдет кто-то другой, то вероятность того, что он догадается о правильной последовательности, крайне мала, ведь сопоставить все факты мог только тот, кто знал Сенрицу и ее нэн-способность. — Сенрицу. — Не знаю, кто это, — «И слава Богу». — И ты нашел в криптексе записку с иероглифами. — Курапика кивнул. — Но расшифровать иероглифы не можешь. — Бенджи повернул голову туда, где стоял телевизор. — В мультфильме подсказок нет? — Нет. — Ты говорил, что подсказки к расшифровке взял из квартиры. Что это? — Книги. — Книги? — Бенджи, казалось, был озадачен. — И с чего ты взял, что с помощью книг расшифруешь записку? — Ни с чего. Это только предположение, которое я проверял, пока ваша Морена не влезла ко мне в дом и не забрала их вместе с ежедневником. — Я не об этом спросил, а том, что навело тебя на мысль о книгах. — Бенджи положил криптекс на стол. — Ты парень с мозгами — вряд ли бы пустого места тебе пришла в голову мысль, что ты найдешь ключ в расшифровке в книгах. Поэтому и спрашиваю.        Курапика перевел взгляд на пустующий шкаф. Вопрос Бенджи заставил его вновь проанализировать и осмыслить все факты, обобщение которых привело его к выводу, но чем дольше он думал, тем больше укреплялась его вера в то, что значительную роль сыграла интуиция. — Когда я зашёл в квартиру, то обратил внимание, что в ней заметно чисто. Постельное белье выстирано и выглажено, вся посуда вымыта и расставлена по местам, кухня и ванная выдраены до блеска. Большинство людей, когда куда-то уезжают — из дома, квартиры, гостиничного номера — оставляют после себя следы присутствия: волосы в раковине, забытый предмет одежды, зубную пасту или какой-то мусор. Но я не нашел ничего. Будто тут ни дня никто не жил. Поэтому то, что в шкафу стояли книги, а на столе лежал ещё и ежедневник, которым человек, судя по записям, пользовался регулярно… выбивалось из общей картины. Во-вторых, почти во всех книгах Исаги оставляла записи на полях. Я прочитал только часть из заметок. В основном это были её собственные мысли по поводу высказываний автора на ту или иную тему или сюжета. — говорил Курапика, разглядывая в это время полки, и видел боковым зрением, что Бенджи внимательно его слушает. — Исаги очень начитанная. Она любит книги, любит читать и обсуждать их. Я нашел классические художественные произведения Гюго, Бальзака, Шекспира, Гессе, философские труды Шопенгауэра, Сартра, Бодрийяра, книги, связанные с религией: «Шахнаме», «Бхагавадгита», Левит, Танах, Евангелие. Потому как я понятие не имел и до сих пор не имею, что могут означать эти иероглифы, я просто читал все подряд, надеясь найти… что-то…       Обладая аналитическим складом ума, Курапика привык, что поставленные перед собой задачи он решал рационально, с помощью логики. Но здесь, как бы он не пытался подобраться к ней, как к уравнению, как к математической задаче, у него ничего не выходило. Он пытался — и не раз — перевести их с помощью других людей, чьи знания в языках намного превосходили его собственные, но каждый из них разводил руками. Он потратил чертову уйму времени, читая книги, которые оставила Исаги, переводил записи на кёцуго с её ежедневника, сверяя каждый написанный ей иероглиф с тем, что на записке, и продирался через оставленные на полях заметки. Может, нет в них никакого тайного смысла, и это просто-напросто её привычка? Он мучал бедную женщину, которая ещё в первую встречу чётко дала ему понять, что не знает, ни что в иероглифах, ни Исаги.       Теперь у него не было и книг. Не было ежедневника Исаги. Больше никаких подсказок. Он даже не до конца уверен, были ли в них эти подсказки, или он себя просто убедил в том, что они есть, и что только у него есть шанс добраться до правды.       Подумав об этом, Курапика вдруг ощутил странное облегчение. Он закрыл глаза. Снова открыл. Очень медленно. А нужна она была ему, эта дрянная правда? Может, стоит отдать записку Бенджи, и, наконец, поставить точку? Он ведь почти добрался до Готфрида, до Куроро… Надо со всем этим покончить. Но что-то внутри подсказывает, что нельзя. Вопреки здравому смыслу, желание разгадать иероглифы всё ещё сидит внутри, как заноза, и ноет, хотя пора бы уже ему посмотреть правде в глаза — пока что записка принесла ему одни только проблемы и стойкое ощущение, что он заталкивает свою голову прямо в петлю. Да, он скорее изойдется на дерьмо, но никогда не бросит начатого дела, но какого бы он не достиг уровня в искусстве самообмана, он был не настолько упрям, а ложь — не настолько убедительной, чтобы заставить себя поверить, что вся причина в этом.       Вновь и вновь Курапика чувствовал, что упускает нечто крайне важное, и это не давало ему покоя. Он пытался восстановить какую-то связь. Поймать ускользающую мысль, как бы увиденную боковым зрением.        Послышалось мяуканье. Курапика обернулся и увидел, как в квартиру заходит кошка — по-хозяйски, как к себе домой, оставляя после себя на половицах отпечатки лап. Бродячая, сразу видно, что было удивительно при её-то габаритах: весила кошка никак не меньше двенадцати фунтов. Кошка подошла к пустующей миске в углу комнаты и вперилась на него буро-зелеными глазами, мол, чего стоишь?        Пока он доставал из подвесного шкафа банку корма с кусочками розового тунца с этикеткой мультяшным котиком и накладывал в миску, кошка патрулировала кухню, словно караульный на границе вражеской территории. Поев, кошка мяукнула, потерлась об его ноги, оставив клочки шерсти на брюках, запрыгнула на стол, разлеглась на нём и принялась вылизывать лапу. В тусклом свете ночных светильников можно было и не заметить её, даже смотря в его сторону: мышиного цвета мех сливался с окружающими тенями. — Почему ваша Морена сюда приходила? — задал Курапика вслух вопрос, который не давал ему покоя со вчерашнего вечера. — Ей нужно то, что оставила тебе Исаги-сан, поэтому и шарилась тут. Я думаю, Морена пришла сюда после того, как ты забрал книги, а потом, решив, что ты нашел в них что-то, заявилась к тебе домой и всё забрала. Но, как я понял, они бесполезны без самой записки. — Но откуда она узнала, что приходил именно я? — Не знаю. Может, спрашивала у соседей, и следила за квартирой — или кто-то следил за квартирой и увидел тебя. Но точно могу сказать: что бы ни было на той бумажке, ты получил её, потому что Исаги-сан тебе доверяет.        Курапика уставился на Бенджи в упор. У него возникло такое ощущение, будто в голове выскакивает окошко с надписью: «Информационная перезагрузка». — Исаги мне не доверяет. — О, правда? Ну да, что это я. — голос Бенджи сочился сарказмом. — В криптексе же было зашифровано имя вашей общей знакомой, и ты понял это по мультфильму, в котором намёков на него чуть больше, чем ноль. Хотя бы это ты должен понимать.       Курапика не стал ему доказывать, что подавляющее число людей просто не приспособлены для такой трудной и опасной работы, как понимание Исаги. — Это ничего не значит. Если бы она мне действительно доверяла, то оставила бы подсказки, как расшифровать записку. — Так оставила — разве нет? — Бенджи мотнул головой в сторону шкафа. — Подумай головой как следует. Вряд ли задача настолько сложная, что тебе не под силам её решить. Может быть, для кого-то другого, но не для того, кто должен был её получить. — Это все только догадки, — пробормотал Курапика.        Курапика посмотрел на часы, а когда поднял взгляд, то увидел, что тот подошел к шкафу, будто он не давал ему покоя, и стоял какое-то время в полной тишине, повернувшись к нему спиной, пока не услышал, как тот бормочет. — Морена-сан слишком сильно всё запутала… Теперь почти невозможно увидеть, чем это всё закончится. — В смысле?       Бенджи повернулся к нему и вдруг сказал: — Знаешь, я всегда представлял себе Курута слегка иначе.        Курапика изогнул бровь. — В каком плане? — Что вы не похожи на обычных людей. Наверное, это из-за ваших глаз. — «Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить?». — Шекспир, да? — «Венецианский купец». — Точно… У тебя есть глаза, которые подарила тебе кровь Курута, но во всем остальном ты ничем не отличаешься от людей. Кроме нэн-зверя, конечно же. Когда Рин сказал мне о нём, я ему, честно говоря, не поверил. — И вы набросились на меня, чтобы увидеть его. — Мне нужно было либо избить тебя до смерти, либо разозлить так, чтобы ты потерял голову и захотел меня убить. По-моему, мне удалось и то, и другое. — Откуда вы знаете о том, что он появляется при определенных условиях? — спрашивает Курапика; Бенджи слышит в его голосе и удивление, и негодование. — Не ты один на всём белом свете обладаешь нэн-зверем, Курапика. — получает он в ответ. — Все нэн-звери, независимо от того, как носители их получают, появляются при одинаковых условиях. — Вы знаете ещё кого-то? — у него ёкнуло сердце. — Нет.        Курапика нахмурился. — Что вы имели ввиду, когда сказали, что Исаги ублажает интересы клана Йонебаяши? — То и имел ввиду. Исаги-сан делает то же, что ты делаешь для дона Ностраде — помогает удерживать власть, избавляться от людей, которые на неё покушаются и между делом решает мелкие неурядицы. С тех пор, как Ринтаро Йонебаяши убили Золдики в Йоркшине, в клане пошла борьба за власть. Его дочь, Шиота, пытается надеть на своего сына Мареношина сумаховый сокутай и посадить на трон главы клана. В таких делах у каждой стороны есть свой человек, мастер рыться в грязи и выкапывать оттуда весьма неприятные вещи, чтобы использовать их в качестве компромата для шантажа, подкупа — или для того, чтобы заткнуть кому-то рот. И этот человек у Шиоты должен быть очень хорош в своем деле, чтобы в такой семье, как Йонебаяши, признали власть внебрачного ублюдка. Страшно представить, какие интриги и методы пошли в ход, чтобы к сегодняшнему дню мальчишка всё ещё оставался в живых. — Вы намекаете, что этот мастер — Исаги? — Я не намекаю, а говорю как есть. Знаешь это выражение, держи, мол, друзей близко, а врагов ещё ближе. А тех, кому много чего про тебя известно, лучше вообще держать у себя на груди. — Змей тоже можно пригреть на груди. — Это верно. — Бенджи поднял руку перед собой так, будто захотел вдруг полюбоваться на неё. — И всё равно все продолжают удивляться, когда вдруг они вонзают клыки им в горло.

***

      Покружив вокруг больницы, Курапика втискивает габаритный «Крайслер» на единственное свободное место между конфетно-зеленым «Форд» и «Тойотой» на дальнем конце парковки. Не успевает он предложить Хиде подождать его в машине, пока он заберет историю болезни Неон, как тот уже хлопнул дверью с пассажирской стороны и пошёл следом.        В регистратуре им оформили временные пропуска, после чего, отстояв очередь из пациентов и их родственников к лифту в вестибюле, они поднялись на четвертый этаж, в отделение реанимации. Пока лифт неспешно двигался наверх, Курапика, не поворачивая головы, спросил: — Зачем за мной пошёл? — Не хотел в машине сидеть, и подумал, что ты не будешь возражать. — ответил он. — Или я что-то упустил? — Нет, — сказал Курапика, проверил на часах время. Без четверти двенадцать. Времени не то чтобы навалом. Ему надо успеть управиться с делами до вечера — рейс на Бая-Маре в половину восьмого. — Мы всё равно на пять минут. Заберу историю болезни Неон и поедем обратно в Ренгео. — Шузо сказал, что её пытались убить во время приёма в Рейнгессен. Тот тип покончил с собой на месте. — К сожалению. — хмыкнул Курапика. — Один давнишний и завистливый конкурент Ностраде заказал её. Босс поднялся в криминальных кругах и заработал авторитет благодаря способности Неон составлять чрезвычайно точные предсказания. Это способность, но Неон не в курсе, что является пользователем нэн. Большинство клиентов, которые получали от неё предсказания, считают её кем-то вроде гадалки или экстрасенса, и Неон думает про себя также. Не осознает того, что управляет аурой — в процессе составления предсказаний будто впадает в транс, и не запоминает ни одно из составленных ей предсказаний, и не может сказать, как работает её сила. — Специалист?        Курапика кивает. — А её отец, твой босс, тоже не знает о нэн? — Нужно же было объяснить, как Куроро украл её способности. — Это сделал Куроро Люцифер? — переспрашивает Хиде. — Да уж. Не повезло девчонке. Хорошо хоть жива осталась. — Это не удачное стечение обстоятельств. — возразил Курапика и следом пояснил: — Когда Куроро ворует чужие способности, то может использовать их до тех пор, пока жив предыдущий владелец. — Откуда ты знаешь?       Недоумение в голосе Хиде вполне оправдано — все, что касалось принципов работы нэн-способности, держалось их пользователями в строжайшем секрете, ведь если о них кто-то узнает, то это дало бы человеку возможность разработать против неё контрмеру, и, следовательно, его жизнь сразу окажется под угрозой. — Чтобы поймать Гёней Рёдан в Йоркшине, я был вынужден объединиться с Хисокой, — «Был вынужден». Будто кто-то его принуждал. — Какое-то время Хисока был частью их организации, победив Омокаге, и за это время узнал кое-какие подробности о способностях Куроро и остальных членов Рёдана. — И он просто так с тобой ими поделился? — Хисока не из тех, кто будет скрывать информацию ради информации. Он может рассказать что-то полезное исключительно для собственного развлечения. Больше всего на свете его увлекает непредсказуемость, и если он дает кому-то фору, то не для того чтобы помочь, а создать небольшой хаос. — Понимаю. И теперь твой босс боится, что потеряет статус Крестного отца и растеряет всю свою власть, если не вернет способности дочери. — Хиде чешет нос.        Неон, как и её отец, достаточно властолюбива и подвержена навязчивым идеям. Ностраде эксплуатирует свою самодурную дочь, чтобы заработать больше богатства и влиятельных связей, пытаясь контролировать её выполнением неиссякаемого потока прихотей; Неон пытается контролировать своего отца способностями, используя их как рычаг давления, если что-то идёт не так, как она хочет. Их отношения были похожи на негласную деловую сделку, а не отношения отца и дочери, причём ни тот, ни другая особо не рвались с этим что-то сделать. — Что-то вроде того. Гейне рассчитывал, что в суматохе ей не успеют оказать помощь, и она истечет кровью, но этого не произошло. — «Могу себе только представить, в какое бешенство он пришел, когда узнал, что план провалился». — Гейне не оставил желание избавиться от Неон и решил закончить начатое, наняв шестерок, которые запугали медбрата, и тот отравил её. — И ты вышел на него через тех парней, которых нашел Адзуса. — Не на него, а на его племянника, который претворил всю эту схему в жизнь. Гейне прокололся из-за одной детали, которую не учел — в некоторых больничных палатах стоят камеры. Официально никто об этом не заявляет, но съемка не считается незаконной. Камеры могут устанавливаться в целях безопасности, контроля качества медицинской помощи или для защиты от обвинений. Я использовал свою нэн-способность на видеозаписи того дня, когда Неон стало хуже, и та сработала на том отрывке времени, когда к ней в палату приходил медбрат, чтобы ввести лекарство в капельницу. — лифт остановился на этаже с отделением реанимации. — Ему не хватает терпения, изобретательности и предусмотрительности как следует продумать план, чтобы не попасться. Не знаю, что тут ещё можно сказать. Гейне уже предпринимал досаждающие попытки вставить боссу палки в колеса. Ни одна из них не увенчалась успехом, поэтому он закрывал на них глаза, мол, ничего личного, это бизнес. Когда у конкурента в руках собирается власти и денег больше, чем у других, всегда находятся люди, которым это не по нраву, и они хотят скинуть тебя с вершины. Но теперь ему подвернулась возможность избавиться от Гейне. — Вот как? — Хиде, ты же ходишь в храм? — В смысле?… — Представь, кто-то входит в твой храм и говорит, что хочет быть Буддой. — Хиде с понимающей улыбкой покачал головой. — Из-за своей зависти и жадности Гейне потерял страх, и получил то, на что нарывался. И ведь он не был дураком. Просто непуганый гусь вообразил себя лисой. — Как-как? — переспрашивает Хиде со смехом, весело подняв брови. — Неплохо сказано! — Как-то раз услышал от Исаги. У неё своеобразная манера выражаться. Особенно озвучивать неблагозвучную истину. Что не фраза, то картина маслом. — кривит губы Курапика.       Выйдя из лифта вместе с медперсоналом, они зашли за непроницаемую дверь с защитной системой блокировки. Медбрат, сидящий на посту, пропустил их в отделение, внеся личные данные с пропускной карточки в компьютер, и провел их в зону ожидания, где на диванах сидели Мириам, Басё и Сквалло. Первой его заметила Мириам, вскинув голову, когда услышала приближение шагов. — Курапика, — Мириам поднялась с кушетки, подошла к нему, тронула его за рукав. — Привет. Элиза говорила, что ты зайдешь. — Я ненадолго, мне нужно забрать историю болезни. — он кивнул в сторону стерильного коридора, по которому сновали медсестры со штативами, разнося по палатам капельницы с лекарствами. Датчики аппаратов кардиограммы, кровяного давления, пульса и приборы искусственной вентиляции легких щелкали, пищали и гудели из открытых палат. — Как Неон?        Мириам пожала плечами, что означало: всё также, и потёрла опухшие глаза с покрасневшими белками. Без изменений. Ничего плохого не произошло, но и хорошего мало. — Держится на антибиотиках и лошадиных дозах гормонов. У неё пневмония из-за этой штуки в горле, аппарата вентиляции. Врачи называют её «трубой». — понизила голос Мириам. — Прогнозы по-прежнему неутешительные, но жидкости в легких стало поменьше, к выходным собираются удалить дренаж. Вчера ей сделали томографию, а ночью взяли посев крови на стерильность или как-то так… ничего не понимаю в этих медицинских терминах. Врачи говорят про сепсис, органную недостаточность, какие-то воспалительные реакции, ослабление иммунитета… — Она умирает, — подытожил Курапика.       Мириам опустила взгляд в вымытый до зеркального блеска пол. Казалось, как только он рубанул прямую и понятную правду, Мириам обмякла; её плечи чуть опустились, будто из них исчезло напряжение. Её взгляд, уставший и измученный, переместился за его плечо, туда, где стоял Хиде, и задержался на нём на несколько секунд. — Элиза сказала, что ты нашел человека… — Это не он. — оборвал начавшиеся расспросы Курапика. — Как Элиза?       Мириам со вздохом привалилась спиной к стене. — Бегает по потолку и сходит с ума. Неон с каждым днём хуже становится, ну и… Неделю почти не спит, дежурит у палаты круглые сутки, ты и сам всё видел. Босс хотел нанять сиделок, чтобы они ухаживали за Неон, но Элиза категорически отказалась. Говорит, сама всё будет делать, не даст к ней прикасаться посторонним. Господи, смотрю на неё, и сердце на части рвется. Неон ей как сестра родная. Когда у меня мать умирала от рака, для меня больница была все равно что камера пыток. — Мириам невесело смеется. — Босс считает, что нужно поскорее вернуть Неон её нэн-силу, что ей это поможет. — сказав это, девушка посмотрела на него как будто бы вопросительно. — Может быть.       Курапика начал подозревать, что глазные яблоки, которые Ностраде якобы отдал ему по просьбе Неон, было неким вознаграждением, которое должно его простимулировать поскорее найти Куроро. Когда он задумывался об этом, ему становилось смешно, ведь как только все закончится, и Неон вернутся способности, Ностраде вновь примется тянуть из неё предсказания ради звонкой монеты, как будто ничего не было.        Курапика почувствовал хватку на своём плече, а потом кто-то хорошенько поддал ему растопыренной пятерней меж лопаток. — Здорово, Курапика. Давно мы тебя не видели. — Сквалло толкнул его локтем, отчего он неприлично дернулся. — Почти вся команда в сборе, а? Как в старые-добрые. Курапика промолчал, но в нём вскипело раздражение. Он считал Сквалло ленивым придурком. Сквалло же считал Курапику снобом, который не произнесет слово «дерьмо», даже если ему набьют им рот, так что баланс соблюдался. Тот не упускал случая поддеть его или чем-то уколоть. Когда в Йоркшине он стал правой рукой босса, Сквалло слегка поумерил пыл, но в его голосе всегда присутствовал надменно-пренебрежительный тон, точно как у школьного хулигана, который задирает и травит, но слишком труслив, чтобы влезть в серьезную драку.       Они с Басё кивнули друг другу, после чего оба потребовали, чтобы Курапика рассказал им о Гейне. В этот момент к ним подошла Элиза, и деваться было уже некуда. Не вдаваясь в излишние подробности, он рассказал им, как вышел на Ларса и Гейне, стараясь не поглядывать на часы — время поджимало. На середине монолога он поймал на себе взгляд Элизы, и увидел, как губы её дрогнули, тонкие брови чуть приподнялись, измученное, осунувшееся лицо просветлело. «Спасибо» — прошептала одними губами в конце. — Курапика, что это за парень, который пришел с тобой? — сказал Басё, почесывая бакенбарды, — Он помогает тебе в поисках Рёдана? — Да… Вроде того, — уклончиво отвечает Курапика. Если он сейчас начнет пускаться в разъяснения о сделке с якудза, Ренгео и Готфриде Ратнере, то застрянет в больнице до завтрашнего дня. — Мне нужно подойти к профессору Дэниелсону.        Курапика двинулся в коридор, в сторону кабинета заведующего; Хиде пошел за ним. — Работают на твоего босса? — Да. — Они тоже хантеры? — Нет, только Басё.        Краткие ответы и отрывистые интонации давали понять, что в настоящее время Курапика обдумывал что-то своё, и его лучше оставить в покое.        Прежде, чем войти в дверь кабинета заведующего отделением реанимации и интенсивной терапии, Курапика постучал, отсчитал про себя три секунды, нажал на ручку и вошел. Хиде сел возле кабинета на кушетку.       Профессор Дэниелсон, на удачу, был не на очередном совещании у главного врача, комиссии по изучению случаев летальных исходов или консультируя пациентов в других отделениях больницы Вайдам, а на рабочем месте. Врач, увидев Курапику, махнул ладонью, приглашая его зайти, отвечая собеседнику по телефону: — …свободных аппаратов гемодиализа нет, у меня в очереди стоят восемь пациентов, Кейт, даже не проси. Если дело не срочное, договаривайтесь с Оуенсом о переводе в Клинику Айви, Святую Агнессу или Маунт-Синай. Или мне нужно попросить своих пациентов, у которых отказывают почки, немного помучаться, потому что твой блатной наглотался перед соревнованиями спортивных колёс? Давай-ка ты… Нет, если он дышит и в сознании, то разбирайся с ним сама, у меня свободных коек нет. Всё, вопрос закрыт. — Дэниелсон сбросил звонок. Его глаза за очками были прищурены, как у черепахи. Положив телефон в карман халата, он сел за стол; Курапика слышал, как при каждом шаге поскрипывают его «кроксы». — Добрый день. Я пришел за медицинской картой Неон. Мы договаривались, что я приду после обеда. — Да, да, я помню… Господь Всемилостивый, сколько время? — тот посмотрел на часы у себя на запястье. — Не успел придти на работу, а день уже близится к вечеру. Так вот и проходит вся жизнь. — подхватив стетоскоп со стола, профессор повернулся к нему. — Подождите десять минут, я закончу со срочным пациентом и передам эпикриз с медбратом, сейчас все руки заняты. Спешите? — Всё в порядке, я подожду. — Разрешение от мистера Ностраде? — осведомился профессор. Курапика засунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил нотариальную доверенность, позволявшую Курапике принимать решения от лица Ностраде во всех вопросах, касающихся лечения Неон. И так как та была несовершеннолетней, то теперь он имел полное право получить всю информацию о ее состоянии здоровья, результатах обследований и проводимой терапии. Профессор взял у него документ, пробежался по нему взглядом и кивнул. — Мне нужно снять с неё копию.        Курапика вышел из кабинета, уселся на кушетку рядом с Хиде и прислонился затылком к стене. За те несколько минут, что он провёл у Дэниелсона, тот успел взять себе кофе в картонном стаканчике. — Я хочу задать вопрос, — после минутного молчания сказал он, — Кто она такая, Морена? — Тс, — цыкнув, Хиде зажал стаканчик между коленями, открыл крышку и вытащил из кармана брюк пакетик сахара. — Нашел у кого спрашивать. — Больше мне не у кого спросить. Начнем с того, почему вы хотите её смерти.       Хиде насыпал сахар в кофе, не отвечая, свернул пакетик и вернул пластмассовую крышку на место. По его лицу трудно было прочесть то, о чем он мог сейчас размышлять, из-за чего тянул время. Потом он что-то пробормотал на кёцуго, и взял из кармана телефон. — Проще будет показать, — ответил он на немой вопрос, сверкнувший в глазах Курапики.        Хиде возился с телефоном где-то с минуту, прежде чем отдал ему. На экране — запись новостной передачи недельной давности. Курапика нажал «воспроизвести».       «Вчера в три часа дня в столице Какина Тансен произошел вооруженный конфликт между членами организованной преступности. В ходе развернувшейся бойни погибли около тридцати восьми человек, десять из которых являлись гражданскими. Инцидент произошел на центральной площади Калайя во время торжественной церемонии, посвященной национальному празднику. От полученных ранений тридцать два пострадавших скончались на месте, остальные госпитализированы в ближайшие больницы, где им была оказана необходимая помощь. Известно, что несколько преступников пытались скрыться с места преступления на машинах, но их оперативно задержала местная полиция. В данный момент ведется следствие, которое установит личности организаторов бойни и принадлежность к криминальным сообществам…». — В общем, — Хиде поставил запись на паузу. — Приблизительно неделю назад Морена приказала нашим гокудо напасть на бойцов из другой семьи якудза, Кси-Ю, спровоцировав тем самым между нами конфликт. Никто не знает, почему, даже те, кто выжил в той бойне на площади. Я уже говорил, что у якудза в Какине существует верховенство Железного закона. Любые атаки от членов семьи и используемое оружие должны обсуждаться с оябуном. В редких случаях это происходило после совершения действия, но тогда оябун должен быть поставлен перед фактом в течение суток. Мир может быть достигнут деньгами, парой жизней или даже частью тела — семья якудза со стороны жертвы будет учитывать баланс во время предложения, главное, чтобы во время атаки тот, кто несет ответственность за гокудо, связался с семьей. Но Морена отдала приказ и исчезла со всех радаров. Босс узнал о нападении и связался с Кси-Ю, но глава их семьи, Лонгбао, заслал своих людей в один из наших лагерей для куми-ин в Федерации и устроил там резню. — Зачем? — Пока что это только предположение, но наши считают, что это была провокация со стороны Кси-Ю, что они хотят начать войну с Хейл-Ли, когда скоропалительно отправили Хинриги с Мезерелем в Берендру после бойни в Тансене. Лонгбао решил восстановить баланс без предварительной договоренности. Если бы он не хотел развития конфликта, то выдвинул бы требования нашему боссу и не стал бы пороть горячку. А теперь после того, что они натворили, ещё и хотят получить голову Морены. Все хотят голову Морены — мы хотим, Лонгбао хочет, копы и федералы в Тансене хотят. Хейл-Ли выставил её на торги, так что Морена сейчас ещё и самый желанный товар у наёмников. На пороге война с Кси-Ю, и по-моему, если бы мы пошли с ними на сделку и отдали Морену, то все могло бы обойтись. Но если до босса дойдет слух, что Морена в сговоре с Готфридом, и накаливает обстановку в Эрдингере, чтобы пошатнуть его позиции на обоих фронтах… Преисподняя, ни о какой сделке и речи не будет. Её не отдадут Кси-Ю. Ни за что. — Хиде замолчал. — Кланы сохраняют мир и иллюзию партнерства, но на самом деле каждый из них друг другу враг. Босс говорит, это хорошо — когда рядом есть враги. Благодаря этому семья сплоченная. Другое дело, когда приходится с ними воевать. — Ты что-нибудь знаешь о ней? — спросил Курапика. — О Морене. — Ты имеешь ввиду, её прошлое? — Хиде развернул шарф вокруг шеи, потёр ладонью покрытый горячей испариной затылок. — Знаю, что она — чамар и много лет была служанкой в клане Йонебаяши. Её взял на службу Ринтаро, дед нынешнего главы клана, Мареношина, кажется, из Шиона, но я не уверен в этом на сто процентов. Шиф как-то говорила, что босс нашел её где-то на юге, вроде в Хинтада, вместе с Каэдо лет пять назад. Понятие не имею, откуда она это взяла, но суть в том, что Морена выступает в роли посредника между Хейл-Ли и кланом Йонебаяши. Если им нужны были наши услуги, то все сделки проходили через неё. Никто из клана не контактирует с якудза напрямую, поэтому Морена является членом семьи, можно сказать, номинально. Шиота, мать Мареношина, держит ее при себе. — По-твоему, босс ей доверял?       Хиде поднес стаканчик с кофе к губам, но не сделал глоток, и опустил его со вздохом. — Не знаю, Курапика. Как видится мне, у Морены не было резона идти против своих же. Поверь мне, у санро-кай достаточно власти и богатства, чтобы предательство семьи ни в каком виде не выглядело для них заманчивой идеей, тем более для Морены, которая получала барыш не только от Хейл-Ли, но и с Йонебаяши. Если она решилась захватить власть, вряд ли её мотивы связаны с алчностью, по-крайней мере, мне так думается. — Ты когда-нибудь её видел? В смысле, ты сам, лично? — Что ты, нет, никогда. — Хиде машет ладонью повыше головы. — Санро-кай слишком высоко, простые гокудо вроде меня ей не ровня. Все дела внутри Хейл-Ли ведет от её имени Каэдо. Гм, теперь уж вёл… — поправляет он сам себя. — Аудиенции с санро-кай достойны якудза не ниже уровня сохомбутё и сайки-комон. Из тех, кого ты знаешь, Морену видел разве что Бенджи. Так заведено в целях безопасности. Чем выше стоишь в иерархии, тем больше у тебя врагов, а если враг не знает, как ты выглядишь, то меньше шансов, что он тебя достанет. — Поэтому и ваш оябун не показывается на глаза. — кивок. — Я уже говорил, что оябун отдает распоряжения одному из санро-кай. Следом тот — тоже наедине, без свидетелей, — передает наставления своим сайки-комон, помощникам, Бенджи, Куросе или Каэдо. Те в свою очередь велели сохомбутё или вакагасира привести приказ в исполнение, те — кёдай, а кёдай своим людям. Они не будут знать, от кого поручения, а чтобы это выяснить, ненадежным должно оказаться каждое звено в этой цепочке, ну, ты понял. Мы не знаем, какие приказы, которые отдают Бенджи и Шузо, исходят от них самих, а какие от тех, кто сверху. — По-твоему, ей удастся захватить власть? — Морене? — щелкнув костяшками, Хиде хмыкнул. — Хм… Теоретически — да, но… Не всё так просто. Главами кланов якудза в Тансене становятся внебрачные дети королевской семьи. Их называют рейкеры или «игроки второго фронта», потому что действуют из тени. Думаю, понятно о какой тени идёт речь. Их происхождение должно быть подтверждено документально, никто не поверит тебе на слово, что ты королевских кровей. Помимо этого у них есть особый шрам — сиёку. Их наносят сразу после рождения на приметные части тела, вроде лица или шеи, как доро-мон, специальным кинжалом хайкиё. — Йохан говорил, что видел у той женщины, которую вы подозреваете за Морену, шрам на лице, — задумчиво сказал Курапика. — Один шрам сам по себе ничего не значит. Он не является подтверждением кровного родства с семьей Хойгоджо. Для этого есть другие, более весомые доказательства. Сиёку наносят как… клеймо бастарда на случай, если рейкер захочет получить наследство или позариться на трон. Им дозволено жить при условии, что они не будут напрямую вмешиваться в политику королевства и учавствовать в наследовании престола. В противном случае, их убивают. — Хиде потер переносицу, — Если Морена и в самом деле собирается пойти против оябуна, то у неё должны быть более убедительные доказательства того, что она рейкер. — Если эти Кси-Ю её поддерживают, значит, они имеются. — Необязательно. Лонгбао мог сделать вид, что поверил Морене, а сам использовать её до тех пор, пока босс Хейл-Ли не умрёт. Тогда он убьет её и возьмет власть в свои руки. — А как же наследники? — спросил Курапика, повернув к нему голову, — Те, кому главы кланов якудза передают власть, когда не могут править? — Я понял, о чём ты… Наследниками оябунов становятся их дети или другие рейкеры, которых они находят, брошенными на произвол судьбы. Любовницей короля может стать любая женщина, что из высшей касты, что из чамарок. Это лишь мои догадки, но я думаю, многие из них, когда узнают, что беременны, делают аборт. Они избавляются от детей, потому что знают, что после рождения их не ждёт ничего хорошего. Они до конца жизни обречены быть изгоями. Их судьба не лучше, чем у чамаров. Отцу-королю все равно на своих бастардов, ведь они не его законные наследники, а мать, особенно из высшей касты, если оставит ребёнка, будет опозорена. Её вышвырнут вместе с ребенком в трущобы, где они скорее всего вскоре умрут от голода или от болезни, или их кому-нибудь продадут на рынке рабов. Так что рейкеров очень и очень мало. — У вашего оябуна есть дети?        Хиде засмеялся и даже всплеснул руками в удивлении. — Я не знаю его имени, ни разу его в глаза не видел, а ты спрашиваешь, есть ли у него дети! — Я к тому, что если допустить, что Морена действительно рейкер, то ей незачем устраивать переворот для захвата власти. Можно было бы стать его наследницей на основании родства с королевской семьей. — Так-то оно так, но где гарантия, что наш оябун захочет передать управление кланом именно ей и не найдется, например, другой рейкер? Тем более, если бы у нее были какие-то подтверждения родства с Хойгоджо, она могла бы бросить ему вызов официально, а не действовать через Кси-Ю. — Тогда тут два варианта. Либо Морена не уверена, что у неё хватит сил противостоять оябуну, поэтому компрометирует Хейл-Ли, либо все её происхождение липовое, но Кси-Ю ей поверили.       Хиде дёрнул плечом, замолчав, когда мимо них проходила медсестра, шурша кроксами, и катила перед собой аппарат ЭКГ. — Признаюсь, не знаю, что и думать, — пробормотал тот, провожая её взглядом. — Что ты думаешь о своём боссе?        Если Курапику и удивил вопрос, то Хиде не заметил признаков. — Я его ненавижу. — Понимаю, — пауза, — Он же был хозяином глазных яблок твоего клана… — Нет. Дело не в них. Я ненавижу всех подобных ему, таких, как он, как Готфрид, как Гейне, ваш босс и эта женщина, которую вы ищете, Морена. Они страшные люди. Их власть разжигает в людях жестокость, жадность и ведет к разрушению. Они отправляют других марать руки, а сами сидят в своём гнезде, в безопасности, пока те выполняют всю грязную работу и с высоты своей власти смотрят на то, как люди убивают друг друга. Впрочем, я всё понимаю. — Курапика посмотрел на свои ладони. — Не получится укротить чудовищ, если сам им не будешь.        Курапика и раньше это понимал, но полное осознание пришло к нему недавно, о том, что все дикие опасные существа привыкли бороться за место под солнцем, используя чужие слабости. И разве он сам не был одним из них, но борясь за нечто другое? — И что ты собираешься делать дальше? После того, как вернешь нэн-способности дочери босса. Как я понял, ты не собираешься надолго задерживаться в организованной преступности. — Почему ты спрашиваешь?        Курапика осекся только после того, как сказал последнее слово, и напрягается. — Ну, думаю, у нас могло бы… — Хиде, кажется, подбирает слова, — у нас неплохо складывается дружба, как думаешь? Мы с тобой, вроде как, нашли общий язык.        Голова уже поворачивалась; Курапика слышал дверной скрип шейных сухожилий. — И что? — У нас могло бы получиться неплохое партнерство, если подумать. Взаимовыгодное. Я знаю чёрный рынок торговли предметов искусства, так сказать, изнутри, сведу тебя с полезными людьми, которые подскажут, где могут быть глазные яблоки твоего клана, помогать их искать. У тебя есть связи со всякими большими шишками, а мне нужны клиенты. — Толкать поддельных Рубенсов? — уточняет Курапика; ехидство помогает скрыть севший голос. — Тц, это было всего-то раз. — цыкнул Хиде. — Тем более, я даже сам тогда не был в курсе, что он поддельный, это уж потом выяснилось… Я этого Рубенса, между прочим, к двум разным коллекционерам относил на проверку, и оба в один голос заявили, что полотно — подлинник, так что с меня взятки гладки. — Если ты не знал, что продаешь подделку, это все равно не освобождает тебя от ответственности. — Ну не скажи. Если хочешь знать моё мнение, то я думаю, что тот Рубенс на самом деле был подлинный — я почти на сто процентов уверен, что меня подставила помощница клиента. Мы с ней… как бы выразиться…расстались не на лучшей ноте. — Это с которой у тебя был роман? — Роман! — Хиде улыбнулся. — Скажешь тоже. Ничего у нас с ней не было серьезного, так, коротенькая интрижка… — А она об этом знала? — поддел его Курапика. — Да! Ну, то есть… Ай, отстань! — отмахнулся он. — Так что? Как ты на это смотришь?        Курапика помалкивает. Не зная, что сказать, проводит ладонью по лицу. К кабинету Дэниелсона подходит врач, стучится, выжидает секунду-другую, и заглядывает за дверь. Слышится чертыхание за маской, и врач убегает. — Не уверен, что это удачная идея, — говорит, в конце-концов. — Почему?       Неудачная не идея, а ответ, потому что принуждает к объяснениям. Хуже того — к откровениям. В прошлый раз они чуть не довели его до могилы. С тех пор он с этим завязал, и вчерашний звонок с Сенрицу только доказал, что они ни к чему хорошему не приводят. Они все усложняют и губят. — Я предпочитаю всё делать один и не хочу ни от кого зависеть. Я благодарен за то, чем ты со мной поделился, но мне не нужны… напарники.        Курапика ждал, что Хиде ему ещё что-то скажет, но тот лишь невозмутимо пожал плечами. — Но от сделки я не откажусь. Если ты дашь мне имена людей, которые владеют сведениями о глазах, то я обеспечу тебя покупателями. — Курапика Курута? — к ним подходит медсестра и протягивает ему скрепленную степлером стопку листов, толщиной с мизинец, — Доктор Дэниелсон просил вам передать. История болезни мисс Ностраде.        Забрав историю, они направились к выходу из отделения. По дороге Курапика остановился возле палаты Неон, спросить у Йенца и Бригена, как обстановка. Раз в несколько часов Бриген просматривает запись с камеры скрытого видеонаблюдения, поставленной в палате (без ведома руководства, разумеется). Курапика расценивал это как необходимую предосторожность, учитывая то, что произошло — риск того, что кто-то попытается повторить попытку навредить Неон через медперсонал, практически равен нулю, однако всегда лучше перестраховаться. С круглосуточным внешним и внутренним наблюдением они могли быть уверены, что шанс новой угрозы сведен к минимуму. Курапика мысленно отругал себя за то, что не озаботился этим сразу же, как только Неон попала в больницу. Обычно он не страдал недостатком предусмотрительности, и мог бы предвидеть, что на одном покушении в Рейнгессен дело не закончится.       Дверь в палату была приоткрыта. Воздух внутри насквозь пропах лекарствами и смрадом болезни — удушающий, плотский, тленный, источаемый телом, которое борется за жизнь, его ни с чем не спутаешь, а душистый аромат гипсофил на подоконнике наводил на мысли о свежей могиле. Его глазам предстало зрелище, как Элиза обтирает одутловатое от гормонов лицо Неон влажным полотенцем, садится на придвинутый к кровати стул, кладет его на колени и сжимает в руке, слепо глядя в пространство. Неон выглядела страшно: округлое, опухшее лицо с полыхающими от лихорадки щеками, а под слоем одеял — обтянутый кожей скелет, введенный в искусственную кому. Веки её были синюшными. Под глазами кожа была еще темнее, фиолетово-черного цвета. Когда Курапика пригляделся, то увидел еще один цвет: корку запекшейся крови под каждой ноздрей. Аппарат вентиляции легких все время подавал воздух в легкие и грудь постоянно то вздымалась, то опадала, пока другие аппараты выводили на мониторы показатели жизнедеятельности.        Курапика отпрянул, отвернувшись, и вышел на улицу. Холодный, влажный воздух помогал от головной боли, но от тяжести в груди — не очень. Он удивлялся сам себе. Он помнил, как в сентябре, в Йоркшине, шел с аукциона с глазными яблоками, как дошел до больницы, где лежала Неон, как отдал их боссу и тут же вышел из палаты вон, потому что не мог видеть, как до неприличия бурно радуется им Неон, как доволен Ностраде. В тот момент он ненавидел их обоих. Он вернулся в номер отеля и лежал без сна всю ночь до утра, уставившись в окно, где горел огнями ночной город. Он снова и снова прокручивал в голове сумму на чеке, которую подписал в кассе аукционного дома от имени Ностраде, и это была абсурдная, невероятная цифра; увидев её, он онемел — не из-за самой цифры, а из-за того, что за ней стояло, ведь эта цифра была стоимостью всей боли и страданий его соплеменников. Спустя несколько дней, когда выяснилось, что Неон потеряла свои способности, внутри себя Курапика безудержно злорадствовал, испытывая радость, горячую мстительную радость. Он был зол и безжалостен. Пусть они будут уничтожены, думал он. Пусть разорятся. Пусть почувствуют то, что чувствую я. Пусть потеряют всё то единственное, что важно. Он хотел, чтобы у них не осталось надежды, чтобы они были опустошены, чтобы жили в мерзости запустения. Он хотел, чтобы они потерялись в собственной жизни.       Теперь был готов пуститься вскачь на другой конец света, чтобы за шиворот приволочь охотницу Шиго Валенси в Эрдингер, прямо к больничной койке Неон. Из Курапики вырвался смешок.

***

      К полудню из-за туч показалось солнце, и температура снова перевалила за десять градусов. Снег таял, и Эрдингер наполнился журчанием сотен маленьких водопадиков. По дороге в Готгатан Курапика свернул на юго-запад и заезжает в «Голдман Банк». Посещение банковской ячейки заняло не больше десяти минут, и меньше чем через час они вернулись в Ренгео. Курапика уже неплохо ориентируется в квартале, и без навигатора доезжает до Сатары, где паркуется у дома, с которого неделю назад всё и началось.       Они с Хиде поднялись на этаж и позвонили в звонок. Дверь им открыла Сирил. Хиде она кивнула вполне благожелательно, а вот на него покосилась без всякого одобрения. Хиде поклонился, и женщина что-то отрывистым тоном сказала ему кёцуго, вновь покосившись в его сторону, и Курапика, хоть и не понял ни слова, догадался, что гость он нежеланный. Он сделал шаг назад, но Хиде ухватил его за плечо, останавливая, после чего ответил одной короткой фразой. Фраза возымела эффект, потому как после некоторого колебания женщина все же отошла, позволив им войти.       Ещё не переступив порог он увидел, что все тесное пространство квартиры заполнено людьми в одежде для поминок — все были в чёрном, и женщины, и мужчины, и даже дети. В светлых, просторных стенах церковного зала это не так сильно бросалось в глаза, а от того, что тут, куда не глянь, взгляд везде натыкался на траур, у Курапики свело живот. Пока он снимал пальто, то увидел, что на большое зеркало в коридоре был наброшен плотный и тёмный платок. Кожаная куртка Тои с драконом по-прежнему висела среди верхней одежды домочадцев; стояли и ботинки на толстой подошве с шипами, утыканными по бокам от шнуровки.       Дом пропах тяжелым, сладковато-смолянистым запахом благовоний в курильницах коро, расставленных в комнатах, источая дымом богоугодный ладан, нард и камфору, призванный возносить молитвы в небеса. В углу гостиной, в алькове, стоит алтарь — небольшой столик, декорированный цветами, благовониями и свечами с фотографией усопшего, украшенный камидана-фудзи. Несмотря на то, что похороны и погребение проходили по христианскому обряду, традиции Востока с ними уживались, не мешая друг другу. Каждый гость, подходя к алтарю, складывал руки, читая про себя молитву, воскуривал ладан и клал в корзину конверт с деньгами, чтобы выразить соболезнования поддержкой семьи. Портрет, стоящий на алтаре, был с той же фотографией, что стояла рядом с гробом в церкви. Хороший портрет — Тоя, приличный, в белой рубашке, без пирсинга в бровях и насурьмленными жирной подводкой глазами, производил впечатление парня, умного, способного, с многообещающим будущем, у которого ещё всё впереди: учеба в университете, успешная карьера, семья. Всего восемнадцать. Что за возраст?       Приглашенные на поминки родственники и близкие семьи, стоя и сидя сплоченными группами по пять-шесть человек, переговаривались между собой вполголоса; Курапика замечал, как многие из них поглядывали в его сторону, наверняка задаваясь вопросом, каким ветром его сюда занесло.       Пока Хиде был занят разговором с каким-то мужчиной в углу гостиной, Курапика ходил туда-сюда, околачиваясь между коридором и столовой, пока не увидел Асму. У неё были красные опухшие глаза, но она не плакала. Казалось, она стискивает зубы, словно ожидая, когда минует какая-то ужасная боль. В церкви и на кладбище женщина выглядела так, словно едва держалась на ногах от горя, а сейчас неустанной тенью перемещалась по квартире с подносом, подходя то к одному человеку, то к другому, предлагая то чай, то кусок пирога, то ещё что-то, отказываясь от предложений присесть и отдохнуть, словно если остановиться, то случится что-то плохое.       Заметив его, Асма подозвала мужа и, что-то сказав, отдала ему поднос, после чего взглядом выразила просьбу последовать за ней на кухню.        Прикрыв не до конца дверь, женщина, не опуская ладонь с ручки, пробормотала — то ли себе, то ли ему: — Не могу больше слышать соболезнования. Лучше бы молчали. — повернувшись, Асма осмотрела его. Когда она снова заговорила, её голос смягчился. — Садись за стол. Я погрею тебе кацудон. — Спасибо, но я не… — Поешь, и я буду спокойна, что ты ходишь не голодный. Наверняка с утра во рту не было ни крошки. — Я ел крекеры. — Крекеры! — коротенький смешок. — Ты как Тоя. «Мам, я не голоден», «Мам, я поел», а сам поел крекеры да «Шпеци», мол, так быстрей. — Курапика замер; она говорила так, словно Тоя все еще жив. Посмотрев на него, Асма покачала головой, — Только посмотри на себя — такой красивый мальчик, а худой как щепка. Горячая еда — вот что нужно.       Курапика отвел взгляд, скрывая свою неловкость, поднял руку, убрал с глаз отросшую челку. — Вы уделяете мне слишком много внимания. У меня все в порядке. Правда. — А если поешь как следует, станет еще лучше, — возразила она, похлопывая его по руке, поднимается из-за стола и принимается суетиться на кухне: подходит к холодильнику, вытаскивает контейнер с рисом и курицей, достает из шкафа тарелку, накладывает в неё щедрую порцию. Он не хочет есть, у него нет аппетита, но он сдается и предлагает все, чем располагал: благодарность, нелюдимость и неловкость.       Курапика сжал губы, стиснул руку, лежащую на столе, в кулак. Он колеблется, не зная, будет ли это уместно. Что вообще уместно с тем, у кого мир рухнул? И хоть кому как не ему знать о том, какие чувства испытывает сейчас эта женщина, сполна хлебнувшая за жизнь горя, его все равно сковало молчанием. Он чувствует, как от напряжения под пиджаком и рубашкой обливается потом, пытаясь найти слова, которые следует сказать, что сделать. Стоя в лесу, пока вокруг трупов его соклановцев суетились полицейские, он желал, чтобы все оставили его в покое, чтобы мир заглох и никто к нему не прикасался, пресного, невзрачного существования, в котором даже желание покончить с жизнью не вызывает никаких эмоций. Но потом вспомнил, как в церкви Асма хваталась за детей, как цепляются за руку утопающие, желающие на грани жизни и смерти только одного — выжить.       Поставив тарелку с едой и чашку на стол, Асма прикоснулась ладонью к его затылку. Взяв вилку, Курапика принялся за еду, особо не чувствуя её вкуса, скорее её консистенцию: свинина была мягкой, сочный мясной сок растекался во рту, сухарная крошка с приправами похрустывала на зубах, рис в соевом соусе с мисо был нежным и солоноватым, как и жареное яйцо, выложенное на отбивной. Пока он ел, Асма мыла посуду, горой возвышавшуюся в раковине, видимо, после гостей. Курапика предложил помощь, но в ответ на него цыкнули и сказали не выходить из-за стола, пока тарелка не будет пустой.       Заталкивая в себя еду, Курапика не мог придти к решению, говорить ли ему о том, что Пейт мёртв. Трусоватая часть его натуры, большая часть времени задавленная той, у которой рот не закрывался, не хотела, чтобы женщина смотрела на него, как на убийцу, которым он, в сущности, и был. Это было совершенно нелогично. Желание было настолько глупым, странным и неправильным, что он сам себе отказывался признаться в нём. Оно влияло на его отношения с Леорио и Сенрицу в те моменты, когда нужно было быть с ними искренним — вместо этого он выбирал либо лгать, либо умалчивать. Поэтому Леорио не знал ничего о том, чем он занимается в организации Ностраде, не знал о том, как он охотится за хозяевами алых глаз; Сенрицу имела о последнем очень туманное представление, но наверняка догадывалась, что он не просто приходит, забирает их и уходит. Они не знали о тетради, ведь взглянув, сразу бы поняли, что это не просто тетрадь, которая хранит в себе сведения о преступлениях Рёдана, которые он собирал на протяжении нескольких лет, а настоящий сборник ненависти с фотографиями из полицейских архивов, наглядно демонстрирующих их бесчеловечную жестокость, которой он подпитывался.       Ещё он думал о том, нужно ли вообще Асме знать правду. Понятно, что она будет в ужасе, но, по крайней мере, будет знать, что душегубу воздалось по заслугам. Не будь Курапика собой, и кто-то другой стёр бы Гёней Рёдан с лица земли, то он бы хотел об этом знать. С другой же сознавал, что у них с ней разные взгляды на справедливость и наказание, и то, в чем он собирается признаться, скорее всего, причинит ей боль. — Спасибо. Это было очень вкусно. — сказал Курапика, когда доел (несмотря на отсутствие аппетита, выскреб тарелку дочиста). После паузы он продолжил. — Я хочу вам кое-что сказать. И вам лучше сесть.       Асма села на стул, обхватив сжатую в ладонь другой ладонью перед собой. Но вместо того, чтобы сказать что-то, просто глядела на него с легкой тревогой и ждала. Для Курапики это был новый, непознанный опыт — признаваться кому-то в том, что он убил человека, который не носил на себе татуировку Паука.       Положив руку на стол, Курапика повернулся, чтобы быть к ней лицом к лицу, на секунду прикрыл глаза, открыл их снова, и заговорил: — Я полагаю, вам следует знать, что человек, который убил вашего сына, мертв. Я знаю, что это не вернет его вам, но вы не будете жить с мыслью, что в то время, как Тойя лежит в гробу, его убийца благополучно продолжает жрать, спать и гадить. — Курапика осёкся, поняв, что переборщил. — Прошу прощения.        Асма потрясено уставилась на него. Вид у неё был такой, словно он её ударил. Оторопь. Замешательство. А потом — осознание. Быстрее, чем он ожидал. — Ты убил его?       Он качнул головой. Молча. — Его звали…       Курапика не успевает закончить — Асма зажимает ему рот, заставляя замолчать. — Я не хочу знать. Прошу тебя.        Голос, доносящийся из впалой груди, дрожал. Он кивнул. Ладонь опускается вниз. Потухший взгляд женщины мечется по кухне, как ему казалось, только чтобы не смотреть ему в лицо. Курапика ловит своё размытое отражение в чашке — от дыхания оно подергивается, черты лица различаются с трудом, но ореол сияния в виде отчётливой каймы из лампы у него над головой не исчезает. Когда он поднимает его, то видит на её щеках слёзы. — Послушайте. — Курапика подвигается на стуле, пытаясь поймать её взгляд, и ему это удается. — Никто из них ни стоит ваших слёз. Они получили то, что заслужили, и больше никому не навредят. Не жалейте об их смерти. — Я жалею о том, что тебе пришлось их убить. — Мне не пришлось. Я сам этого хотел. — Асма продолжала смотреть на него с неверием. Её непоколебимая уверенность в том, что он хороший, его пугала. — Я сделал это, не потому что у меня не было выбора… Хотя, наверное не было отчасти. У Готфрида половина полиции Эрдингера в кармане, я не стал бы рисковать, надеясь на то, что ублюдку не помогут выйти из тюрьмы. Если я намерен посадить кого-то, то я рассчитываю на то, что они никогда оттуда не выйдут. У меня не было этой гарантии. Но я не буду вам врать, говоря, что это обстоятельства меня вынудили убить его, потому что это не так.       Асма взглянула на него безмолвным призраком. В резком свете лампы лицо Курапики казалось осунувшимся. — Как ты себя чувствуешь? — спросила его Асма.       Изогнув бровь, Курапика вскинул взгляд на женщину — уж не ей-то этот вопрос задавать. — Ничего. Сойдет. — А по правде? — Недавно я был убежден, что есть люди настолько плохие, что когда убиваешь их, тебе будет хорошо. Как выяснилось, это неправда. Но я не жалею, о том, что сделал, что он мёртв. — Курапика… — Асма сглотнула, и спросила сдавленно: — Как ты его нашел? — Парень, который был с Тоей в тот вечер, запомнил его, и так его сумели найти. Когда они прибежали на крик Ифей, ублюдок запаниковал — боялся, что те поднимут шум и будут звать на помощь. Когда Тоя вытащил нож, видимо, у него сорвало крышу, он запаниковал и выстрелил. — То есть… Он… он просто испугался ножа? Если бы не нож, он бы не достал пистолет, не… — Не делайте этого, — ледяным тоном перебил Курапика, — Не смейте лишать его вины. Пейт сделал свой выбор, он выстрелил в Тою, он убил его, когда для этого не было ни одной причины, кроме его желания спасти свою шкуру.       Маленькая кухонька погружается в молчание. Висящая с потолка люстра рассеивает по ней тёплый свет цвета свечного воска. Его начинает подташнивать. Он не хочет говорить о Пейте, не хочет вспоминать о том, что вчера делал с ним на свиноферме, но этого не стереть из памяти, ему придется жить с этим, как и с тем, что делал с другими. Не сказать, что его чувства после каждого его убийства как-то сильно различались — по большей части, они состояли из отвращения. Когда они испускали свои последние вздохи, кроме него он особо больше ничего не чувствовал. Он не находил в себе ни вины, ни сожалений. Внутри — тишина, как в пустом зале. Эта тишина, вроде как, слегка его тревожила, но вскоре Курапика заставлял себя забыть о ней, как о неприятности, с которой покончено, и он никогда не признается, что жалеет, что ни одна смерть не принесла ему того удовольствия, которого он ждал, на которое втайне надеялся. Ничего, кроме отвращения и гадливости, он не испытывал, когда стоял, с ног до головы в крови, над ещё не остывшими трупом. Он помнит, как его тело содрогнулось, будто хотело сбросить с себя что-то омерзительное, помнил, как ему хотелось уйти, оставив труп посреди каньона, не похоронив, чтобы Рёдан нашли его, как он нашел изуродованные и безглазые трупы своих соплеменников в лесу, брошенные, как падаль. Но в итоге, сдавленно выругавшись, он взял лопату и закопал Увогина, потому что тогда ещё мнил себя выше, благороднее…        Пожалуй, он чересчур занимается самоанализом — человеку с его целями это только мешает. С другой стороны, без него вряд ли он сохранил бы до сих пор здравый рассудок и смог оставаться собой настолько, насколько пока получается.        Курапика переводит взгляд на Асму. Он хочет уйти, и не хочет уходить; он хочет, чтобы его прогнали, выставили за порог, чтобы вошел её муж и сказал, что он чересчур задержался в их доме, что его визит окончен, что ему пора за порог, и лучше бы в принципе он оставил их семью в покое.        Асма ловит на себе его внимательный взгляд, убирает руки со стола и выпрямляется. — Не знаю, зачем я тебя об этом спрашиваю… — прозвучало надтреснутым голосом. — Видит Бог, я желала этому человеку смерти, но я не хотела, чтобы тем, кто отнимет его жизнь, был ты, чтобы ты взваливал на себя такой тяжкий грех. Я должна быть благодарна, но думаю только о том, что должна просить прощение.        Курапика понятие не имел, как ему реагировать на сказанное, и с недоумением ответил: — Не понимаю, за что вам извиняться. Послушайте, я не ждал, что вы будете радоваться чужой смерти, и уж точно не ждал, что вы будете меня благодарить за то, что я прикончил убийцу вашего сына. Я знал, что делал.        Может, он не был столь же проницателен, как Исаги, но Курапика отчётливо видел, какие противоречивые чувства гложат женщину. Её взгляд выражал неподдельную муку. Её сын отомщен, но осознание этого, как Курапика и ожидал, не принесло ей облегчения ни на йоту, а наоборот, заставило страдать ещё сильнее из-за своей доброты и сострадания. Его это изумляло. Для него стало открытием, как сердца некоторых людей, переживших в своей жизни ад, вопреки всему сохранили милосердие, такие, как эта женщина, как Леорио, как Сенрицу, которые продолжают дарить добро людям, даже когда жизнь была к ним несправедлива, те, кто несет свет, несмотря на собственные тени.        Курапика хмурится, становясь серьезным. — Послушайте, Асма. Я пришел не только для того, чтобы сказать вам об этом.        Он достает из внутреннего кармана пиджака другой конверт и кладет его на стол. — В этом конверте чек. Возьмите его и уезжайте из Ренгео как можно скорее. Лучше завтра же. — Я же сказала… — Это мои деньги. Не Исаги. К чёрту её. Но скоро здесь будет небезопасно. Уезжайте отсюда, хотя бы на время, на несколько недель. — Что ты имеешь ввиду? Что значит «небезопасно»? — Готфрид Ратнер. Это он за всем стоит. Люди, убившие Тою, и те, что схватили Ифей, работают на него.        Увидев её шок, Курапика продолжил сдержанным, собранным тоном — тоном, застегнутым на все пуговицы. — Я понимаю, что в это трудно поверить, но я говорю вам правду. Готфрид управляет огромной преступной сетью в Эрдингере, которая занимается продажей наркотиков, проституцией, торговлей людьми и финансовым мошенничеством. У меня пока что нет доказательств, но я уверен, что всю прибыль он отмывает через «Райнфельдт Групп» и свои строительные проекты. В его руках политики, чьи избирательные компании он финансирует, полицейские чины и много влиятельных лиц в городе на руководящих должностях, которые обеспечивают ему защиту, а кое-кто из них с ним в доле.        В соседней комнате взвизгнул ребёнок, после чего послышался удар — упал сам или снес что-то на пути. — Откуда… — голос Асмы от волнения осип. — Откуда тебе обо всем этом известно? — Не важно. Суть в том, что Готфрид хочет присвоить себе всю землю в Готгатан под «Новый Эрдингер». Как только это случится, вы останетесь без крыши над головой, и это, судя по всему, произойдет совсем скоро. Судиться с Готфридом бесполезно, вы и сами должны это понимать, но его нужно остановить. — Остановить в смысле?…       Последовала пауза.       Курапика откашлялся. Теперь Асма выглядела совершенно дезориентированной. Курапика видел, что она пытается осмыслить услышанное и как-то уложить в своей голове. Он терпеливо хранил молчание. Нельзя было требовать от неё многого.       Асма накрыла его руку, сжала, после чего придвинула к нему конверт. — Спасибо тебе за всё, но деньги оставь себе. Я их не приму.        Курапика нахмурился. — Кажется, я плохо вам растолковал, насколько в Ренгео скоро станет небезопасно. То, что сейчас происходит в Ренгео, это начало. Не на следующей неделе, так через месяц вы потеряете дом. Если вас это не убеждает, то подумайте об Ифей. Ваша дочь стала свидетелем дел, которые проворачивает Готфрид с помощью организованной преступности. Она — свидетель. Как по-вашему, как скоро за ней придут другие, чтобы избавиться от неё? Или закончить начатое? — Курапика говорил отрывисто, чеканя слова. — Знаете, куда её собирались увезти на корабле вместе с другими девушками с пристани? В Вергерос. Полагаю, нам с вами понятно кому и для каких целей их бы там продали. Если бы мы не оказались в тот вечер на пристани, то вы бы её больше никогда в жизни не увидели. Опасность никуда не делась, и не денется. А другие члены вашей семьи? Думаете, их не посчитают угрозой?        После этих слов Асма, быстро заморгав, выпрямилась и, казалось, не могла выдавить ни слова от замешательства. — Я… — сглотнув. — Я поняла… Я поняла тебя. Но мне… Позволь… Мне нужно поговорить с Саватари. — Конечно. — Курапика кивнул. — Понимаю.       Асма скользнула взглядом от его лица к шее. — Ты носишь его?        Курапика дотронулся до ворота рубашки, за которым нащупал тонкую бечевку. — Да… Кхм. Ради вас. — Надеюсь, когда-нибудь ты будешь носить его ради себя. — Может. Как только мы с Богом найдем взаимопонимание. — Тебе не нужно его понимать. Пойми только то, что там, где ты не можешь, Он может, поэтому перепоручи это ему. — Богу, как я его понимаю? — Как ты его не понимаешь. Курапика отхлебнул чай. Ему пришла в голову мысль, что его отношения с Богом были также сложны, как с Исаги. Если подумать, есть между ними что-то общее — своенравные, беспощадные существа, которые не допускают какого-либо понимания себя. — Я предпочитаю брать всё в свои руки, ни на кого не надеяться и рассчитывать только на себя. — Всё время спрашиваю себя, как Господь позволил этому случится? — проговорила женщина, не говоря ни с ним, ни с собой, а с кем-то, перед кем вставала на колени каждый вечер, молясь за то, что досталось ценой всех испытаний, выпавших ей судьбой. — Почему Тоя, за что ему такая смерть. Осталась только вера, что таков Его замысел. Все время молюсь, надеюсь, что Он заговорит со мной, даст мне ответы… Но я их не узнаю, не так ли?        На лбу между бровями была проложена складка, как будто в ней был сконцентрирован весь ее жизненный опыт, говоривший ей, что не бывает безоблачного счастья — в жизни рано или поздно ему приходит конец. — Не знаю. Я давно перестал спрашивать Бога, какие у него мысли на этот счёт. Как там говорят? «Пути Господни неисповедимы»? — Курапика слышит в своём голосе язвительные интонации, и замолкает. Тьфу ты! Не хватало еще подцепить чью-то манеру высмеивать высшие силы. Говорят, строже всего человек относится к Богу, который совершил, по его мнению, ошибку. Но можно подумать, Бог не способен грешить — не смеет грешить.       Большинство людей не хотят верить в худшее. «Невозможно! Только не это! Такого не могло произойти!» — думают они. Он же, когда что-то случалось или шло не по плану, всегда представлял себе худшее, самый немыслимый из всех исход событий. Когда Рёдан схватили Гона и Киллуа, Курапика в мгновение ока принялся просчитывать все шаги, которые приведут к тому, что они останутся целыми и невредимыми. И в то же время другая часть сознания примиряла его с вероятностью их смерти, и того, что в случае провала он их больше не увидит, но знание, что Куроро Люцифер сидел возле него, закованный в цепи, и в любой момент он может размозжить ему голову, прибавляла ему уверенности. Пока Неон лежит в больнице, Курапика уже не один десяток раз воспроизвел в своей голове пышные похороны, утопающее в розах надгробие, как гроб с телом хоронят в землю, убитую, стенающую от горя Элизу. Гейне был вычислен и устранен, с чем он мог себя поздравить и с наслаждением смаковать этот факт, однако опасность, что Неон не выживет, никуда не делась. А что делать тем, кто бессилен, кому нечем утешиться? Мириться с обстоятельствами? Кто за них заступиться? — Мы учим детей, как жить в этом мире, заботиться о себе, делаем всё, чтобы помочь им выжить. Но этих стараний, очевидно, недостаточно. — Вы понимаете, что говоря эти слова, вы снимаете часть вины с тех, кто действительно виновен? По-вашему, это справедливо? — жёстко сказал Курапика. — Послушайте…— он умолк ненадолго, чтобы подобрать слова. А потом подумал: да пошло оно всё. — Я с двенадцати лет учился выживать сам по себе, зная, что никто не придёт мне на помощь. Бывали дни, когда я был почти уверен, что не дотяну и до завтра. Но если бы мои родители боялись того, что я не справлюсь со всем, что меня ждёт во внешнем мире, я был бы уже давным-давно мёртв. Я не преувеличиваю. Именно так.        Асма не сводила с него глаз, словно в ожидании, что он скажет ещё что-то, но Курапика сглотнул и отвернулся. Во рту дурной привкус. То, что вихрилось в мыслях, нельзя было сформулировать — годы скитальчества, переезды из штата в штат, из города в город, нигде нельзя осесть, задержаться дольше положенного, потому что придут наёмники, они всегда приходят, рюкзак всегда собран, чтобы схватить и сорваться с места; вымышленные имена, поддельные документы, ловишь взгляды прохожих, ешь консервы и учишься штопать одежду, бережешь каждый дзени, потому что всё уходит на плату за крупицы сведений о Гёден Рёдан, но большинство из них по итогу окажется пустышками. Но Курапика ни разу не опускался до того, чтобы нянчиться с собой — у него и мысли не возникало пожалеть себя или волноваться о комфорте, потому что ни то, ни другое не имело значения: его жизненные настройки были установлены на то, чтобы обеспечить удовлетворение базовых потребностей и собственной безопасности. Он должен был сделать всё, чтобы выжить до исполнения цели, какие бы средства для этого не потребовались.       У всего не было общего вывода, как и смысла его подводить, хотя внутри себя он его знал, только не произносил вслух — они придавали смысл его боли, как и тому, к чему, в закономерном итоге эта боль его приведет. Желание человека жить зависит от того, готов ли он вселить в свои собственные действия смысл, и Курапика был ярым приверженцем этой теории — его существование просто обязано иметь смысл, иначе оно будет напрасным. И всё же было кое-что, чему Курапика, как не старался, по прошествии шести лет не придал смысл.        Наконец, Курапика помотал головой, прояснить мысли. — Что? — То, что случилось с вашими детьми, не ваша вина. Но потом понял, что говорить об этом глупо. И неуместно. Как будто вас это утешит. — Ты прав. Не утешит. Но в то, что говоришь ты, я готова поверить. Не знаю, имеет ли для тебя значение, но это незаметно. — Простите? — не понял он. — В каком аду ты живешь. Другие люди и не догадываются, правда? Я и сама бы не догадалась, если бы мы с тобой не поговорили в прошлый раз. — Обычно я не столь откровенен. — Верю. — Поэтому вы предложили мне пойти на мессу? Хотели выгнать из меня бесов? — криво усмехнулся Курапика и поморщился — так неуместно это прозвучало. Эти люди собирались отмечать сегодня Пасху, но вместо этого были вынуждены хоронить своего ребёнка. Молодец, Курапика. Такт на высшем уровне. — Извините меня. Я не должен был позволять себе шутить, в то время как… Когда вы… — Когда я похоронила своего сына.       Холодильник всхрапнул и загудел с большей громкостью. Безжалостно и прямо до боли. Как удар по голове. Никаких обиняков — констатация, в то время как он плясал вокруг страшной беды, выбирая, какие слова выставят её в более деликатном свете.       Горло ходило ходуном. Наконец, пересилив себя, он сказал: — Мне, наверное, лучше уйти… Вы только что похоронили сына, а я тут… Извините. — прохрипел Курапика скороговоркой, но едва успел подняться со стула, как был остановлен ладонью, ухватившей его за запястье. Чёрные глаза на смуглом, изможденном лице блестели, как гишеры. Вздрогнув, он вскинув взгляд. — Останься. Всё хорошо. — Асма вымученно улыбнулась, но улыбка продержалась на её лице всего несколько секунд прежде, чем уголки рта горестно дрогнули, опустились вниз, не в силах её держать. — Не нужно убегать.        Поколебавшись, Курапика опускается обратно на стул, садится на край, будто для того, чтобы иметь возможность в любой момент выскочить из комнаты и исчезнуть из жизни обитателей этого дома. — Что произошло с твоей семьей? — Их убили. Шесть лет назад. Мне было двенадцать. — отвечает он, перемещая взгляд на баллоны с газом, стоящие возле плиты. — Я из клана Курута. Члены моей семьи обладали одной особенностью, которая привлекала охотников за головами. Это наши глаза, которые под влиянием сильных эмоций меняют цвет — они становятся алыми и считаются ценным трофеем на чёрном рынке и стоят баснословных денег, не меньше миллиарда, поэтому мой клан сотни лет жил в изоляции. Шесть лет назад их всех перебили, и забрали глазные яблоки. Теперь я ищу тех, кто это сделал, чтобы заставить заплатить за содеянное, и тех, кто владеет глазами моих соплеменников. — Господи… — Асма закрыла рот ладонью, глаза вновь заблестели, в них был шок и ужас. — Я сожалею… Ох, мне очень жаль. Я соболезную. Твои родители тоже?… Бедный мальчик. — Он помотал головой. Зря. От этого утихшая было боль снова вгрызлась ему в голову. — Но как ты сумел выжить? — Случайно, — сказал Курапика. Именно так. — Хотел узнать, каков внешний мир, и ушел из деревни. Их убили через шесть недель после этого. Я путешествовал по Сагельте, когда это случилось. Узнал по телевизору. Зашёл в лавку, купить чай, чтобы погреться, ну и… — Из него вырвалась усмешка, похожа на всхрип. — Я бросил их ради того чтобы увидеть, что за пределами леса. Мне было тесно в нашей деревне, я мечтал о приключениях… Начитался глупых книг, и решил во что бы то ни стало обязан вырваться и доказать, что имею право жить, как все люди, что мы не должны бояться и прятаться до конца своих дней. Не знаю, о чем я думал… Дурак был.       Первые недели, покинув деревню Курута, Курапика пребывал в ошалелом восторге, только и думая: «Так я себе всегда это представлял. Вот именно так я себе всё и представлял», начисто позабыв обо всех предостережениях, которые взрослые пытались вложить ему в голову. Старейшина твердил и твердил ему, что внешний мир вовсе не такой, каким он себе его воображает, будто он наивный ребенок, решивший пойти на войну. «Если хочешь жить с закрытыми глазами, хотя бы слушай, что я тебе говорю!» — снова и снова звучат его слова, точно хор в греческой трагедии. Но Курапика отмахивался от стариковских назиданий, из-за чего, впоследствии, ему пришлось набивать мозоли и испытать всё, о чем его предупреждали, на собственной шкуре.       Иоан, глава девятая, стих двадцать пятый: «Я был слеп, а теперь я вижу». — У тебя вся жизнь впереди. Еще успеешь все узнать. — Боюсь, мое будущее слишком коротко для далеко идущих планов. — произнес Курапика. — Прошло больше шести лет, но мне только гаже от него, от дерьма, которое происходит вокруг, от людей, которых я встречаю. Не от всех, но их меньше, этих людей, честных, порядочных, но почему-то именно они страдают больше всех, будто кто-то то ли наказывает их за неравнодушие, то ли проверяет на прочность. Теперь кажется, живя в этом мире практически нет шансов не убить человечность. — он замолкает. — Есть кое-что, о чём я не жалею… Но, по правде говоря, я бы уже давным-давно с большой радостью собрал вещи и вернулся.       Курапика представил себе, как возвращается в родной лес, намыкавшись, словно потерявшаяся собачонка. Но ему некуда было идти, потому что все, что осталось от его дома — сгоревшие, заброшенные руины и кладбище. Порой в нём поднималось нечто мизантропическое, когда его до тошноты мутит от всего мира во всех его проявлениях, от всех людей, его населявших. Он знал, с чего это началось — все это имело какое-то отношение к тому бессильному гневу, который Курапика испытывал после смерти Джиро. Он ненавидел внешний мир, но в то же время, полюбив его однажды, уже не мог его разлюбить. Бывали дни, когда ему снились сны о маршруте на карте, по которому готовился отправиться в путешествие, подобно алкоголику, который каждую ночь мечтает о том, как пойдет в бар и будет хлестать спиртное, пока от пота не понесет винищем.        И в эти дни было особенно туго.        Внутри него до сих пор сидело что-то, что мешало ему до конца принять нынешнюю реальность, отбросить весь эгоизм и желания, в том числе и те, что много лет назад потянули его в мир. Он ощущал себя пазлом, в котором не сходятся детали. И казалось, что никогда они не сойдутся.       Он уставился пустыми глазами мимо женщины на стену за ее головой и снова подумал: с этим уже ничего не поделаешь. — Чего тебе не хватало, раз ты ушел? — Не знаю. — А сейчас чего не хватает? — Не знаю. — сказал Курапика, отвернувшись, хотя прекрасно знал ответ.       Женщина смотрела на него сочувствием. Чутье говорило ей, что чего-то слишком много в этом юноше и что от этого он не будет счастлив.       Он почувствовал прикосновение к своему лицу, которое повернули к себе, и дернулся, как паук; Асма притворилась, что ничего не было — и вдруг спросила: — Я напоминаю тебе мать?       Его кишки свернулись в узел. Курапика почувствовал накатившую волну стыда и в течение секунды был готов снова вскочить, чтобы убежать, как в детстве избегал неприятных разговоров молчанием. Он не помнил, откуда это взялось и в какой момент вошло в привычку — скажет одно-два слова, потом захлопнется и уйдет в себя. Молчать как грызть ногти — знаешь, что нельзя, но не можешь заставить себя прекратить. После встречи с Ренджи его молчание достигло какого-то апогея. Потом, когда он заговорил, мама надеялась, что испытав облегчение, он станет более открытым, будет больше делиться своими чувствами, переживаниями. Нет, не стал. — Прошу прощения… Я не хотел вас смущать. — выдавил из себя Курапика через силу. — Тебе не за что просить прощения, милый, это ни к чему, ты уж мне поверь, пожалуйста. — сказала женщина, правильно истолковав отсутствие ответа, но Курапика сидел на стуле, не отрывал взгляд от стола и сгорал со стыда. — Я вижу перед собой ребёнка, который очень сильно любил своих родителей, а те любили его не меньше, поэтому он понимает, как больно тем и другим, когда они друг друга теряют. — губы Асмы дрогнули в улыбке. Курапика ощутил, как что-то внутри сжалось. — Позволь, я угадаю — родительский любимчик. — Что? — Ты в детстве. У тебя нет братьев и сестер? — Нет. — Единственный ребенок. Могу только представить, какой ты был для них отрадой. — сказала она. — Это только мое предположение. Многие дети, когда одни в семье, всегда втайне надеются, что кто-то возьмет на себя ответственность — из-за того, что ни с кем не нужно было делить родительскую заботу. Привыкли, что их опекают, всё внимание достается только им. Но в тебе этого нет. — Полагаю, это к лучшему. — проговорил Курапика, но Асма покачала головой, не соглашаясь. — Плохо, когда в жизни нет опоры. На кого детям опереться, искать защиты, как не у своей семьи?       Поблуждав по столу, взгляд Курапики уперся в голую стену, в то время как его сознание переместилось в другое время и в другое место — в последний день перед тем, как он, оседлав Фусо, покинул деревню. Тот день он запомнил лучше прочих, как все люди запоминают последние хорошие дни перед тем, как случается что-то, что разделяет их жизнь на До и После, трагедия, которая проводит несмываемую чёрту. И бывало так, что всполохи воспоминаний казались обрывками сна, как будто бы ничего этого на самом деле и не было. Как сон во сне. Только для Курапики реальнее этого больше не было ничего.        Стоял ноябрь. Накануне пошёл первый снег, который кружился в воздухе метелью весь день и всю ночь, сопровождаемый завываниями ветра. К утру стекла окон от мороза были покрыты инеем, но холод Курапику не тревожил. Под двумя стегаными одеялами ему было тепло, как кипятку в чайнике. Откинув одеяла, Курапика встал с кровати, вздрогнув, когда теплые пальцы ног коснулись ледяного пола, и на цыпочках подошел к окну. Выглянув в окно, он увидел мир, лишенный острых углов, ослепительно-белый, мерцающий на солнце. Снег ещё сыпал — слышно было, как тот шуршит о стекло обращенного к северу окна — но уже гораздо тише. Крыши домов покрывали снежные шапки, из дымоходов растопленных каминов ввысь поднимался чад. Глядя на то, как Харбард, укутанный по уши, в снегоступах пробирался сквозь сугробы, высоко задирая ноги, ведя за собой выводок детёнышей дронтов, Курапика озабоченно размышлял, не придется ли ему переносить путешествие из-за того, сколько навалило снега — Фусо, конечно, взрослый и крупный дронт, но даже ему будет тяжело продираться по снегу такой толщины. Но, к счастью, ближе к полудню снегопад прекратился, а к вечеру сугробы заметно подтаяли.       Как только Курапика сообщил родителям день отъезда, те решили устроить прощальный ужин, и вот уже дом был полон гостей. Курапика сидел за столом на кухне с учебником алгебры Вардена. Вдруг взмывает над общим гамом капризный, недовольный голос тётки Маргрет, которая металась между кухней и столовой, и смех его мамы — та обожала её поддразнивать. Обладая саркастическим складом ума и склонностью к крепким выражениям, тётя совершенно не умела вести хозяйство и умудрялась испортить любое блюдо, за которое бралась, и поэтому частенько захаживала к ним под различными предлогами, чтобы поесть — жена-то её кузена готовила отменно. «Эли, хватит уже кормить эту нахлебницу» — каждый раз ворчал отец, но никогда её не прогонял. Пока Эва и тётя Маргарет (как получалось), хлопотали с готовкой, помогая маме, а дедушка Фаррен с Люсьеном передвигали стол, чтобы всем было место, учитель Бартош в гостиной объяснял Пайро устройство йо-йо и показывал различные трюки. Эва с улыбкой поглядывала на них из кухни, за которой скрывалась едва уловимая печаль. Они оба питали слабость к осиротевшему Пайро. Бросив взгляд на неё, Курапика тогда подумал, что ей грустно от того, что они очень хотят детей, но не могут их иметь. — Посмотри, как там пирог, готов? — крикнула мама Эве, бодро и с бойкой решительностью вытирая испачканные в муке руки об передник. — Почти, — ответила та, склоняясь к печи. — Ещё чуть-чуть, буквально пару минут. — Я его сама выну. Поможешь расставить тарелки? — Курапика! — грозно позвала его тётка. — Позови отца, пора садиться за стол! — Ухумф, — пыхтит он, не отрываясь от сложного, но безумно интересного уравнения, над которым бился с прошлой недели, однако, кажется, был близок к его решению. С самого утра он сидел с задачником, и с большой неохотой выпускал его из рук, когда кто-то из членов семьи звал его для поручения. Курапика столкнулся с тем же, с чем и все увлеченные математикой люди — влюбляясь в задачу, нельзя успокоиться, пока её не решишь, и такой подход чаще всего дает блестящий результат. — Не «Ухумф», а прямо сейчас. — сказала тётка, проворачиваясь к нему с тряпкой, свирепо сводит брови: — Курапика! Ну-ка, быстро! — Щас, щас… — Не отвлекай его, Маргрет. Разве не видишь, тут вовсю кипит наука. — забросив полотенце на плечо, мама утерла пот со лба кистью, заглянула ему через плечо в сшитые меж собой наподобие тетради пергаментные листы, исписанные цифрами и знаками вычислений, — Ну что, юный Эпштейн, как успехи? На пороге великого открытия? — Это всего лишь уравнение, мам. И кстати, не Эпштейн, а Эйнштейн. — поправил её Курапика, не отрываясь от работы. — Мог бы и не придираться, я из этих твоих ученых только Эйнштейна и знаю. — Почти… Закончил… Готово!       Курапика вывел ответ, проверил решение по алгоритму учителя Бартоша. Убедившись, что уравнение решено верно, он чуть отклонился, любуясь его изяществом и испытывая удовлетворение от проделанной работы. Это все равно что написать картину, отойти, посмотреть и сказать: «Идеально!» — Ну всё, Эйнштейн, а теперь беги.        Отложив учебник с тетрадью, Курапика побежал в коридор, по дороге подмигнув Пайро, который вовсю осваивал техники трюков с йо-йо, натянул на себя ботинки, попрыгав сперва на одной ноге, потом на другой, наверх — куртку и выскочил на улицу.        Когда Курапика вышел во двор, то услышал свист рассекаемого воздуха и следом — короткий, сухой звук; это отец колол дрова. У широкого, мощного дубового пня, на котором под лезвием топора с хрустом ломались толстые бревна, по его подсчетам, валялось несколько дюжин полений. Пень стоял возле пристроенного к дому сарая, где хранились не только бревна, но все для охоты: на стенах висели луки и арбалеты, которые тот вырезал из дерева сам, стрелы и колчаны, сложенные в ящики необработанные бруски и композиты сосны, кедра и клёна для будущего оружия и стрел, на рабочем столе — инструменты для выравнивания, калибровки, установки наконечника, хвостовика и оперения. На станке натянуты льняные и пеньковые нити, которые в будущем станут тетивой, а на столике по соседству, рядом с газовой горелкой, лежали скрученные сухожилия и сыромятная лосиная кожа — в непредвиденных ситуациях для тетивы может использоваться почти любое волокно. — Пап, стол почти накрыт. — Что, уже? — отец опустил топор, вогнав лезвие в пень и вытер покрытый испариной лоб; он ушёл во двор почти час назад, но не выглядел прямо уж особо запыхавшимся. — Как время-то пролетело… Помоги-ка сложить дрова. — Ага, сейчас.        Подхватив несколько бревнышек, Курапика зашёл за ним в сарай и сложил у стены к тем, что лежали: того запаса, что у них теперь есть, хватит на то, чтобы топить дом целую неделю. Они занесли все дрова за четыре ходки. Щёки у него пощипывало от холода, хотя во дворе он был всего ничего. Бросив последние поленья, Курапика стал активно дуть на замершие пальцы и растирать их — в сарае было потеплее, но не намного, и отец зажег газовую горелку, чтобы он отогрел руки. — Завтра, кажется, будет ясная погода, — сняв перчатки, сказал отец, вглядываясь в горизонт. — И потеплее стало, вам с Фусо будет проще добираться до границы. — Я надеюсь. Люсьен говорит, снегопада быть не должно. — отозвался Курапика, ощущая, как покалывает ладони, к которым возвращалось тепло. Отец подошел к одному из арбалетов, с которым ходил на охоту зимой чаще всего: упругий, прочный, с корпусом, вырезанным из ясеня, и прикладом из орехового дерева. Вид у него был задумчивый. Курапика гадал, возьмет тот его или нет. — Когда-то ты хотел стать охотником, как я, помнишь? — сказал отец, проворачиваясь к нему, — Тогда я был уверен, что научив тебя всему, что знаю, все эти арбалеты, луки и стрелы будут твоими.        Курапика тронул себя за ухо с сережкой, чувствуя под пальцами выпуклость шрама. Месяц назад Фусо порвал ему мочку вместе с серьгой; он целую вечность искал среди сена по всему стойлу, и думал, что вообще никогда её не найдет, пока не увидел, что та зацепилась за сбрую. — Ты разочарован, что я не пойду по твоим стопам?       Отец, посмеиваясь, качает головой. — Нет, я не разочарован, Курапика. Но всё же, признаюсь, я немного расстроен. У моего сына есть все задатки, чтобы стать хорошим охотником, но судьба распорядилась так, что он решил покорить внешний мир. — По-твоему, это хорошо или плохо? — спросил Курапика, и поймал взгляд отца. — Чудной ты задал вопрос. Уж не знаю, что тебе на него ответить — это ты сам должен нам сказать, когда вернешься домой. Идём.       Они вернулись в дом и, сняв одежду, пошли на кухню. В платье с узором барвинок мама выглядела восхитительно: раскрасневшиеся щеки от жара печки, карие глаза светились. Её волосы сверкали, как золотое руно, посланного богиней облаков Нефелой из древнегреческого мифа про Ясона. — Ух ты, — отец окинул взглядом стол, ломящийся от дымящихся домашних яств: тушеное мясо с картошкой и грибами, угольная рыба, запеченная в соли в розмарином, рагу из оленины с фасолью, свиные колбаски, фаршированные перцы, пирожки с печенью и луком, с курицей, с морошкой, ватрушки с творогом и брусникой. Главное блюдо — кролик с травами с соусом из барвинок — стояло по центру стола. — Эли, ты сегодня превзошла саму себя. — Ну, а как же, прощальный ужин! — сказала мама, сдув челку с глаз и уперев руки в бока. — Где Бартош и Люсьен? — Идём, идём, без нас не начинайте! — зашёл Люсьен, неся подмышкой кувшин с вином, кипит энергией и задором. Они с Пайро переглянулись и захихикали — видно было, что тот уже приложился к кувшину, лицо его было до того красным и блестящим, что казалось, он вот-вот засветится.       Все уселись за стол. Часы с кукушкой — жужжащие, шестеренчатые, с цепями и гирьками — звонко застрекотали, перед тем как отбить четверть часа. Курапика сразу же потянулся к кролику, положив себе его вместе картошкой, и сверху щедро полил соусом. Мама подложила ему тушеных овощей и, выбрав лучший кусок пирога с тыквой, втиснула с краю, после чего повернулась к Пайро: — Что будешь есть, милый? Картошку, рагу? Каштановый пирог? Оленину хочешь? Отрезать тебе кусок? — Отрежь корейку с другой стороны, где мясо посочнее. — вклинился дедушка Фарен. — И картошки ему положи. Не забудь подливку. — тётя Маргарет, засучив рукава, схватила из-под носа соусник. — Нет, я… — попытался было возразить Пайро, смутившись от хлопот, но мама уже взялась за блюдо и лопаточку. — Не спорь, золотце, бери тарелку. Скорее, скорее, пока не остыло!       Ему положили ему кусок оленины и столько картошки с лисичками в сливочной подливке с укропом из горшочка, что на тарелке не осталось места. После ужина мама ни за что не отпустит его, не вручив ему протвешок с едой, которую хватит прокормиться целой семье на несколько дней. — Спасибо, но это слишком много, я столько не съем — залепетал Пайро, краснея, но мама отмахнулась и заявила с полной уверенностью: — У растущего организма хороший аппетит — сам не заметишь, как попросишь добавки.        Глядя на то, как мама заботится о Пайро, Курапика испытал укол ревности, а потом — укол совести за собственную жадность, и следом за этим уколом выругался на себя. — Эли, где ты достала столько лисичек? В этом году их почти не было. Нашла секретное место и никому не сказала? — спросила Эва. — Вовсе нет… Ой, прости! Не ударила? — мама отмахнулась деревянной ложкой, чуть не заехав ему в висок. — Я попросила Рикарда купить лисичек, если найдет, и тот принес целую корзину. Говорит, купил у одной женщины на рынке, которая собирала их в Милькель. — Это же лес в северо-восточном массиве, у подножья гор? — Несколько лет назад мы ходили с Сёрен, собирать мускусный корень — путь туда занимает неделю.       Клан Курута пополнял свои запасы примерно раз в три месяца — каждый составляя список в зависимости от текущих потребностей лазарета и отдавая его Рикарду, который занимался закупками необходимых вещей, которыми клан не мог себя обеспечить, от посуды до средств личной гигиены. Красивый и общительный, лет сорока на вид, он любил носить поверх любой одежды жилетку из шкуры бобра. Конечно, он не надевал её, когда отправлялся в город по делам клана Курута; тут он предпочитал костюм с галстуком. Именно этого ожидают люди внешнего мира. Они никогда не расплачивался чеками или кредитками, только наличными. Будучи постарше, Курапика задавался про себя вопросом, откуда клан берет деньги, ведь на каждую закупку их уходило весьма порядочно, на сто с лишним человек-то. Спустя шесть лет, когда трагические обстоятельства сделали его последним представителем своего племени, он узнал, что старейшина хранил больше пяти с половиной миллионов дзени на банковском счете в Депозитарном банке. Этих денег ему хватило на то, чтобы прожить пять лет и искать Гёней Рёдан и хозяев алых глаз.       Люсьен — легонько — прокашлялся, поднялся из-за стола и поднял свой бокал с вином. — Можно я скажу кое-что? — Ага, время тостов? А нам надо было тосты готовить? — Нет, но я решил, что наш Курапика заслужил небольшой тост в свою честь. — Люсьен повернулся к нему. Все сидящие за столом, взяв в руки бокалы и кружки, смотрели на него, как будто сегодня был его день рождения. — Курапика, я — мы все — поздравляем тебя с пройденным Испытанием. Ты долго и упорно старался для того, чтобы заслужить право покинуть нашу деревню и исполнить свою мечту. Вкус победы слаще для тех, кто боролся ради того, чтобы её завоевать. За Курапику! — За Курапику! — подхватили все хором. Люсьен залпом опрокинул свой бокал и взялся за кувшин, чтобы подлить себе ещё вина и предложил ему, на что получил красноречивый взгляд от отца со словами «Успеет ещё». — А можно я тогда тоже тост скажу? — попросился Пайро, поднимаясь со стула. Курапика, красный до ушей, шикнул на него и дернул за рукав, но Пайро и внимания не обратил, сказав, что имеет право поздравить лучшего друга. Он посмотрел на маму, но та с улыбкой покачала головой.       Все в тот вечер поднимали за него бокалы. Тост Пайро, державшего корявую глиняную кружку с соком, был очень эмоциональным, живым и довольно продолжительным, за время которого он успел рассказать собравшимся всю историю их дружбы вплоть до последнего дня, в том числе и историю их знакомства, над которой все смеялись. Было заметно, что свой же рассказ доставляет ему удовольствие, и поэтому никто не прерывал затянувшийся тост. — В общем, я хочу сказать, что я очень рад за Курапику, что старейшина разрешил ему покинуть наш лес. Я буду ужасно скучать без него, и хочу, чтобы Курапика об этом знал, но несмотря на это, я не хочу, чтобы он торопился вернуться домой. Я уверен, что в путешествии, к которому он так долго и тщательно готовился, его ждёт множество приключений, и он должен успеть насладиться каждым из них. А мне в это время будет чем заняться — я тоже намерен пройти Испытание, чтобы когда Курапика вернется, мы с ним отправились во внешний мир уже вместе. Если б я был таким же умным и видел получше, то мы бы, может, и сейчас отправились, но я нисколько не расстроен, что придется подождать… Ладно, вообще-то я расстроен и завидую! Но я уже смирился! Тем более, что Курапика как никто заслужил отправиться во внешний мир.       «Благодаря тебе, Пайро» — думает он. Если бы Пайро не подменил эликсир старейшины на свои капли для глаз, то ничего бы не было — ни этого ужина, ни путешествия, ничего. Накануне перед последним этапом Испытания старейшина прямым текстом дал ему понять, что если он провалится, то о том, чтобы выйти за пределы деревни до совершеннолетия он может забыть.        После Пайро настала очередь мамы, и её тост занял чуть ли не вдвое больше времени, чем у того из-за того, что та решила начать со дня его рождения и пустилась припоминать истории из его детства, милые (по её мнению) и забавные пустячки, которые вгоняли его в краску, и вот у неё уже перехватывает горло, и она слегка расчувствовалась, и лезет в карман за платочком, расшитым калиной, чтобы высморкаться. Пайро рядом с ним хихикает безо всякого зазрения совести; Курапика прикрывает глаза ладонью, надеясь, что скоро все это закончится — шумные проявления гордости за него не то чтобы раздражали его, но заставляли чувствовать себя страшно неловко. Когда тост, наконец, закончился, мама, хлюпнув носом, чмокнула его в макушку, сказала, что очень им гордится. — Прости, дорогой, не знаю, что это на меня нашло, — промокнув глаза, мама спрятала его обратно в карман. — Когда дедуля Фаррен произносил речь на свадьбе твоих родителей, он точно также расчувствовался. Твоя бабка ни слезинки не проронила, а у старика глаза весь день были на мокром месте. — Люсьен, не вгоняй людей в краску, — Эва дернула брата за прядь на загривке. — А как вы поженились? — спросил       Курапика, но вместо родителей отвечает Люсьен: — О-о-о, это потрясающая история! Ты же видишь, приятель, что мама твоя красавица — глаз не оторвать. Кто только не ходил к ней свататься! Представь себе, даже Гренц и Герберт просили ее руки. Герберт-то был влюблен в неё до бесчувствия, вечно околачивался у лазарета, когда Сёрен взяла Элин под свое крыло, сделав своей ученицей. Богом клянусь, на вашей свадьбе он так смотрел на вас, Филлип, словно был готов тебя… — Люсьен чиркнул пальцем по горлу и хохотнул. — Эх, бедняга, даже мне его жалко стало!.. — Эй, Курапика, ты слышал? — Пайро ухмыльнулся, ткнул его локтем в бок, и сказал, понизив голос: — Твоим отцом мог бы быть Герберт. — Мне будет сниться это в ночных кошмарах. — прошептал Курапика. — Но ни у кого кроме Филлипа не было ни единого шанса её заполучить — замозабвенно продолжил Люсьен, плеснув себе вина из фужера, — потому что Эли с детства была той ещё штучкой. —Люсьен, следи за языком, — осадила младшего брата Эва. — В смысле? — не понимает Курапика. — Твоя мама, дружок, — дедуля Фарен ущипнул его за нос — старая плоть встретилась с юной. Курапика потёр нос. — была уж очень бойкая и своенравная, никого не слушалась. Лет до шестнадцати нам с твоей бабушкой спокойно вздохнуть не давала. Как только научилась ходить — всё. С тех пор ни минуты не сидела на месте, только и ловили ее по всей деревне. Никого не слушалась, спорила старейшиной, прогуливала уроки, сбегала в лес, поднимая на уши весь клан и тащила домой всё что находила. Вот какой девочке пришло бы в голову ради забавы ловить змей и пауков? А твоя мать ловила, ещё и подбирала старую змеиную шкуру, чтобы из них перчатки себе сшить, а из перловиц и катушек, которых вылавливала в реке, делала себе и своим подружкам ожерелья. Я не говорю о том, что у нас в доме побывала вся живность, которая только плодится в лесу, от белок до ящериц. Как-то раз Эллин своровала из гнезд яйца рогатых воронов, которые распугали дронтов — отец Харбарда ещё месяц искал беглецов в лесу. — хохочет дедушка. — Когда ты заявил, что собрался во внешний мир, уж поверь, я был не удивлен — нет-нет, я ждал, когда же в тебе взыграет кровь Эллин. — Ну, знаете ли. — сообщила тётя Маргарет, скрестив руки. — Сколько я себя помню, мой кузен тоже был сам себе на уме. Как только ему исполнилось двенадцать, он начал пропадал в лесу день и ночь, предпочитая общество самого себя и своего арбалета, точно также, как дядя Эвик. — Пока не принялся калечиться на охоте и попадать каждую неделю в лазарет, как по расписанию, только чтоб увидеть Эли. Скажи, что не было? — подколол Люсьен, ткнув отца в бок. — Твоя мама, малец, научилась лечить все возможные виды ссадин, ушибов, кровотечений и ран от укусов на твоем отце, а тот только и рад был. Та его лечила, конечно, но вечно ругалась, мол, как можно быть таким неосторожным! Кстати, а Курапика видел тот жуткий шрам, от медведя-шатуна?       Он знал, о каком шраме идёт речь — жуткий, багряно-розовый рубец на спине, оставшийся от когтей медведя, вышедшего из спячки раньше времени, на которого однажды зимой наткнулся отец с другими охотниками. Такие медведи очень опасны, так как голодны и агрессивны, и нападают на всех, кого видят перед собой. — Гренц и Эдрик тащили меня несколько миль на плечах до деревни. Крови из меня вышло порядочно. После встречи с тем медведем я провалялся в лазарете несколько недель, пока Эли меня не выходила. — Не верьте ему, все было не так. — возразила мама. — Его тогда лечила Сёрен, а я путалась у неё под ногами и мешалась, потому что ничего толком не умела, разве что делала перевязки. Прошла уйма времени, прежде чем я стала приносить в лазарете больше пользы, чем вреда. А какие я швы тебе накладывала? Тихий ужас! Твой шрам мог бы быть во много раз хуже, если бы Сёрен не увидела и не заставила меня его перешивать! Это уже не говоря о том, как я чуть не отравила тебя багульником, потому что перепутала пропорции настойки. — Ужас, — согласился отец, мягко посмеиваясь и, приобняв её, поцеловал в висок. — Просто катастрофа, — Прикосновение такое чуткое, почти лишенное чувственности, заставило её щеки порозоветь. Она с улыбкой протянула руку, погладила его по волосам, пробежавшись пальцами по загривку — простая, незатейливая нежность, которыми обменивались его родители каждый день. — И как я только умудрился выжить? — Потом он несколько недель провожал меня из лазарета до дома, не удостаивая словом, пока вдруг попросился на ужин с моими родителями. Я предупредила отца, чтобы тот был с ним построже, потому что не знала, что от него ожидать. А на следующий день он пришел и заявил, что свадьба будет в августе, и он уже обо всём договорился со старейшиной. Я спросила, с чего он взял, что я хочу выйти за него замуж, а он посмотрел на меня с таким ещё удивлением и говорит: «А что, ты разве не хочешь?». Клянусь, у меня челюсть отвисла! — Но ты же приняла предложение? — Пф! Конечно же нет! — воскликнула мама, уставившись на Эву так, будто она обвинила её в поджоге. — Я сказала, что не пойду за него, и отец выгнал его взашей! Но он все равно продолжал провожать меня до дома, и не перестал, даже когда видел его во дворе с топором.       Эва с Бартошом переглянулись с легким недоумением. — Ты не хотела выходить за него?       Курапика оторвался от учебника, чтобы посмотреть, как забегавшая глазами мать будет выкручиваться. — Нет… Вернее, да, да! Но… Э-э-э… То есть… — Вы были против? — этот вопрос был задан дедуле Фаррену, который, в свою очередь, взглянул на маму. — Элин, а я был против? — Ну-у… — Нет, вообще-то он был не против. — невозмутимо вмешался отец. — Но кое-кто решил, что меня надо сначала как следует помучать прежде чем позволить на ней жениться. Я знал, что придется проявить терпение, и был готов ждать сколько нужно. А её отец встречал меня с топором, потому что она попросила его припугнуть меня. Хотела посмотреть, не из робкого ли я десятка, потому что почти все, кто приходил к ней свататься, тут же убегали стрекоча, увидев топор. — Вовсе нет! Я бы сразу согласилась, если бы ты с самого начала всё сделал по-человечески! Вместо того, чтобы ухаживать как полагается, ты пришел ко мне в дом и беззастенчиво заявил, я тут, мол, все решил, а твоего мнения, милочка, никто не спрашивает. Ишь взял быка за рога! — Не думал, что это выглядело именно так. — Именно так и выглядело! — Я полагал, тебе нравятся решительные мужчины. — Решительные, а не наглые. — отвечает мама с улыбкой в голосе. — Хорошо, хорошо, я больше не буду с тобой спорить. В следующей жизни учту свои ошибки, любовь моя. — со смехом согласился отец. — Ох уж эти женщины. — Люсьен, прицокнув, качает головой, и подмигивает ему эдак по-сообщнически. — Но лучшая добыча не достается просто, да? — Я притворюсь, что не услышал, с кем ты сравнил мою жену, но в следующий раз я подстрелю тебя как того оленя, которого мы в прошлый раз загнали на утёс.        Люсьен смеется, поднимает ладони вверх перед собой, виноват, каюсь, мол, и извиняется, потому что знал, что отец Курапики не бросает слов на ветер — никто в клане не посмел бы обращаться с матерью неуважительно или грубить ей. Он берег её, как зеницу ока, и окружал заботой: отец ходил собирать для неё в лес лекарственные травы, растущие далеко от деревни, в горах, приносил корзинку с едой, когда она задерживалась в лазарете допоздна; он выточил для неё керамбитовые ножи с ручками из оленьего рога для работы с корешками и травами, обил кожаным переплетом каждый справочник по лекарственным растениям с рецептами мазей, настоек, вытяжек и эссенций. — По правде говоря, Филлип, я был уверен, что из Курапики вырастит охотник. В вашей семье все мужчины были охотниками, твой отец Элгис, твой дед и дядя. — Мы с Элин сошлись во мнении, что не будем заставлять его действовать согласно обычаям. Тем более, Курапика всегда больше тяготел к книгам, чем к охоте. — он поправил очки. — Его от них с детства за уши не оттащишь, а учиться ему в радость. — Вдруг он захочет пойти в университет? — Уни… Что-что? Что это? — спрашивает дедушка Фаррен. — Это учебные заведения, где люди из внешнего мира получают образование. — пояснила Эва. — Бартош преподавал в одном из них, когда изучал математику. Университет имени Линдона Олбрайта. Один из лучших в стране, между прочим. — все за столом слышат хвастливые нотки в её голосе, прыскают. — Как будто нам это о чем-то говорит. — с беззлобным сарказмом комментирует Люсьен. — Не будь кретином, Лю! — осаждает младшего брата Эва. — Изначально я подавался писать докторскую в Миволл, но не взяли. — Почему? — спрашивает Курапика. — Не дотягивал до их стандартов. — ответил его учитель, пожав плечами, но Курапика свел брови на переносице. — Чтобы стать аспирантом в Миволл, надо чтобы твои труды оценила кучка профессоров-светил науки, выбрав из сотен горемык. Напоминает талант-шоу. Ты для начала выкладываешься по максимуму, а дальше от тебя уже ничего не зависит — все в руках строгих судей.       Мама встает из-за стола, чтобы убрать тарелки и накрыть стол к чаю. — А где находится этот университет? — спросил Пайро, который, как и Курапика, знал карту мира лучше чем большинство собравшихся взрослых. — В Республике Минво. — Это далеко отсюда? — Прилично. На другом континенте. — сообщил Курапика. — По воздуху где-то часов восемь, да, учитель Бартош? — Ты прав, около того. — И чем ты там занимался, в своём университете? — спросил Люсьен, подлив себе ещё вина, и получил грозный взгляд от сестры, не налегай, мол. — Теорией чисел. Пытался доказать гипотезу Римана. — Гипотезу кого-кого? — Гипотеза Римана входит в список задач тысячелетия — математических проблем, решение которых принесет огромный вклад в науку и технологический прогресс. Всего их семь. Математики не могут решить их больше сотни лет. Кроме одной, гипотезы Пуанкаре. — пояснил Курапика. — Погодите, вы хотите сказать, что есть люди, которые посвятили всю свою жизнь решению одной задачи? Одной-единственной задачи? — вопросил Люсьен, на что Бартош, качая головой, усмехнулся: — Основная прелесть работы ученым это то, что никогда не знаешь, когда будет сделан великий прорыв. — Целыми днями сидеть в четырех стенах и чиркать на доске уравнения? Да это же рехнуться можно. Меня бы это в могилу свело. — Наука учит дисциплине, а тебе бы дисциплина не помешала, — заметила Эва, глотнув вина. — Кто бы говорил про дисциплину, сестрица, — с ухмылкой комментирует тот. — Если Курапика когда-нибудь решит пойти учиться, я похлопотаю за него перед комиссией на вступительных экзаменах. — сообщил Бартош, глянув на него. — Напишу письмо своим старым приятелям с кафедры, чтобы обратили внимание на нашего парня.        Курапика вежливо поблагодарил своего учителя, хотя отметил, что это вовсе не обязательно, и предпочтет поступить в университет без каких-либо привилегий, полагаясь на собственные силы. «Я думаю, будет увлекательно сдать экзамены со всеми на равных. Я должен убедиться, что заслуживаю своего места» — несколько высокопарно заявил мальчишка. В детстве он воображал себе будущее, которое ему не светит — как поступает в престижный университет на факультет прикладной математики или физики и, как учитель Бартош, посвящает свою жизнь науке, становится уважаемым учёным, совершает множество прорывных открытий. — Ваш сын обладает ненасытным интеллектом и любознательностью Ему становится скучно на наших занятиях. Недавно он назвал уравнения, которые я дал ему сделать дома «смехотворно легкими», а я сдавал их на вступительных экзаменах. У него, не побоюсь этого слова, колоссальный потенциал. Ему нужно только знать, что что-то можно сделать, и он может, не глядя на то, как это делают другие люди. — сказал Бартош, посмотрев на Курапику. Мальчик не отреагировал, продолжая сидеть, уткнувшись в книгу. Про себя он усмехнулся; мужчина был достаточно умен, чтобы понять, что учит кого-то намного умнее, чем он сам и большинство его бывших коллег. — Радуйтесь своему сыну, — сказал им Бартош. — Судя по тому, что я вижу, вам есть чему радоваться.       И какое-то время казалось, что он был прав. — Разумеется, Курапику ждет блестящее будущее. Тоже мне, глаза открыли! Я никогда в этом и не сомневалась, — хмыкнула мама с напыщенным видом, скрестив руки под грудью и горделиво голову; в её глазах блестело самодовольство. Курапика закатил глаза. Бартош и Филипп переглянулись между собой. Отец Курапики был более сдержан, но видно, что и он испытывает удовольствие: слушать такое про своего ребёнка не надоедает никогда.       После ужина учитель Бартош подарил ему книги блестящих математиков Пьера де Ферма, Иоганна Дирихле и «Арифметика» Диофа́нта Александри́йского. — Я вложил внутрь дифференциальные уравнения и функции, которые тебе будут интересны. Последний раз мы с тобой остановились на теме исчисления, и у Дирлихе есть отличная глава про пределы функции, просто отличная, обрати на неё внимание, особенно на определение функции по Гейне.       Курапика просиял. — Спасибо. И за ваш подарок, и за все остальное. Для меня большая честь, что вы были моим учителем. Я знаю, вы говорили, что не о чем не жалеете, но я уверен, что вы были бы великим математиком, учитель Бартош.       Серьезность и прямота честности своего ученика заставила мужчину смутиться — с неуклюжей неловкостью похлопав его по плечу, он пробормотал «Не за что, не за что», и уступил своей жене. Сжав его в крепчайших объятиях, Эва поцеловала его в щеку, попросила их не забывать и вручила ему завернутые в платок печенья с грецкими орехами и яблоками по её собственному рецепту.       Ночью, перед отправлением в путь, Курапика сидел на кровати в своей комнате, скрестив ноги по-турецки, жевал кусок рассыпчатого пирога с инжиром и мёдом из песочного теста и изучал лежащую перед ним карту, как в дверь постучались. — Ты что, ещё не спишь, родной? — в комнату заглянула мама со стопкой свежевыстиранного белья. — Хочу ещё раз проверить маршрут. — промычал Курапика, отвечая, с трудом проглотил огромный кусок пирога, вытер рот от крошек. Мама подошла к комоду, положила стопку рядом с вязаным семейством зайцев с пуговичными глазами, изгнанных на него, где и сидели, свесив уши — зайцы были педантично расставлены им в порядке старшинства от большого отца-зайца до зайчонка в крохотной фуфайке с традиционной узорной вышивкой клана Курута. Курапика уже пять лет не брал их к себе в кровать. Выдвинув верхний ящик, мама принялась складывать в неё простыни и наволочки, и в какой-то момент, заметив стоящую в углу, почти собранную дорожную сумку, спросила: — Ничего не забыл? — Вроде, нет. — сказал Курапика, задержал взгляд на дорожной сумке. — Я дважды проверил по своему списку. — Лечебные мази? — Положил ещё вчера. Ты в четвертый раз про них спрашиваешь. — Тёплые носки? Запасную пару тоже? — И запасную пару тоже, — отчитался он. — А грелку? — сказала мама, так, будто он только что ей напомнил, что она забыла на плите чайник. — Грелку взял? — Взял, взял. — вздохнул Курапика. — Куда ж я без грелки. — Ну, хорошо, — ответила деловито, вроде как, успокоившись и вернулась к стопке. Взялась за наволочку, сложила её вдвое, положила на кровать и расправила складки, глядя на свои руки с рассеянной, расфокусированной напряженностью, будто бы точно не была уверена в том, что ей делать с наволочкой. — Утром я приготовлю тебе бутерброды, с вялеными помидорами и ветчиной, как ты любишь, как раз и хлеб испекла свежий, возьмешь их с собой в дорогу. Ещё положу копченую грудинку, ту, которую твой отец делает с травами, не забудь её съесть, пока не испортится. И я положила тебе шарф с шапкой в прихожей, прямо у двери, только попробуй мне их не надеть. — Курапика про себя вздохнул. Он терпеть не мог пеструю красную шапку с помпоном. Она была и правда вызывающе-красной; Пайро, когда увидел её впервые, закрыл глаза и сказал с гаденькой улыбкой: «Курапика, я даже сейчас вижу твою шапку». — Гренц говорит, в ближайшие дни похолодает и скорее всего пойдет снег, а ты только неделю как выздоровел после своего жуткого кашля…. — Не забуду. — отозвался Курапика, заерзал на кровати, глянул на неё с легкой тревогой. — Ты зачем перестирала все белье? — Чтоб когда ты решишь вернуться домой, то всё было готово к… — мама всхлипнула очень громко, совсем по-детски. — Ну, ты понял. Что бы т-ты… — Мам, я тебя прошу, — заторопился Курапика, но опоздал — прижав наволочку к носу, мама шумно всхлипнула, шмыгнула носом; он надеялся, что ещё обойдется, но по причудливым тюленьим звукам, которые она издавала, он понял, что та плачет. Это зрелище вызывало в нём ужас и легкую панику.        Уже не стараясь бодриться, мама опустилась рядом с ним на кровать и притиснула к себе с такой силой, что из него вырвался всхрип; Курапика услышал, как у него в позвоночнике что-то хрупнуло. — М-мам, пусти! Я сейчас задохнусь! — кое-как просипел, пытаясь выбраться из удушающих объятий. — Я серьезно! — Прости, щенуля. — услышал он в промежутками между всхлипами; объятия ослабли. — Ох… Ты не обращай внимания на свою старую и непутевую мамку. — промокнула влажные глаза наволочкой, задержала у лица, будто хотела то ли чихнуть в неё, то ли высморкаться, но передумала: — Никак не привыкну, что ты у меня теперь такой взрослый! Ты так быстро вырос и стал самостоятельным, а мне хотелось ещё хоть немножко побыть мамой. Нет-нет, конечно, я все понимаю, рано или поздно птенцы покидают гнездо, но как вчера помню, как ты малюткой ползал по всему дому, а мы с Филлипом тебя… — Мам, пожалуйста, — вздохнул Курапика. Его голос звучал как голос любящего родителя, который говорит о своём ребенке: капельку ворчливо, снисходительно, но полный безграничной любви. — Не веди себя так, словно мы прощаемся навсегда. Ты же знаешь, что я вернусь. И буду вам писать. — Как он думал. Разве он мог себе представить, что судьба сыграет с ним злую шутку. Курапика не из людей, кто верит, что словами можно накликать беду, но вряд ли фраза о том, что не стоит смешить Бога своими планами, выдумали с пустого места. — Знаю, что не навсегда! Но это не означает, что мы с твоим папой не будем по тебе скучать. — сказала мама и улыбнулась, прищурившись. — Ты не представляешь, как нам будет тебя не хватать. Мы твои родители, ты был с нами двенадцать лет, и с завтрашнего дня вся наша жизнь изменится — не только твоя, но и наша с отцом тоже. Отпустить своего ребёнка труднее, чем ты думаешь, малыш, даже если уверен, что это будет во благо. Мы с твоим отцом приняли это решение, потому что хотели, чтобы ты был счастлив. Для нас это было главным, но тем не менее, оно далось нам нелегко. — говоря с ним, она терзала многострадальную наволочку, то расправляя, то встряхивая — то ли не могла придумать, что с ней делать, то ли из-за переживаний. — Не знаю, как мы тут будем без тебя. — Справитесь. В конце-концов, у тебя есть папа. И дедушка Фаррен, и тётя Маргарет. — Верно, они все останутся, — мама смеется, но в смехе слышится и горечь. — Но я не про то. Когда у тебя будут свои дети, ты поймешь, что никто не сможет их заменить. Тебя мне никто не заменит, потому что я твоя мама. Как только ты покинешь лес, я каждый день буду просыпаться и думать о тебе, о том, где ты сейчас и как ты, голоден ли ты, устал, тепло ли одет, здоров, в безопасности, не грустно ли тебе сейчас, сколько бы месяцев… или лет не заняло твое возвращение. — по этой запинке Курапика догадался, что мама готовила себя к тому, что его путешествие займет много времени, возможно больше, чем она смеет надеяться. — Мы все давно поняли, что это неизбежно. Если мы будем тебя удерживать, то ты бы зачах, как моя брюква в огороде, — Курапика прыскает, вспоминая несчастные пожухлые кусты — какими только удобрениями мама их не кормила, как не окучивала и тряслась над каждым листиком, те всё равно поникли и сгнили. — А во внешнем мире ты прекрасно расцветешь.       Он смотрел на неё, не зная, что ответить, но по взгляду матери было ясно, что этого и не требуется. — Ну что, составил план своего великого приключения? — мама перевела тему, стараясь говорить беззаботным тоном, и кивнула на карту, лежащую перед ним. — Ага. Показать?       Курапика подвинулся, чтобы дать ей забраться на кровать. Мама посадила его перед собой; он заерзал, приваливаясь к её груди спиной, ощущая исходящее от неё тепло, ласковый, родной запах, который он знал лучше всех прочих — горьких травок, полыни, шалфея и зверобоя, мыльного корня и соды от ладоней после стирки; просунув руки под подмышки, мама оплела его, подтянула к себе поближе, как в детстве, когда приходила перед сном читать ему сказки на ночь. — Итак, я вся во внимании. — Смотри. — Курапика ткнул пальцем в карту. — Мы находимся в Республике Кунейтра, провинция Лаксо на юго-востоке. Это всё — наш лес. Южная граница проходит вот тут, в восьмидесяти милях. — перемещая палец, — До неё я доберусь на Фусо, а потом пойду пешком до ближайшего поселения, Шельде. Нас с Пайро отправлял туда Старейшина, когда мы проходили Испытание. — «И надеюсь, что не встречу снова тех недоумков» — добавил он мысленно. — В Шельде я сяду на автобус до Фландрии, это самый большой город в провинции, а оттуда на поезде прямо до Реналья. — Курапика сдвинул палец на запад. — Поезд довезет меня до Бер-ле-тан, это маленький город на побережье Валанса, и затем я продолжил путь вдоль всего западного берега Гиерского моря до страны под названием Иль-де-Конте. Я планирую добраться до туда, — он обвёл её очертания, напоминающие по форме эллипс. — За две недели. А через неё дальше в Йорбию, через подводный железнодорожный канал Дувр, он идёт до самой Сагельты. — закончил Курапика, ткнув в точку на полуострове Фолкстон. — Но это лишь начало. — Ну и ну! Давненько я, признаюсь, не заглядывала в карту мира, уже и позабыла, до чего он огромный… Подумать только. — восторженно-изумлено сказала мама, заглядывая ему через плечо. — А я и до границы леса ни разу не доходила… Как, говоришь, называется эта страна? — Сагельта. Если точнее, то Соединенные Штаты Сагельты. — Слушай-ка, щенуля, получается, вся эта земля принадлежит одной-единственной стране? — Курапика кивнул, подтверждая. — Сагельта разделена на штаты, всего их сорок четыре. Самый большой штат Берналийо, — он показал на юг страны, территорию, больше чем Республика Лаксо, Княжество Лигурия и Королевство Иль-де-Конте вместе взятые, граничащую с Союзом Митен через Сулусский канал. — А самый маленький — штат Лейден на севере. Я читал, что весь полуостров изрезан фьордами, которые покрыты ледниковым щитом, и по полгода длится полярная ночь. Каждый штат имеет свою конституцию и законы. — «Конституция»? — мама непонятливо сводит брови. — Это что? — Конституция по сути свод непререкаемых законов, какой есть и у нас, просто в мире людей он имеет название. В нем закреплены основополагающие принципы устройства государства и общества, а также права и свободы человека и гражданина. — снисходительно, чуть ли не учительским тоном объяснил Курапика. — И ты собираешься побывать в каждом штате? — Не уверен, — с сомнением тянет Курапика. — Если в Сагельте мне понравится, то останусь. — Звучит разумно. А ты здорово подготовился! — похвалила его мама.       Он пробурчал в ответ невнятно «ничего особенного», потому ничего особенного в своём плане он не видел. Курапика с детства знал, что был предметом обожания собственной матери, а потому та не всегда бывала к нему объективна — простейшие и далеко не выдающиеся с его точки зрения успехи, мама умудрялась превращать в грандиозные достижения. — А дальше? — Дальше в Союз Митен, — объявил Курапика. — По Кальдерскому морю на корабле. — он провел линию пальцем по карте. — Пообещай быть осторожным. — Хорошо. Буду.       Разумеется, так говорят все дети, чтобы только успокоить взрослых. Её волновала уверенность сына в собственных силах. Это было так по-детски, а ведь он будет иметь дело отнюдь не с детьми. — И сколько же времени займет твое путешествие? — негромко спросила мама. — Гм…        Курапика замешкался с ответом. По правде говоря, он совсем не ожидал, что мама задаст ему этот вопрос — они оба знали, что его странствия продлятся долго, несколько месяцев, быть может, год. «А если я не увижу тебя дольше?» — вот о чём на самом деле спрашивала мама. Что если он не вернется домой и через год? Или через два? Пять? Десять лет? Сколько он рассчитывал кочевать по миру? Пока не надоест? А если ему никогда не надоест? Курапика слышал, что в свое время, в молодости, Старейшина так долго был во внешнем мире, что все были уверены, что никогда его больше не увидят, но спустя двенадцать лет он вернулся и больше не покидал деревню.       Двенадцать лет… У неё к тому времени в волосах будут мелькать седые пряди, а в уголках глаз расползаться морщинки… Курапика развернулся к матери. — Когда бы ты хотела, чтобы я вернулся? — Сынок, я не могу решать за тебя, ты же сам понимаешь. — Почему? — Потому что не хочу, чтобы ты думал, что что-то мне должен. Если я скажу через месяц, ты вернешься через месяц?        Курапика подумал и, отведя глаза в сторону, сказал: — Нет. — Через полгода?        Молчание. Её улыбка увяла. Ясные карие с медовым отливом глаза потускнели золотистыми искрами, отражая свет ночника. — Я не знаю, сколько, но скоро. — помявшись, сказал Курапика. — Я обязан вернуться. У нас с Пайро уговор — пока меня не будет, за это время он должен пройти все этапы Испытания. Я найду ему врача, который вылечит его глаза, и после этого мы отправимся путешествовать вместе.       Мама кивнула, словно Курапика сказал нечто само собой разумеющееся. Во всем мире не найдется ещё человека, с которым он ощущал бы такое близкое сродство, кому не нужно было объяснять свои поступки, растолковывать, переживать, что его неправильно поймут. У его матери были свои недостатки, но её любовь к нему — и его к ней — никогда не угасала. Даже когда после встречи с Ренджи Садахару он стал буйным, злобным существом, и все считали его пропащим, она видела все то нехорошее, что делается в его душе и была рядом, ни разу не дав ему повода подумать, что он не оправдал её ожиданий. Но если бы мать увидела, в кого вырос её бесноватый сын — в мужчину с дурным характером, который постоянно борется с тем, чтобы не дать волю гневу — её бы это не порадовало. — У меня есть просьба к вам с папой. — Всё что угодно, сам знаешь. — Пообещайте позаботиться о Пайро, пока меня не будет.       Она встрепенулась, как птица, быстро-быстро заморгала, будто он её огорошил. — Конечно, мы будем за ним присматривать. Курапика, ты мог не о чем и не просить. Двери нашего дома для Пайро всегда будут открыты, он уже как член нашей семьи. Ты же знаешь, все хотели, чтобы после смерти Джиро он жил с нами, твой отец и старейшина пробовали его уговорить, но, видишь, он ни в какую не соглашается, хочет жить у себя. — Попробуйте ещё. Ладно? — Курапика умолк, не смог продолжить фразу. — Родной, — её голос поменялся, в нём слышалось волнение. Мама коснулась его лица, повернула его к себе. — Ты же не чувствуешь свою вину из-за Джиро?       Он не отвечал. Он не мог говорить, он не мог реагировать; он не чувствовал своего лица, не знал, какое выражение на нём застыло. — Нет, — наконец, ответил Курапика отрывисто, заставив её встревожиться. — Я надеюсь, ты не станешь искать того человека. — мама пристально вглядывалась ему в лицо, словно гадая, может ли рассчитывать на честный ответ. — Не станешь? — Нет. — Пообещай мне, Курапика. — Хорошо. — Нет, не «хорошо», — в голосе появился нажим, взяла его руки в свои и прижала к щекам его ладони. Нервное напряжение слышалось даже в ее шепоте. — Ты должен поклясться, что не станешь этого делать. Слышишь? — Клянусь я, клянусь. — и он действительно не нарушил своей клятвы, но лишь до того момента, когда держать её пропал всякий смысл. — Эта та книга, которую вы нашли с Пайро? — Мама протянула руку и взяла с постели в руки лежащую переплетом кверху книгу. — «Лихие приключения охотника Дино». — Старик-таки решил смилостивиться напоследок и вернул её? Кстати, почему он забрал книгу? Ты же говорил, что вы взяли её в библиотеке — Э-э… — Курапика почесал нос и забегал глазами по карте; они с Пайро утаили, что «Лихие приключения охотника» получили в подарок от Шейлы — лишь Старейшина знал правду, потому что нашел их с Пайро тайник, где они прятали книгу.       В то лето, когда Курапике исполнилось одиннадцать лет, они пошли в лес, чтобы прокатиться на дронтах — это был первый раз, когда Пайро самостоятельно седлал своего пернатого. Его дронта звали Лоти, и несмотря на то, что дронт была чрезвычайно терпеливая и покладистая, под стать характеру своего наездника, Курапика с первой же секунды понял, что их совместные безудержные катания на дронтах обречены на полный провал, ведь как только Лоти приближалась к Фусо, то в буквальном смысле сходил с ума, начиная метаться на месте, как ужаленный, хлопая крыльями и издавая пронзительный, безобразный клёкот, от которого они с Пайро оба глохли. — Курапика, у меня идея — может, стыришь у своей мамы тех успокоительных капелек из валерьянки? — предложил Пайро, морщась, пока затыкал пальцами уши. — Еще несколько истерик от Фусо, и я стану таким же глухим, как Старейшина! — А ты воткни в уши затычки, и не станешь. — Курапика со смешком несильно пихнул его в плечо. Они нашли Шейлу в овраге возле соснового бора в нескольких милях от их деревни. Как выяснилось позже, девушка подвернула ногу, когда пришла к реке, чтобы набрать воды, и увидела медведя — перепугавшись, она побежала на юг, и сиганула с отвесного обрыва. Обрыв невысокий, где-то около футов пятнадцати, но крутой, и внизу в кустах аронии, была расщелина, в которую угодила ее нога.        Незнакомке, забредшей в лес, на вид было лет восемнадцать. Она сидела на земле, привалившись спиной к стволу сосны, побледневшая от боли, тяжело дышала и держалась за распухшую в лодыжке ногу. Руки покрыты красными пятнами, похожими на укусы насекомых. То, что ей худо, заметно было с первого взгляда. Рядом с ней на земле возле пня лежала дорожная сумка, пустая фляга. И хотя она была совершенно беспомощна, беззащитна и обессилена от боли и жажды, Пайро с Курапикой не решались к ней приблизиться, наблюдая за чужачкой, спрятавшись за можжевельником.        Курапика не знал, что им тогда овладело. «Увидишь чужака — беги» это правило вбивали в голову всем детям племени с младых ногтей, и потому, ни секунды не раздумывая, они должны были убежать, вернуться в деревню и предупредить Старейшину. И не меньшее значение имело то, что раны от встречи с Ренджи Садахару, гибели Джиро ещё были свежи, кровоточа по ночам и год спустя.       В первые секунды, как он увидел незнакомку, внутри него взорвалась лавина знакомой ненависти. То была ненависть, но не конкретно к ней, а надличностная, ко всему человеческому роду, к каждому из людей, которые являются из своего мира для того, чтобы ломать, крушить и убивать. Его замутило до тошноты, у него аж голова пошла кругом. Глаза стали печь, зудеть, взор перед ним слегка поплыл — с тех пор, как кровь Курута пробудила их силу, по этим ощущениям он знал, что они налились алым. Курапика сидел, сжав кулаки, не шелохнувшись, подобравшись, как мангуст, услышавший в траве шорох проползающей змеи.       Пайро тронул его за плечо и дёрнулся, когда он повернулся к нему лицом. — Курапика, ты выглядишь устрашающе. — На это и расчёт. — процедил он сквозь зубы. — Только не говори, что ты собираешься на неё напасть, — воскликнул Пайро шепотом. — С ума сошел?! Ты посмотри, она ж еле живая! — Как будто нам есть до этого дело. — хмыкнул Курапика. — Если мы бросим её тут, она умрёт. — помолчав, проговорил лучший друг вполголоса. — Ну и что? Пусть помирает, нам-то что. — прошипев. К его изумлению, Пайро посмотрел на него укоризненно. — Только не говори, что тебе её жалко. — Но… — Пайро в задумчивости зажевал нижнюю губу. — Я… То есть, я понимаю, о чем ты думаешь, но ведь эта девчонка ничего плохого нам не сделала. — Пока не сделала. — заметил Курапика, дёрнув плечом. — Пошли отсюда. Давай, Пайро. Идём. Оставь её.       Он поднялся с земли, отряхнул коленки от приставших травинок и развернулся, собираясь вернуться к привязанным на опушке дронтам, но Пайро схватил его за руку. — Постой, Курапика. — он кивнул в её сторону. — Так нельзя. Мы не можем бросить её вот так. Давай хотя бы… Ну хоть воды ей наберем! Ей наверняка хочется пить. — Не будь дураком. — Курапика с раздражением стряхнул с себя его руку. — А вдруг это ловушка? Что если где-то неподалёку прячутся охотники? Вдруг её тут специально бросили, как приманку, и теперь они сидят в засаде и ждут, что кто-то из нас подойдет к ней? — Ага. И ногу подвернула только ради нас, только чтоб поймать одного из Курута. — со скептичной ноткой протянул Пайро. — Ты себя слышишь вообще? Не видишь, что ей плохо?       Курапика смешался с ответом. Они уставились друг на друга. Смешанные эмоции обуревали теперь не только лучшего друга, но и его. Они с Пайро интуитивно настолько изучили друг друга, что могли одним взглядом передать друг другу какую-то мысль или обсудить что-то одними жестами, но тут даже им было трудно понять, о чем думает другой. — Слушай, — Пайро взял вкрадчивый тон. — Девчонка не доживет и до утра, если мы сейчас уйдем. В миле отсюда сосновый бор. Гренц говорил, что в нём водится полным-полно волков, а мы с тобой знаем, что волки охотятся по ночам. С больной ногой ни идти, ни забраться на дерево у неё не получится. — Пайро замолчал, Курапика вскинул голову; оттуда, где сидела девушка, до них долетели тихие, сдавленные всхлипы. Они не разбередили его душу, и всё же в груди что-то коротнуло, похожее на…жалость? Ещё чего! Он фыркнул и отвернулся, а Пайро нахмурился. — Я знаю, что ты не хочешь ей помогать, но не могу я её тут оставить. Не могу и всё. Давай хотя бы донесем её до укрытия, а?       После короткого, но пламенного спора, в конце концов Пайро убедил его, и Курапика давит вспышку гнева и с большой неохотой уступает.       Когда они приблизились к незнакомке, кожа её была уже сероватого оттенка, как шляпка бледной поганки, обмякшей, будто вот-вот готовой потерять сознание. Её поврежденная нога была вся исцарапана от лодыжки до коленки об шипы, а из глубоких ран шла кровь.       Заметив чье-то приближение, она чуть повернула голову в их сторону. Пайро замедлил шаг — всё же ему было немного не по себе, но он шел вперед. Изможденная незнакомка не пошевелилась, лишь вяло моргнула, разлепила иссушенные губы и что-то еле слышно пролепетала сиплым шепотом.        Пайро с Курапикой в замешательстве переглянулись. — А? Чего она там бормочет? — Не знаю, это же не наш язык. — потоптавшись на месте в нерешительности, Пайро склонился к ней, легонько потрепал за плечо: — Эй, как ваше имя? Как вас зовут?       Но девушка не ответила, и нечленораздельно повторила то же самое, что они, разумеется, не понимали. Голос у неё был тихий и слабый-слабый. В огромных влажных глазах застыла боль. Неизвестно, сколько времени она провела под деревом в нынешнем состоянии, но, очевидно, слишком долго.        Курапика, скрестив на груди руки, с хмурой настороженностью наблюдал, как Пайро и так, и сяк пытался добиться от неё, кто она, как оказалась в лесу и что с ней случилось, но прогресс был невелик — на любой вопрос Пайро девушка повторяла одно и то же слово. Вид Пайро становился все более и более взволнованным. Он предложил помочь ей перебраться в другое место, но когда они попробовали поднять её, девушка издала какой-то птичий звук, и они её отпустили. Лишь после этого, полностью обессиленная, незнакомка протянула руку к фляге и промямлила что-то сиплым, надтреснутым шепотом. — Пить хочет. — догадался Пайро, после чего, завозившись, достал из кожаной котомки за спиной бутыль с родниковой водой. Придерживая голову, он приложил бутыль к губам и дал ей напиться. Она выпила всю воду, и Пайро повернулся к нему, поднял брови, намекая на то, чтобы и ему следовало бы поделиться. — Ну как? Лучше? — с беспокойством спросил Пайро, когда ещё одна фляга была опустошена. — Вы меня понимаете? — Ф-фууу!… — незнакомка с шумом набрала воздуха в лёгкие, после чего произнесла какую-то фразу на своем языке — горловые, бурлящие звуки — о значении которой они с ним могли только догадываться, но её вид выражал заметное облегчение. Пайро ткнул себя в грудь и произнес чётко по слогам: — Меня зовут Пайро. Пай-ро. — указывая себя пальцем, тот потыкал им её сторону. Моргнув, она уставилась на палец, — А ты? Как зовут тебя? Твое имя? — Пайро? — с неуверенной запинкой повторила незнакомка, показывая на него. — Пайро?       Тот энергично закивал. Немного погодя лицо её прояснилось, и Курапика понял, что пантомима принесла долгожданный результат. — А! — легонько шлепнув себя ладонью по лбу, она указала пальцем на себя и сказала чётко, по слогам: — Шейла. — Её зовут Шейла. — сказал Пайро, проворачиваясь к нему; его глаза сияли также, как когда Курапика показывал ему эксперимент Ньютона с преломлением лучей света. — Я понял, — буркнул он. — И что дальше? — Её нужно перенести в безопасное место. — Перенесём — а дальше? — А дальше… — Пайро запнулся, переместил глаза на Шейлу, переводящую вопросительный взгляд с одного на другого, пока они решали её судьбу. У неё были огромные, влажные карие, как у оленёнка, глаза. — Ну, у неё что-то с ногой… — Хочешь её полечить? Почему бы и нет. Давай ей поможем, чтобы потом она снова вернулась в лес, но уже с охотниками на наши глаза. Или давай сразу отнесем её в деревню, прямо к моей матери или Сёрен, чего уж мелочиться? — Курапика, перестань. — осадил его лучший друг. — Найдем для неё какое-нибудь укрытие, а там видно будет. Не думаю, что от неё стоит ожидать серьезной опасности. Нога, скорее всего, сломана, так что какое-то время двигаться она не сможет.       Но Курапика по-прежнему был настроен с недоверием, если не враждебно, и направил взгляд на сумку, лежащую в траве возле пня. Не проронив ни слова, он прошел мимо Шейлы с Пайро, подошел к сумке, раскрыл и бесцеремонно вытряхнул из неё все вещи на землю. За спиной послышался возглас то ли возмущения, то ли протеста, но столкнувшись с направленным в её сторону тяжелым взглядом, Шейла стушевалась и умолкла.       Отбросив опустевший баул в сторону, Курапика принялся перебирать его содержимое: холщовый мешочек с монетами, сухие галеты из овса в крафтовой бумаге, коробок спичек, тюбики с мазями и склянки с непонятным составом, веревка, складной ножик (он засунул его себе в карман) и несколько книг. Осмотрев весь скудный скарб, он хмыкнул. Не то чтобы из рук вон, но к походу в лес девчонка подготовилась так себе. Постояв над ним, Курапика вытащил из ножен свой короткий охотничий кинжал, подошёл к Шейле, оглядел её от верха до низа, опустился перед ней на колено. Шейла не пошевелилась, с опаской глянув на этого недоброжелательно настроенного мальчугана. — Выкинешь что-нибудь, и мало не покажется. — предупредил Курапика, ожесточенно впившись в её широко распахнутые оленьи глаза. — Усекла? — Курапика! — взвизгнул Пайро; девушка, увидев кинжал, вылупилась на него и отпрянула, стукнувшись затылком об ствол. — Совсем с ума сошел?! — подскочив к нему, тот опустил его руку, попытался отобрать кинжал, но Курапика отдернул руку, крепко сжав рукоять в кулаке. — Ты чего творишь?! Ты зачем ей угрожаешь? — Раз уж она не понимает нашу речь, то мы должны другим способом дать понять, что если ей вздумается напасть… — Какое «напасть»?! Ты посмотри на неё! Ей и шевелиться удается с трудом! — Ты ведешь себя беспечно, — фыркнул Курапика, но вернул кинжал в поясное крепление. — Нельзя терять бдительность. Мы не знаем, с какой целью она здесь. — безапелляционно заявил Курапика. — Узнаем, как только она придёт в себя. Эй! — сказал он, резко, словно в порыве вдохновения, повернувшись к нему. — У твоего отца же есть словарь с языка Курута на всеобщий. Принеси его, и мы сможем с ней общаться! — Ага, — тухло отозвался Курапикая, не слишком радуясь этой перспективе — до поры до времени.        Они помогли Шейле подняться и под руки донесли её до диниции, где в глубине ствола, прямо в корнях была расщелина, сформированная изнутри в некое подобие пещеры. Когда-то эту расщелину, судя по запашку, облюбовало семейство енотов, но внутри оказалось довольно чисто. Пайро умчался в деревню, чтобы принести провизию, запас воды и лекарства, и вернулся не только с рюкзаком, полным пирожков с картошкой и грибами, печенья с изюмом, пахты и лечебной мази из календулы, прополиса и чистотела, но и притащил с собой одеяло с тёплой фуфайкой из шерсти горностая.       Прошло время, и Курапика поменял свое мнение к Шейле. Они с Пайро вляпались в очень рисковую ситуацию, но уже не могли остановиться. Они проведывали её в убежище каждый день, и сами не заметили, как уже с нетерпением ждали окончание уроков, чтобы сбежать в лес, послушать её истории о внешнем мире, которыми Шейла делилась с ними в обмен на уход, воду и провизию. Впоследствие он извинился за свою грубость, но Шейла отмахнулась, сказав, что не держит на него зла.       Спустя несколько недель, когда они уже могли общаться почти без словаря, Шейла достала из сумки и протянула им книгу. — Это, пожалуй, не слишком хороший подарок, но всё-таки позвольте в благодарность подарить вам это.       Они с Пайро переглянулись. Курапика посмотрел на обложку с тесненными в верхней части переплета из красной кожи золотыми буквами, складывающимися в слова, прочитал название — «Лихие приключения охотника Дино». Из верхнего обреза торчало множество закладок. — Ну-ну, вы не стесняйтесь, — Шейла хихикает, увидев их нерешительные переглядки. — Вообще-то, я давно хотела вам её подарить, но решила подождать, когда вы немножко начнете понимать на всеобщем. Берите. — Спасибо, — поблагодарил Курапика на всеобщем, и взял книгу. Тяжелая… В ней точно не меньше пяти-шести сотен страниц. Ляссе и каптал сделаны из шелковой ленты, а обрез со всех сторон был обработан и затемнен — когда Курапика, не скрывая восхищение, пролистал книгу, то увидел, что форзацы между страницами текста оказались цветные. Подняв глаза на Шейлу, он увидел, что на её лице расцвела улыбка. — И о чем же эта книга? — спрашивает мама, открыв книгу на титульном листе. Из открытого настежь окна до них донеслось глухое уханье сипухи, перекликающееся с шипящими возгласами сычей, живущих в дупле старого тёрна. — Об охотнике. — Это я уж поняла. Но о чём конкретно? — О приключениях охотника. Во внешнем мире есть люди, которых зовут «хантеры». Чтобы стать хантером, нужно пройти особый, очень трудный экзамен, с которым справляется лишь один процент от общей массы желающих. Хантеры считаются самыми сильными, талантливыми и независимыми людьми в мире, и у них есть лицензия, которая наделяет их огромным количеством привилегий. Эта книга о том, как человек по имени Дино становится хантером и отправляется с товарищами в Хеллбель искать сокровища «Барсийского дракона».        Первый раз они с Пайро читали книгу около двух месяцев, преодолевая страницу за страницей с помощью словаря, после чего Курапика перечитывал её эдак раз десять, перечитывал, пока не выучил сюжет наизусть от корки до корки, но снова и снова, когда он открывал форзац, по его спине пробегали мурашки предвкушения, а сердце начинало стучать от радостного волнения. Книга, подаренная Шейлой, бесповоротно, окончательно изменила его жизнь, определив всю дальнейшую судьбу, открыла ему глаза на тот мир, в который, впоследствии, Курапика одержимо мечтал попасть. В нём не было места для охотников за глазами его клана, тех опасностей, от которых предостерегали его и других членов клана, в нём не были место алчности, жестокости, насилия и ненависти.       Пока Курапика пересказывал сюжет «Лихих приключений», мама слушала, рассеянно перебирая пряди его волос на холке. — А тебе бы самому хотелось бы стать хантером? — Не знаю. — Курапика пожимает плечами. — Может быть. Я не задумывался об этом всерьёз.       Однако то было полуправдой — он постеснялся признаться матери в желании встретить на своём пути захватывающие приключения, трудности и испытания, подобные тем, через которые проходили Дино с его друзьями, считая его слишком глупым и детским, чтобы произносить вслух, но мысли об этом неотступно преследовали его. Он подозревал, хоть и не знал этого наверняка, что все герои книги, как и сама история, лишь плод фантазии автора, и никакого охотника Дино никогда не существовало, однако…       «— Знаешь, я тоже сперва так решила, когда прочитала её. — сказала Шейла, когда однажды Курапика поделился с ней своими мыслями. — Эту книгу я нашла на свалке в своём родном городе. В то время у меня и мысли не было о том, чтобы покинуть Метеор. Но потом я узнала, что хантеры существуют, что это не выдумка. Я верю, что тот, кто написал книгу, либо сам был хантером, либо знал кого-то из них. Кто знает, может быть нам с тобой запала в душу история чьей-то жизни?». — Так или иначе, я уверена: что бы ты не задумал, у тебя всё получится.       Свет ночника коснулся её лица, омывая его теплом. Мама положила ладонь ему на груди, на его сердце. Эта рука, щупающая ему лоб, когда в глубоком детстве он, больной коклюшем, заходился по ночам мучительным, нестерпимым кашлем. Эта рука, собирающая с ним камни на берегу водопада, когда он увлекался минералами. Рука, прижимавшая его голову к себе каждую ночь, когда ему снились кошмары. Рука, колотившая в дверь дома Старейшины, чтобы убедить твердолобого, старого главу клана позволить ему пройти Испытание, рука, принадлежавшая его жизнерадостной, смешливой, непоседливой, немного суетливой матери, которую он обожал. Её смерть, зрелище её истерзанного, обезглавленного тела, помогла ему сделать одну-единственную вещь — притупить шок, ужас от смерти всего клана.       Обернувшись, Курапика прильнул к ней ближе, обхватив руками, и прижался всем телом, очень сильно, зажмурился, очень плотно, уткнувшись лицом в её блузу с вышивкой; ещё младенцем, когда мама кормила его, он, открывая глаза, чувствовал прикосновение её краешков на своей щеке. Курапика ощутил, как та замерла — её красивый, серьезный и способный мальчуган был не из тех детей, кто ласкается к родителям, проявляя сдержанную привязанность — но не прошло и мгновения, как обняла его с не меньшей силой. Ему вдруг захотелось, чтобы у его родителей появился ещё ребёнок — тогда им не было бы одиноко после того, как он их покинет. Кто знает, сколько времени он проведет во внешнем мире? Недели, месяцы, годы? И в то же время от мысли о том, что придется с ним делить маму, что отец будет его учить, как охотиться и разделывать дичь, Курапика напрягся. Что он знал про себя точно, это то, что к людям, имевшим прочное место в его жизни, ради которых он был готов на всё, он всегда был жадным, ревнивым, с собственническими инстинктами, часто доходившими до нелепости — ему не нравилось, как мама ворковала с детьми, когда те были больны, чтобы заставить выпить горькие лекарства или сделать укол, или когда отец шел в лес вместе с Гренцем и его сыном, Пэдди, который тоже хотел стать охотником. Пайро был исключением, но и то ему приходилось сдерживать себя. Где-то глубоко внутри Курапика был рад, что он — единственный друг Пайро, что ему не нужно с кем-то его делить, что Пайро только его. Моё, моё, моё.       Когда Курапика отстранился, и они встретились взглядами, мама улыбнулась с хитрецой и сказала: — Хочешь, открою секрет?        Курапика, подняв бровь, кивнул. Мама махнула ему ладонью, прося придвинуться поближе; Курапика подставил ухо, к которому та наклонилась и прошептала, будто кто-то мог подслушивать их: — Старейшина хочет, чтобы твой отец возглавил наш клан, когда тот уйдет на покой.        Курапика отстранился, поглядел на мать, изучая взглядом её лицо: — Правда? — Правда. — подтвердила она и заметила: — Ты как будто бы и не очень удивился. — Я удивлён, что ты не сказала мне об этом раньше, а не тому, что отец будет главой. — задумчиво сказал Курапика после недолгого молчания. — Кто ещё если не он? Выбор старейшины вполне очевиден. Никто не справится с защитой нашего клана лучше.        Элин почувствовала, как её распирает гордость — слова Курапика показывали, как высоко он оценивал собственного отца. — На самом деле старейшина собрал совет и объявил о решении ещё полтора года назад, но твой отец им отказал. — Почему? — Из-за тебя. — Курапика в замешательстве уставился на мать. — Ты же помнишь, в то время он был настроен против твоего стремления покинуть лес ради для того, чтобы отправиться во внешний мир. — Погоди, но ведь папа согласился меня отпустить! — Потому что без согласия от нас обоих Старейшина и не рассматривал бы твою просьбу пройти Испытание. Потом он изменил свое мнение, но всё же твой отец долго не был уверен, что тебе стоит покидать нашу деревню. Не из-за смерти Джиро, хотя это тоже повлияло. — опередила его мама, — Я полагаю, он не хотел, чтобы ты… изменился. — Я… Что? — он остолбенел. Не этого он ждал.        Ей, казалось, надо было набраться духу прежде, чем говорить дальше: — Ты с самого детства был независимым. Ты никого никогда не слушал, не обращал внимание на чужое мнение и поступал так, как считал нужным. Ты вырос сильным и таким самодостаточным, но ты очень восприимчивый. То, что случилось с Джиро, и с Пайро на рыночной площади, это подтверждает. Твой отец и я… Мы боимся, что внешний мир тебя ожесточит или доведет до беды. Сталкиваясь с несправедливостью, ты страшно злишься, и «страшно» это в буквальном смысле, Курапика. — до его ушей долетел судорожный вздох. — Ты не представляешь, как я боялась за тебя, когда ты замкнулся в себе и вымещал злость на детях. Это был не ты, мы с отцом тебя почти не узнавали. В какой-то момент мы даже думали, что ты не вернешься, и всегда будешь таким. Мы не знали, как тебе помочь, и ты сам не позволял, ничего не говорил, ни мне, ни отцу, ни Пайро, нельзя было вытянуть ни слова, ты всё время молчал и избивал других, в тебе было столько боли, а я просто не знала, что с тобой делать… — она говорила всё быстрее, её речь стала сбивчивой, будто спотыкалась об собственные слова, которые просились наружу. Курапике было тошно всё это слышать, но он не просил её замолчать. — Я верю, что во внешнем мире ты будешь счастливее, чем здесь, но я боюсь и того, что ты можешь снова стать таким же.       По лицу его прошло какое-то движение, словно дрогнула поверхность воды. Курапика вспомнил их не столь давний разговор после того, как он ей честно признался в том, что произошло в городе, и как Пайро обманул Старейшину, подменяв сыворотку на свои глазные капли, будто заранее зная, что у него не получится сдерживаться, что обязательно что-то случится, и он выйдет из себя. — Не стану. — тихо пообещал Курапика. — Я обещаю. Не бойся за меня.       Этого обещания он тоже не сдержал. Все они оказались пустым трёпом, все до одного. Он не сдержал ни единого слова, которое дал родителям, Пайро, старейшине. Одна из причин, почему Курапика не хотел думать о Боге заключалась не в том, что он знал, что если тот существует, то после смерти попадет в ад — собственная судьба в загробном мире его не слишком волновала; он был убежден, что вряд ли там ему будет намного хуже, чем на земле — а то, что они все видят, кем он стал. Впрочем, это всё равно его не останавливало. — Не пора ли кое-кому ложиться? Время к полуночи, а Курапике надо выспаться перед дорогой.        Курапика вздрогнул от неожиданности — в дверях стоял отец. — И правда. А я и не заметила даже. — воскликнула мама, всплеснув руками, когда, спохватившись, взглянула на часы с кукушкой, висевшие на стене, стрелки на циферблате которого указывали без четверти двенадцать. — Не удивлён. — с усмешкой отозвался он, подошел к окну, зашторил занавеску, оставив щелку в форточке, чтобы спальню освежал ночной зимний воздух. — Всё, марш спать, оба. — распорядился отец, повернувшись к обоим. — Будет исполнено. — они переглянулись в тусклом свете ночника, и подмигнула ему, — Давай-ка ложись, иначе папа даст нам с тобой нахлобучки.        Мама встряхнула сбившееся одеяло, хихикнув, когда накрыла его с головой. Для Курапики это был самый приятный звук на свете. В комнате становилось все светлее. Когда она подтянула одеяло на торчащие из-под края голые пятки Курапика взбил подушку, устраиваясь с комфортом. В волосы с лаской зарывается рука, пропуская их через пальцы. — Сладких снов.       Очнись!        Очнувшись от грохота строительных работ в лесах снаружи, Курапика запихнул эти воспоминания в воображаемый сарай. Это у него получалось неплохо. Сарай был набит самыми разнообразными вещами. Но даже по прошествии стольких лет от них внутри по-прежнему корежило. Как будто тот мальчишка, которым он был, тот Курапика, погиб вместе со своим кланом, а что осталось — это остов, сломанная, рассохшаяся рухлядь, тот, кто в глубине души ему не нравился, тот, кто способен жить только ту убогую жизнь, которую кое-как себе выстроил. Кто уже не задумывается о том, как всё исправить — уже смирился с тем, что натворил такое, что назад пути нет.        В кухне стояла мертвая тишина, только гудел предсмертно старенький холодильник. Курапика все глядел на паука-сенокосца, перебирающего несуразно длинными лапами по линолеуму. В углу, рядом со светильником, стояла плетеная корзинка с кабачками и тыквой: гладкой, темно-красной, с живописным рисунком из зеленых пятен — паук прошмыгнул в паслёновые. — У тебя были хорошие отношения с родителями. — С чего вы взяли? — Курапика удивился этому неожиданному вопросу. — Это видно. То, как ты ведешь себя со мной и Саватари… Как относишься к нашей семье.       Его разум пришел в полное смятение. Курапике пришлось приложить усилие, чтобы не отвести взгляд. — Я не задумывался об этом… Когда я знаю, что могу помочь, то просто делаю это. Причина не столь важна. У меня есть принципы, которых я стараюсь придерживаться. — А что говорят твои принципы о той записке, которую ты мне принес?        «Что я идиот» — ответил Курапика про себя и думал, глядя на неё каждый вечер, по уши зарывшись в книгах и читая записи, оставленные на полях косым почерком Исаги. — Ничего хорошего, это уж точно. — То есть, ты жалеешь о том, что взялся искать ответ на то, что в ней зашифровано? — Отчасти, но… — Но всё равно не можешь ответить себе на вопрос, почему продолжаешь искать ответы. — По большей части моя мотивация связана с тем чтобы узнать, почему на ней написано ваше имя и указан ваш адрес, хотя вы утверждаете, что не знакомы с ней. Это все не просто так, понимаете меня? У Исаги с головой не всё в порядке, но она не полоумная. Её поступки расчетливы, Исаги всегда действует с конкретной причиной и целью. — Курапика пристально смотрит на женщину. — Я долго об этому думал, Асма. Вы уверены, что… Нет, спрошу напрямую — у вас нет ничего, что могло бы заинтересовать некоторых людей?        Асма на минуту задумалась, усаживаясь на стул. — Что, например? — Я пытаюсь размышлять логически. Если ваше имя было на её записке, значит, либо вы обладаете некоей важностью, либо обладатель чего-то важного, вещи или информации. Вы понимаете, о чем я говорю? Я допускаю, что вы и сами можете этого не осознавать, но я по-прежнему считаю, что вы имеете какое-то отношение к содержимому записки и тому, как её разгадать.        Асма беспомощно молчала. Курапика вздыхает. Он уже почти готов был сдаться и махнуть рукой, как ему приходит в голову мысль, и даже ни на что не надеясь, спрашивает: — Может быть вы знаете женщину, которую зовут Морена?        Задавая вопрос, Курапика смотрел на свои наручные часы, считая, сколько осталось до вылета, а когда поднял взгляд, то на миг испугался, увидев, что Асма поменялась в лице. Как поменялась — она, как ребенок, откинула голову назад, глядя на него большими глазами. — Что ты сказал?        Курапика даже сразу не понял, в чем дело. Изменившийся голос удивил его даже больше, чем её лицо — в нём был страх. Он слышался так чётко, как если бы Асма сказала вслух: «Я боюсь». — Я спросил, знаете ли вы женщину по имени… Морена.       Упоминание имени словно повисло в воздухе между ними наподобие зловещего аморфного облака. Асма продолжала глядеть на него, кажется, потеряв дар речи, и Курапика понял, что, как говорится, попал в «десятку». Что до этого дня задавал не те вопросы, которые нужно.        Асма поднялась из-за стола с пустым стаканом, который собиралась донести до раковины, как снаружи, на улице, что-то громыхнуло и сработала сигнализация. Она вздрогнула так, что стакан из её пальцев выскользнул и разбился у ее ног.        Курапика вскочил со стула, но она просто переступила через осколки, и не взглянув, подошла к двери — он решил, что Асма собирается уйти, но она захлопнула её, вернулась и села за стол. — Асма, что происходит? Вы знаете, о ком я говорю? — Я… — Асма провела руками по косынке, — Я не очень уверена, но… Кажется, знаю.        Курапика аж сел. Он вдруг почувствовал, как у него шевелятся волосы на затылке. — Так, — он прокашлялся, — И… что вы о ней знаете?       «Вы знаете, что эта женщина из якудза? Откуда вы её знаете? Почему вы её боитесь? Она что-то от вас хотела? Она вам угрожала?» — его разум выстреливал вопросами, как пулеметной очередью. Но ни на один из них ответа он не получил. Сейчас. Он их получит, но вовсе не от неё, потому что Асма задает ему вопрос, которого он не ожидал совсем: — Ты не мог бы сказать мне, как она выглядит? — Выглядит? — переспрашивает Курапика. — Я… Ее я лично не видел, но судя по описанию тех, кто с ней встречался, это молодая женщина. Ей около тридцати, светлые волосы и зеленые глаза… — У неё есть шрам? — Асма выглядела сильно взволнованной, прикоснувшись к свое левой щеке. — Вот здесь?        Курапика кивает. У него появляется странное предчувствие, что сейчас он узнает что-то, что либо испортит ему жизнь, либо поставит её под угрозу, что для него чаще всего было практически одним и тем же.        Асма резко выпрямляется. Какое-то время царит молчание, которое Курапика не прерывает. — Когда мы с Саватари уехали вместе в Тансен, то жили там чуть больше двух лет перед тем, как отправились в Сагельту, к моей сестре. До войны Сирил встретила мужчину из Эрдингера, военного врача, который приехал в Сорьюсокэ по международной программе помощи и, выйдя замуж, уехала вместе с ним. Мика, моя кузина, и Акане решили остаться в Какине. Вплоть до своей смерти, Мика жила в Нариманишидай. Мы звали её с собой в Эрдингер, но она отказалась. Сказала, что ей хочется устроить свою жизнь там и нашла работу на чайной плантации. Мы поддерживали с ней связь через письма, но спустя десять лет кто-то написал нам от её имени о том, что её больше нет. Безо всяких объяснений о том, что с ней случилось. Просто короткая записка о том, что Мика умерла, и её похоронили на кладбище при местном храме. Написали, где это кладбище, где мы можем найти могилу, и всё. Я хотела поехать в Какин, чтобы выяснить, что произошло, но забеременела Тоей, и… Так и не приехала. — Морена её дочь?        Асма, которая все это время глядела куда-то мимо него в пространство, перевела взгляд на него и качнула головой. — Нет. Если это действительно та, о ком я думаю, то она дочь Акане. — Ясно…        Асма с глубоким вздохом вновь дотронулась до косынки, словно хотела проверить, что та на месте. — Мы с Акане не очень хорошо друг друга знали… Она была лучшей подругой Мики, они с ней всю жизнь жили по соседству. Акане уехала с торговцами шелком в Хинтада. Сказала, что заработает денег, вернется в Нариманишидай, заберет Мику, и они уедут в Тансен. Мике было всего шестнадцать, и Акане не хотела брать ее с собой в Хинтада. Чтобы понимать, что это за город, нужно хотя бы раз там побывать. По сути, те же трущобы, что и Ренгео, но во много раз хуже. Сплошная преступность, убийства, наркотики… И мировая столица торговли людьми. Через их местный рынок рабов Кандаран в свое время прошло много сорью и кинья. Для работорговцев наши страны были раздольем. Они кидались из одной провинции, пострадавшей от войны и голода, к другой, и в каждой находились родители, которые умоляли их купить сына или дочь, чтобы хоть один ребенок остался в живых. Акане не хотела подвергать Мику опасности, и оставила её в Нариманишидай, попросив кого-то из храма приглядывать за ней. — Асма, потерев рукой губы, сделала паузу. — Незадолго до того, как мы получили визу и собирались с Саватари уехать в Тансен, Акане неожиданно написала мне и попросила о встрече. Сказала, что знает, где мы живем в Шионе, и хочет меня увидеть. Я, конечно, удивилась, потому что не понимала, что ей может быть от меня нужно, почему я, а не Мика. но я согласилась. То, через что мы вместе прошли, невозможно забыть, и мне хотелось узнать, как у неё сложилась жизнь… И когда читала её письмо, я сразу почувствовала неладное. Мне показалось, что ей очень нужна помощь и ей не к кому обратиться за ней, хотя и об этом не было написано ни слова. Иногда такое просто чувствуешь. Понимаешь? — Это было странно, но Курапика кивнул. — Мы договорились встретиться с ней в Джундайре, это квартал в Шионе, где мы с Саватари тогда снимали квартиру, пока работали. И когда я её увидела, то поняла, что ей действительно нужна помощь. — Что с ней произошло? — Много чего, если учитывать то, что она была беременна, ещё и на позднем сроке, и явно не от мужчины, который был этому рад. Я выразилась так, потому что Акане попросила, чтобы мы позволили ей пожить у нас до того, как родится ребёнок, но не сказала ни слова о том, как оказалась в положении. Она вела себя очень беспокойно и выглядела напуганной, все время смотрела по сторонам, будто кто-то следил за ней. Мы Саватари решили, что она сбежала от того, от кого ждала ребёнка. Может, он издевался над ней или бил её, кто знает.        Асма сидела, слегка отвернувшись от него. Что-то начало проясняться. Фрагменты пазла складывались в картинку, учитывая все, что он узнавал последние несколько дней. Но все еще слишком многое оставалось непонятным. — Хорошо, допустим, Морена ребенок вашей подруги. Но я все равно не понимаю, что все это значит.       По виду Асмы Курапика догадывался, что ещё о многом не было сказано, но она вдруг встала и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Возможно, она дала ему какой-то знак подождать, но он его не заметил. Дожидаясь её возвращение, Курапика, ослабив галстук — курить хотелось так, что мочи нет — достал из кармана телефон и увидел сообщение от Хиде: тот спрашивал, где он. Но пока Курапика набирал ответ, Асма вернулась, держа в руке какую-то тряпку и положила её на стол. — Акане жила у нас до тех пор, пока ребёнок не появился на свет. Моя мать была повитухой, и я помогла принять роды. Она родила девочку. Сказала, что назовет её Морена, и умоляла никому не говорить о том, что она пришла к нам, и о ребенке. Спустя несколько дней она ушла с ребенком, оставив это.        Курапика, смотря на сверток из замотанного ситца, перевел взгляд на Асму и спросил: — Можно взглянуть?       Он получил кивок.       Курапика взял сверток, положил перед собой и развернул ситец.        Наверное, он не ожидал чего-то конкретного, поэтому не слишком удивился, когда увидел посреди куска ткани кольцо. Курапика взял его в руки. Кольцо было прекрасно — даже он, равнодушный к предметам роскоши, не мог не оценить его красоту: из чистого золота, с инталией в виде углублённого рельефа на дравитовом турмалине янтарно-желтого цвета. Инталия изображала иероглифы. Курапика вытащил из кармана записку, сравнил с иероглифами на ней и с разочарованием понял, что ни один из них не был похож на тот, что на инталии. — Вы знаете их значение? — 天照. Аматэрасу. Это богиня-солнце в синтоизме, верховное божество. — ответила Асма. — Вы вы все это время хранили кольцо? Вероятно, Акане оставила оставила его вам в качестве благодарности. — Может и так. А может и нет. Я не знаю, что это за кольцо, поэтому не знала, что мне с ним делать. Оно наверняка невозможно дорогое, и у меня… были мысли о том, чтобы продать его, когда с деньгами у нас было плохо. — Асма села напротив него. — Я не знаю, почему оставила его. Боялась, что если продам, а кольцо было украдено, то его владелец найдет нас и что-нибудь с нами сделает. Проще было его хранить. Хотя с тем же успехом я могла его и выкинуть. А потом пришел ты и начал задать вопросы. И вот что вышло.       «Что если Морена ищет это кольцо? А Исаги… Исаги знает о нём, и нашла того, кто им владеет, и не хочет, чтобы оно попало к ней?».        Подобно корням древнего дерева его мысли изгибались и выворачивались, пока дверь на кухне не открылась и на пороге не возник Хиде.        Курапика в мгновение ока сжал руку с кольцом в кулак и встретил взгляд Хиде. — Прошу прощения, — произнес он, переведя взгляд на Асму. Голос его звучал как-то напряженно, и он снова уставился на него. — Я вас прервал? — Нет, — почти не смешавшись, ответил Курапика, — Что-то случилось? — Ээм… Как бы сказать… — Нам нужно идти? — Именно. — Хорошо, — Курапика поднялся из-за стола, отдернув рукава пиджака, — Идём, — он прошел мимо Асмы, вплотную к спинке, на который был накинут передник; сунув в него руку, он разжал кулак, опуская в него кольцо, и «случайно» задел передник, чтобы тот соскользнул со стула на пол. — Извините. — подобрав передник, он сложил его и протянул ей так, чтобы та ощутила кольцо. — До свидания, Асма.       Когда они вышли на улицу, и Курапика открыл рот, чтобы спросить, в чем дело, но Хиде его опередил: — Ёкотани сказал, что нам нужно найти телевизор. — Ладно, найдем, а нельзя сказать, зачем? — Похоже, Готфрид форсирует события.       Они с Хиде нырнул в ближайший бар — навес черный с красными буквами, где написано «паб», по сути же — пролетарский кабак: липкий пол, к двум часам дня пьяницы уже сутулятся над бог знает каким стаканом пойла. Бармен, одетый в засаленную рубаху, штаны и ботинки, был похож на старого морского волка, с пронзительными ледяными глазами и стрижкой, будто парикмахерская у него — в вытрезвителе. Курапика был почти на сто процентов уверен, что татуировки у него на костяшках — тюремные: чернильные полоски размечают время — сколько дали, сколько отсидел, время прирастает ободками, как деревья годичными кольцами. Ну да, в такой паб скорее придешь дедушку в щеку чмокнуть, едва откинувшись из тюрьмы.        Хиде подошел к стойке и попросил у бармена, протиравшего стаканы, включить телевизор. Тот уставился на него, сверля взглядом Лугоши, пока Хиде не положил на стойку купюру, и тот обменял её на пульт. Он включил допотопный телевизор, висящий над барной стойкой, и щелкал каналы, проскакивая через прямой эфир плей-офф бейсбольного матча, серию мыльной оперы, трансляцию реалити-шоу, ток-шоу и рекламу, пока не нашел новостной канал «Сагельта Некстар», где внизу бегущей строкой было написано:       «Готфрид Ратнер приобрел землю в Готгатан».       Курапика посмотрел на Хиде, но тот вперился взглядом в экран, где репортёрша с микрофоном вещала в камеру на фоне муниципального здания.        «Сегодня глава строительной компании «Райнфельдт Групп» Готфрид Ратнер выступил с публичным заявлением на ступенях здания Комитета градостроительства Эрдингера вместе с главой Комитета Карин Лунде и мэром Рихардом Гедином, объявив об окончательном подписании договора на приобретение земли в Готгатан. С сегодняшнего дня район полностью переходит в собственность «Райнфельдт Групп» под программу реновации «Новый Эрдингер», направленную на реконструкцию и улучшение жилых объектов и инфраструктуры Готгатан. Программа «Новый Эрдингер» была основана Готфридом Ратнером два года назад с поддержкой городского фонда и благодаря ей за это время город претерпел множество улучшений. — В связи с ростом преступности и наркоторговли в Эрдингере вопрос об обеспечении безопасности нашего города и местных жителей стоит как никогда остро. К сожалению, власти долгие годы закрывали глаза на районы, которым требуется особое внимание. Вчерашнее происшествие на пристани Вартхамнен, серия взрывов и пожаров в Готгатан и волна убийств, которая растёт с каждым днём — все это результат безнаказанности людей, заполонивших наш город, но не имеющих к нему никакого отношения, и слабой миграционной политики. Мы стоим лицом к лицу перед самым настоящим кризисом, когда речь идёт не только о нашей безопасности, но и о нашем будущем…». — Блять, — услышал Курапика. Ругательство вышло из Хиде резким и грубоватым голосом. — Упырь вонючий! Его ручные шавки выкабениваюися, а все дерьмо, что они творят тут, спихивает на местных жителей! А теперь он мелькает по всем кабельным каналам, рассказывая, что он спаситель города. Паблисити ему захотелось!        Удивительно было слышать этот сердитый гортанный голос из уст Хиде, который не то что ни разу при нем не сквернословил — вообще, казалось, не имел в своем лексиконе ничего и близко похожего на нецензурную лексику.       Курапика вернул взгляд в телерепортаж. Перед зданием Комитета стояла целая толпа не только журналистов, фотографов и репортеров, но и простых граждан, которые смотрели Готфриду в рот, ловя каждое слово. Какому-то криминальному авторитету в костюме от «Бриони», мошеннику, наркоторговцу, махинации которого прикрывали политики и модные адвокаты, защищавшие бизнесменов. Улыбка на протяжении всей речи не сходила с его уст. Ведущая тем временем продолжала говорить о том, что в ближайшее время Эрдингер ждут массовые депортации, а правительство примет меры об ужесточении контроля за населением, не имеющих гражданства Сагельты.        Но то, что последовало дальше, произвело эффект взорвавшейся бомбы:       «Подписание договора происходит на фоне буквально в считанные минуты поступивших в эфир новостей о том, что оперативная группа из Управления по борьбе с наркотиками по анонимной наводке обнаружила в заброшенном складском здании в Хэльсингеган партию героина, шокирующую своим весом — почти две тысячи фунтов. По словам главы УБН Харальда Шпицбергена, это самая крупная партия запрещенных веществ из всех, что были конфискованы Управлением за последние десять лет. Предположительно, героин был ввезен пока что неизвестным наркокартелем через южный трафик, проходящий по Каронийскому океану. Со слов Шпицбергена, к расследованию будет подключен Департамент пограничной охраны Сагельты, береговая охрана и сотрудники Международной полиции для того чтобы выяснить, откуда наркотик поступил в Эрдингер. Мы взяли интервью…».       Хиде придвинул к себе табуретку, сел. Вид у него был такой, словно его скрутил приступ желудочной колики. — Я уверен, что копы вышли на героин по его наводке. — он провел ладонью по лицу. — Твою мать! Он взял и раскулачил нас почти на тонну героина! — Сколько вы потеряете денег?        Но Хиде его уже не слушал. Он звонил кому-то и, видимо, собеседник ждал его звонка, потому что ответил с первого гудка, и тот хрипло затрещал на кёцуго. Курапика вышел из бара и позвонил Ностраде. — Вы смотрели новости? — Ты о «Райнфельдт Групп»? Как раз сейчас смотрю. Кажется, за последние несколько месяцев Готфрид появился на публике впервые. Я думал, он не любитель прессы и телекамеры, но для своего выступления собрал почти все федеральные каналы Сагельты. — Это правда? — Да. Я буквально вчера разговаривал с секретарем Комитета градостроительства. Почти вся земля в Готгатан теперь принадлежит Готфриду. — Это же невообразимые деньги. — помолчав, сказал Курапика, — У «Райнфельт Групп» есть такие средства? — У «Райнфельдт Групп»? Сомневаюсь. У Готфрида? Да, есть. Если ты понимаешь о чем я, Курапика. Это к нашему разговору о том, откуда Готфрид взял деньги для того, чтобы построить свою строительную империю. — Неужели столько можно заработать на наркоторговле? На этой фразе Ностраде усмехается так, будто Курапика рассказал ему шутку. — Ты даже представить себе не можешь.

***

      После полудня погода резко испортилась и на Эрдингер хлынул проливной дождь. Ливень продолжался всю дорогу до Хобокен — дворники работали без остановки, потоки воды хлестали из-под колес, в воздухе, смешиваясь с туманом, висел запах мокрого асфальта. Машин вокруг не было. Все сидели по домам. Курапика остановил «Крайслер» у подъездной дорожки, разблокировал двери и просигналил. Спустя минуту, держа над головой куртку, из дома выскочила Норлен, за ней следом, закрываясь курткой, Йохан. — Ф-фу-у-у-х, — девушка шумно вздохнула, сев на переднее сидение, закрыла дверь, — Ну и погодка, а? На дорогах, наверное, чёрте что творится. — повернувшись к нему, Норлен спохватилась, улыбнулась, — Ой, прости, не поздоровалась. Привет! — и, — Курапика ничего и понять не успел — как перегнулась через коробку передач, легкое прикосновение к рукаву пальто, и вот уже его обнимает. Он слегка опешил. — Господи, а с лицом что? — спрашивает, отстранившись, разглядывая синяк у него под глазом, размером со сливу, и разбитую губу. — Ничего. — сказал Курапика, выключил «аварийку». — Серьезно, что случилось? Ты будто в боях без правил участвовал. «Что ж, ты недалека от правды». — С лестницы упал. — Ага, с лестницы, — хмыкает Норлен. — Мог бы придумать что правдоподобнее. — Это «Крайслер 300»? Староватая модель. Я думал, хантеры водят более солидные тачки. — тянет Йохан, сморщив нос, в голосе — интонации человека, привыкшего к «Бентли», которого чёрт дёрнул узнать, на каких автомобилях ездит челядь. — Ну извините, что не оправдал ожидания. — бросил Курапика, сдавая назад; его ничуть не задел комментарий. — Эй, не будь грубым. Можно подумать, ты много понимаешь в тачках, — осадила его Норлен, развернувшись к задним сидениям. — Я имел ввиду другое. Со своим уровнем заработка хантеры могут себе позволить машину покруче, чем какой-то «Крайслер». «Астон Мартин» или «Ягуар» какой-нибудь. — Я отдаю предпочтение практичности автомобиля, а не его престижности. — Угу, оно и видно.        Норлен закатывает глаза, после чего кидает в его сторону виноватый взгляд, словно извиняясь за Йохана. Курапика снисходительно удержался от усмешки. Йохану он не нравился, однако причиной колючести было то, что помимо его воли кто-то узнал о нём слишком много крайне интимных, постыдных вещей. Парню нужно было с этим как-то свыкнуться, переварить. Да и кому как не ему знать, до чего это бывает неприятно. — Пристегнитесь.       Курапика выехал на дорогу. Капли дождя иголочками отскакивали от тротуаров, уличный шум от ливня, казалось, только усиливался. Мимо, в грохочущих брызгах воды, проносились такси, городские автобусы; пригород Эрдингера погрузился в унылую, бессолнечную атмосферу. — Йохан, ты только посмотри, как дороги затопило. — присвистнула Норлен, глядя в окно; порывистый ветер косил голые деревья. — Ты как сюда добирался? Вплавь? — Почти.        Вскоре они выехали из пригорода на скоростное шоссе. Курапика выключил звук у навигатора, и в салоне воцаряется тишина. В зеркале заднего вида ему бросается в глаза, что Йохан размотал наушники вокруг телефона и вставил в уши. С минуту тот, опустив глаза, копошился, выбирая музыку, после чего со вздохом откинулся затылком на изголовье кресла и уставился в окно. Норлен поменяла положение ног, разгладила шерстяную юбку на коленях, потом распечатала пачку жвачки и, как незаконную контрабанду, отправила себе в рот и предложила пластинку ему. Курапика отказался. — Вы ему не сказали? — выждав немного, спрашивает Курапика, включая поворотник, чтобы перестроиться в другой ряд. — О том, куда мы едем? — Норлен бросила быстрый взгляд за плечо. — Ну, так. Без подробностей. Иначе бы он ни за что не согласился. Ты же видел его реакцию, когда зашла речь о том, чтобы пойти с той записью из кабинета сенатора в полицию. И слышать об этом не хочет, говорит, скорее застрелится. Он боится его, хоть и не хочет говорить об этом, как и того, что кто-то узнает о том, что тот с ним делал. Очень болезненно к этому относится. Он и мне-то обо всём рассказал только тогда, когда я пригрозила, что пойду к его отцу. — Понимаю. Как по-вашему, какова вероятность того, что он попытается сбежать? — Где-то шестьдесят процентов. — сказала Норлен, после чего смеется, когда Курапика молча нажал на кнопку на панели управления водительской двери, блокируя двери. — Стоит поговорить с ним сейчас или подождать, пока мы доедем до места назначения? — Я бы не стала на твоем месте провоцировать дорожно-транспортное происшествие.       Перестроившись в крайний ряд, Курапика сбросил скорость, когда ливень залупил во всю помощь. Дождь сильно колотил по ветровому стеклу, и казалось, кто-то выплескивает на него ведра воды. Дворники метались по лобовому стеклу, смывая воду, но едва-едва были видны лишь горящие фары на снующих туда-сюда из ряда в ряд бамперах. — Эти твои приятели, к которым мы едем… Они тоже из мафии? — Мы с ними не приятели. Они… — Кто? Вынужденные соратники? Деловые партнёры? — Скажем так, мы преследуем одни и те же цели. Вам не о чем беспокоиться — они зададут Йохану несколько вопросов, чтобы узнать о той женщине, которую он видел дома у сенатора Вальтера, и всё.       Норлен склоняет к плечу голову и морщит лоб. — Они что, знают её? Кто она? — Норлен, послушайте, — сделав паузу, Курапика перестроился в другой ряд, взглянул на неё. — Вам ничего не угрожает, но в ваших интересах знать как можно меньше. Поверьте не слово. — Ну, ладно. Я тебе верю. — тянет девушка, закусив губу, — Но хватит «вы-кать». Не так уж мне и много лет.        Курапика кивнул, принимая к сведению. — Те люди знают о том, что сенатор делал с Йоханом? — Знают, и это им неинтересно, поверьте. Но для того, чтобы не возникло проблем, с точки зрения Йохана эти люди думают, что сенатор Вальтер его дядя, у которого он гостил с друзьями на Рождество. Понимаешь, о чем я? — О! — рот Норлен округляется, когда до неё доходит смысл его слов. — Отлично… Это отличная идея, серьезно. Мне бы и в голову не пришло. — Всем будет проще, и не поставит никого в неловкое положение.       Норлен, одетая в косуху из искусственной кожи, слишком тонкую по текущему прогнозу погоды, ежилась и кукожилась на сидении. Курапика потянулся к приборной панели, выкрутил регулятор мощности обогрева, направляя поток горячего воздуха в сторону пассажирского сидения, включил подогрев сидения. — Спасибо. — Норлен подставила руки в перчатках с обрезанными пальцами под дефлектор. — Замёрзла? — Не то чтобы… Так, немного. — сказала Норлен, разминая задубевшие пальцы. — Ты внимательный. Это комплимент. Я ещё в прошлый раз обратила внимание, когда ты заехал за мной в универ. И забыла тебя поблагодарить, кстати. — Неважно. — Ну, как скажешь. Но по-моему, это мило. — с вкрадчивой улыбкой сказала Норлен. Курапика отвернулся от неё и уставился на дорогу.       Практически все оставшееся время поездки прошло в молчании. Спустя полчаса за потоком машин, следующих в Эрестад. В просветах слева мельком он видит портовые огни и чернильно-черное мерцание залива Дарферден. Курапика проскочил на желтый, минуя площадь Йернторгет. Несмотря на непогоду, народу на площади оказалось много. За площадью следовал финансовый квартал с небоскребами, принадлежащими крупным банкам, брокерским и консалтинговым фирмам, Эрдингерской фондовой бирже и муниципальным зданиям. По пешеходному тротуару плотным строем шагали офисные работяги, обсуждая по телефону текущие котировки акций ведущих компаний, измотанные менеджеры ловили на ходу такси; юристы и биржевики выставляли в воздух раскрытые ладони и морщили брови, взглядывая на небо. — В Эрдингере если бросишь камень, то попадешь либо в банкира, либо в брокера, либо в политика. — говорит Норлен и смеется над своей же шуткой. Наверное, она даже не могла придумать повода, чтобы заговорить с ним. — И чего молчим? — спрашивает Норлен с улыбкой.       Курапика дергает бровью. Норлен заводит беседу о пробках из-за стройки новой линии метро. Его удивляла способность людей говорить ни о чем, излагать пустопорожние бесконечные беседы, лишь бы заполнить чем-то затянувшееся молчание. Обычно все любят поговорить, но Курапика никогда не был болтуном. С детства он часто водил внутренние беседы с самим собой, но слова не срывались с губ. Норлен кладет рюкзак себе на колени, открывает его, чтобы что-то достать, и Курапика замечает краешек торчащей обложки. — «Чёрный кот»? — Ты о чем? — Норлен смотрит в рюкзак. — А, это. Проходим на литературном анализе. Ничего такая.       Он включил поворотник. Ничего такая. Будто это все, что можно сказать о книге. Никаких комментариев насчет авторского стиля, темы, сюжета, что указывало на досадный недостаток интеллектуальности. Просто ничего такая. Как хот-дог.       Все парковочные места вдоль улицы, где стоял бар, были заняты. Курапика проехал мимо пункта назначения, сбавил скорость и перестроился в крайний рядом, высматривая через лобовое стекло свободное место, куда можно втиснуть «Крайслер». Норлен повернулась к Йохану, щелкнула пальцами, чтобы привлечь его внимание. — Ты взял проездной на поезд? — Проездной? — переспросил Йохан с таким недоумением, будто речь шла о том, что он забыл взять с собой бензопилу. — Нет. А что? — Я же сто раз сказала перед выходом взять! — Норлен закатывает глаза. — А обратно мы как поедем, не подумал? — Э-э-э, на автобусе? — Йохан склонил голову набок. — Ага. На автобусе. В такую-то погоду. Ты вообще видел пробки, пока мы ехали? К завтрашнему утру как раз доберемся! — Йохан открыл рот, закрыл его. — Курапика, — обращаясь к нему. — Неудобно просить, но ты не мог бы подбросить нас на обратном пути до вокзала? — Я вызову вам такси. — Такси?! Да ты что! Нет, мы… — Норлен решительно помотала головой. — Это любезно с твоей стороны, спасибо за предложение, но вовсе не обязательно. — Не помню, чтобы я что-то предлагал. — Это очень дорого. Такси отсюда до Хобокен стоит кучу денег. — сообщила Норлен после короткой заминки. — И это как минимум. Серьезно, это того не стоит. — По-моему, я не просил волноваться за мой кошелек. — сказал, загоняя машину на забитую машинами платную стоянку. Проехавшись по рядам, он нашел только одно место между внедорожниками, в которое нужно было ещё и заезжать задом. — С меня не убудет. — Мы сами добраться можем… — Я всё сказал. — Чего ты раскомандовался, а? Мы без тебя как-нибудь разберемся. — брюзжит Йохан, и строит мину, когда Норлен разворачивается на сидении и делает ему глаза. — Вообще-то нам помощь предлагают. Мог бы быть и повежливее. Что с тобой сегодня? Ты как с цепи сорвался. Угомонись уже! — Потому что я не хочу, чтобы какой-то… — Давайте вы отложите спор и закроете рты, пока я паркуюсь, — рыкнул Курапика.       Для пяти часов дня посетителей в «Бишопс Армс» было довольно много, хотя разбушевавшаяся погода не располагала к прогулкам, даже до ближайшего паба. Бар у канала, или ресторан, или что уж там, был отделан темным деревом и украшен в морской тематике — весла, спасательные круги, а горят тусклые красные свечи. Изнутри на подоконниках проступают капли воды. На стенах — выцветшие навигационные карты, лоции, семафорная азбука, сигнальные флаги. За спиной бармена на стене, между полок с крепким алкоголем, висит маленькая копия корабля «Месть королевы Анны» Эдварда Титча. Меню нет. В дальнем углу доска-стойка, на которой нацарапаны непонятные названия блюд: хаггис, таттис, хаукартль, лютефиск. — Ну наконец-то. Думал, придется ждать до Второго Пришествия, чтобы вас увидеть. — сказал Шузо, как только они подошли к столику, и вновь этот взгляд — будто грязью облил. По правую руку от него сидела Астрид, а напротив, на стуле, который выглядел так, будто его сколотили из весел, Хиде. — На дорогах пробки из-за ливня, а я не Бог, чтобы тучи разгонять. — парировал Курапика.        Шузо безо всякого интереса смерил Норлен взглядом и сразу отвернулся, не удостоив её вниманием, а на Йохане задержался подольше, осматривая его то ли изучающе, то ли оценивающе, как пиджак в магазине — а может и так, и эдак. — Хм. — издает тот краткий звук. — Ты Йохан, да? — А вы кто? — Садись. — вместо того, чтобы представиться, тот с надменно-властным видом показывает глазами на стул. Йохан покосился на Курапику, но Курапика чуть приподнял брови, надеясь, что тот поймет. Норлен, в свою очередь, уставилась на Астрид, словно ничего подобного в своей жизни раньше не видела. У кёдай была ошеломляюще эффектная внешность, производившая неизгладимое впечатление, но нацелена та была на то, чтобы ее жертвами пали не мужчины, а женщины. Одарив Норлен чарующей улыбкой, Астрид подмигнула ей, от чего девушка разинула рот, не зная, как реагировать. — Добрый день, что будете заказывать? — к столику подошла официантка, одетая в платье, чем-то напоминавшее дирндль. — Мне «Гиннес» и гренки с чесночным маслом. — заявила Астрид официантке, протягивая меню. — Я ничего не буду. — Кофе, чёрный, без молока и сахара. — озвучил Курапика, и наклонился к нему, — Он в курсе? — Что, о Готфриде? Да-да, а как же… — как-то рассеянно ответил Хиде, и больше ничего не сказал. — Мне односолодовый виски, двойную порцию безо льда. «Глендронах», если есть. — Прошу прощения, но его у нас не бывает. — «Далмор»? — Боюсь, что его тоже нет… Могу предложить «Чивас Ригал». Это лучший алкоголь, что есть у нас в баре. — и, запнувшись, добавила, лишь бы ублажить привередливого гостя: — Пятнадцать лет выдержки. Его все хвалят. — «Чивас Ригал», — повторил Шузо, глядя на официантку так, будто та предложила ему попить из лужи. — Ладно, давайте. — Нор, ты что-то будешь? — это Йохан. — Я, пожалуй, тоже буду кофе.        Спустя несколько минут официантка принесла на подносе заказ. Пригубив виски, Шузо поправил на переносице очки и отставил стакан в сторону. — Пойло тут говно. — уничижительно фыркнул Шузо. — Астрид, ты не могла выбрать место получше? Ты же управляешь заведением. — Не баром, а ночным клубом, вака-сан. По-вашему, кучка пьяных тусовщиков различит вкус «Далмор» от «Джек Дэниелс»? Они же пьют всё что горит. — сказала Астрид. — К тому же вы сами сказали, что бар должен быть неприметный. — Ладно, пусть, — тот поворачивается к Йохану и приступил к допросу безо всяких прелюдий: — Расскажи мне, кто приезжал к сенатору Вальтера, когда ты был у него дома. Этот сказал, что ты видел их зимой, после Рождества.        «Этот». Курапика глотнул кофе, почти не поморщившись. Хорошо, обойдемся без имени. Йохан смотрел в его надменное лицо, и Курапика почти решил, что без грубости — или, как минимум, пассивной агрессии — тут точно не обойдется. Что говорить, если он и сам еле сдерживался от того, чтобы не огрызнуться. Но Йохан вёл себя необъяснимо спокойно. — Я уже говорил Курапике, что в тот день к сенатору пришли мужчина и женщина. — Когда это точно было?       Задумавшись, Йохан отвёл взгляд. — За пару дней до Нового года, двадцать восьмого или двадцать девятого декабря. Приехали на «Майбахе» с водителем. Мужчину я не успел разглядеть, помню что он был одет в пальто, у него светлые волосы и на вид ему лет за пятьдесят. Азиат. — Йохан сделал паузу; Шузо молчал одновременно слушая и, очевидно, думая о том, кто мог бы подходить под описание. На его лбу пролегла складка.— С ним была блондинка в мехах. Красивая, высокая и гораздо моложе него. Ей точно меньше тридцати, может, лет двадцать шесть-двадцать восемь. Они зашли в прихожую, сняли верхнюю одежду, а потом Вальтер повел их в свой кабинет. Единственное, что я успел услышать, как мужчина представил спутницу как своего партнера, упомянув Готфрида Ратнера. — Сенатор называл их по именам? — Нет, он… — Что значит «упомянул»? Можно конкретнее? — в голосе Шузо появилось нетерпение. — Этот тип сказал, что она деловой партнер и пришла от Готфрида Ратнера, чтобы предложить им какую-то сделку. — уже порезче сказал Йохан. — Слушайте, прошло уже несколько месяцев, я не помню слово в слово. Имена… Что-то на «Р», вроде, Ронда или Реми, но я не уверен. — Мужчина тоже не назвался?        Йохан помотал головой. — Сенатор видел их впервые? — С виду, вроде, да. — Вака-сан, — сказала Астрид. — Не похож на Каэдо. — Потому что это не Каэдо, — раздраженно отмахнулся Шузо, как будто кёдай сморозила откровенную чушь, снял очки, бросил их на стол и с силой потёр пальцами уставшие глаза. — Ты сказал, что видел у женщины шрам? —Да, слева, пара параллельных линий от сюда до сюда, похожих на царапины, — Йохан отмерил на своем лице расстояние от лба до скулы… — слушая, Шузо постукивал пальцем об стол, не комментируя. Что комментировать, если они и так все знали, что это Морена? — А, забыл вот что сказать. Тот тип шел от машины до дома с тростью, но так-то он не хромал. Больше выглядело так, будто он носит её для того, чтобы, типа, показать свой статус. Как какой-нибудь граф.        Палец, стучащий по столу в ритме метронома, замер в воздухе. Хиде посмотрел на вакагасира. Поначалу его лицо оставалось слегка раздраженным и отстраненно-задумчивым. Но когда Йохан упомянул про трость, в его глазах что-то промелькнуло, но не потому, что у него появилось предположение, — иначе бы он стал докапываться до парня, вытягивая из него детали — а потому, что понял, о ком идёт речь. — Вы будете ещё что-нибудь заказывать? — к ним подошла официантка. — Нет. — в голосе Шузо появилась интонация, которую можно было охарактеризовать не иначе как смятение. — Принесите счёт. Раздался звонок — Йохан вытащил из куртки мобильный, взглянул на экран и побледнел. Увидев, как у него изменилось лицо, Норлен тронула его за локоть. — Из больницы, — пробормотал он, отодвигаясь из-за стола вместе со стулом. — Мне надо ответить. — Пойти с тобой?       Отрицательно мотнув головой, парень быстрым шагом выходит из бара, на ходу отвечая на звонок, и оставляет подругу в компании Курапики и членов якудза. Норлен, прикусив губу, провожает его встревоженным взглядом, пока тот не исчезает из поля зрения. — Я отойду на минутку. — Норлен поднимается из-за стола и протискивается через очередь к бару в сторону уборной. С шумным вздохом Шузо, глянув время на часах, поправляет на переносице очки и залпом допивает виски. — Нечего сказать, парень действительно очень красивый. Для одноразового перепихона даже слишком.       Астрид, цедящая пенку со своего «Гинесс», поперхнулась в стакан. Курапика покосился на него, не желая комментировать сказанное. — Это что, «Наутилус»? — внезапно спрашивает тот, выхватив взглядом часы у него на запястье, выглядывающие из-под рукава. В голосе слышится одобрение. — Хороший выбор. — Подарок. — и отдернул рукав вниз. — Воконте такие же носит. — заметила Астрид со знанием дела. — Двести штук стоят. Хорошие часы все равно что кэш в банке. Случись что, всегда заложить можно или продать. Выглядит как нержавейка, но это белое золото, вроде, а? Всегда лучше, когда часы кажутся на вид дешевле, чем есть на самом деле.        На минувшее Рождество Ностраде преподнес ему эти часы — на его вкус броские, хотя по сравнению утыканными бриллиантовыми глыбами, которых он навидался на руках у политиков, бизнесменов и криминальных авторитетах, так очень даже и строгие. Курапика принял их из вежливости, и поначалу не собирался их носить, чувствуя уязвленную гордость — он что, похож на человека, которого можно впечатлить дорогостоящими побрякушками? Но через какое-то время, поглядывая на футляр, лежащий в полке, до него дошел весь идиотизм его суждений. Тогда он стал носить их — по той же причине, по которой носил костюм и галстук, пусть и, надевая, испытывал смешанные эмоции. Курапика считал, что часы ему не идут, хотя, по мнению окружающих, идут идеально. — Мне пора. — объявил Шузо, перебросил пальто через локоть. — Вы знаете, кто с ней был? — Да, но тебя это не касается. Астрид, ты помнишь, о чем мы договаривались? — На память не жалуюсь, вака-сан. — отозвалась кёдай, сдувая с лица длинную челку.        Шузо смерил его взглядом и решив, что он, пожалуй, достоин прощального жеста, кивнул ему, развернулся и покинул бар. — Йохан ещё не вернулся? — через минуту Норлен примостилась на стуле краешком бедра, и заметила пустующее место на диване. — Ваш Шузо уже ушел? — Расстроилась, что ли? Не раскатывай губу, дорогая, ты не в его вкусе. У медвежонка Хиде и его друга больше шансов охомутать его, чем у нас с тобой вместе взятых. — Астрид пускает в пивную пену смешок. — Не встает у него на кисок.        Норлен уставилась на Астрид. Кёдай замолчала и хитро улыбнулась ей; улыбка её неудержимо ширилась, пока не переросла в громкий гогот. До неё стало доходить, что она говорит. — О… о… А-а… — Вы видите её лицо? — Астрид хлопнула по столу ладонью так, что Норлен аж подпрыгнула. — Ха! — Астрид, прекрати. Не ставь человека в неловкое положение. — отдёргивает её Хиде, поворачивается к Норлен, качает головой, словно извиняясь за непотребство коллеги. — Она шутит. — Или нет? — хихикает кёдай. — Ладно тебе, мог бы быть и более корпоративным! По правде говоря, я и сама не знаю, шучу или нет. Откуда мне знать, на кого наш вакагасира в баре заглядывается? В свою личную жизнь он никого из нас не просвещает — с чернью вроде нас принц Шузо не водиться. Друзья у него крутые, богатые и влиятельные, словом, нам не ровня. Он же из кугэ. — Что ж он в якудза-то забыл? — Потому что в юности шалил. — с загадочно улыбкой сообщила кёдай.        Курапика вышел из бара. Йохан стоял на берегу канала, опустив голову. Одной рукой он сжимал мобильный, другую прятал в кармане куртки. Узкое красивое лицо было хмурым и подавленным, будто только что ему на голову свалились не самые приятные новости. Услышав шаги за спиной, он обернулся, мазнул по нему безразлично, и отвернулся обратно к грязной воде. — Что? — нарушает тишину Йохан; в его голосе проскользнула нотка раздражения.        Курапика протянул ему пачку сигарет, будешь, мол. Йохан посмотрел на пачку, и его очерченные, с острой впадинкой, точно лук купидона, губы, скривились. — У моего старика рак легких. — тот  смотрит так, будто он вопиюще нетактичен, и до того уверенно смотрит, что большинство людей почувствовали себя неловко.  — Он курил?  — Нет. — Тогда в чем проблема? Не от курения же заработал. — сказал Курапика,  бесстрастно пожав плечами.         Йохан опешил и, кажется, не знал, что сказать. Потом тряхнул головой, словно мысли прояснить. От сигарет отказался. Курапика вытащил одну, прикурил от зажигалки.  — Врач звонил. У него только что закончилась последняя химия, за которую мы могли заплатить. Осталось ещё шесть процедур. — он снова потупился. — Сейчас вот, думаю, что делать, потому что денег ни хрена. — левый уголок его губ пополз в угрюмой улыбке, которая была призвана скрыть настоящие эмоции. — Попробовал взять кредит, но из-за студенческого займа получил отказ, а на работе в строительном магазине в две смены батрачишь, и все равно копейки выплачивают. Офигенное у нас здравоохранение — вылечат, если есть чем заплатить, а если нет, то ложись и хоть помирай, никому дела не будет.         Курапика, помолчав, затянулся, выпустил пепельный дым в воздух с лицом неподвижным, как вода в пруду. — Ты же на юрфаке учился? — спросил он после минуты раздумий. — И что? — Проходил где-нибудь стажировки? Помимо той, что в Сенате.        Если Йохан и удивился вопросу, то виду не подал: — На третьем курсе меня выбрал помощник судьи, год отработал в арбитражном суде в Ландсгатан. Потом попал Департамент юстиции, восемь месяцев отпахал в отделе уголовного законодательства. После этого уже в Сенат. — Резюме у тебя есть? — все еще с недоумением, Йохан всё же кивнул. — Телефон свой скажи. — Зачем?       Пауза. Курапика дергает бровью: ну? Йохан продиктовал ему цифры; сохранив его в список контактов, он прислал ему сообщение. — Отправь свое резюме на эту почту.       Йохан берет телефон, читает сообщение, после чего впивается в него взглядом, широко открыв глаза. — Чья она? — Юриста моего босса, зовут Хенрик Перссон. Он работает в «Юнион Зенек». Компания занимается управлением активами различных фондов, мониторингом рынка недвижимости и ценных бумаг, поиском новых объектов, в которые выгодно инвестировать. — Чего? — Йохан, резко хохотнув, отступает от него на шаг. — Предлагаешь мне работу, что ли? — Я предлагаю отправить резюме на почту, а будет работа или нет, зависит от тебя. — Мне не нужны подачки!        Курапика окинул его тяжелым взглядом. — Я не подбрасываю подачку, а предлагаю работу, чтобы вы смогли помочь своему отцу. Хотите горбатиться в строительном магазине, жить на шее у родителей своей подруги и смотреть, как отец загибается от рака? Нет проблем, ваше дело. Мне плевать, воспользуетесь вы предложением или нет. Но если хотите как-то выбраться из ямы, в которой оказались, не рассчитывайте, что это сделает кто-то за вас. — В эту яму я попал из-за Вальтера! Я думал, вы хотите посадить этого подонка! — А я что, дал повод сомневаться, что уже не хочу этого?        Йохан опешил. — Нет… — Всё надо сделать правильно. Вам лучше меня известно, что лишить его власти будет не так-то просто. Я помогу вам, как и обещал, но при условии, что вы будете делать то, что я скажу. Если будете воспринимать каждое моё слово в штыки и относиться ко мне, как к врагу, то ничего не выйдет. Вам нужны деньги, чтобы лечить отца? Если да, то отправьте резюме на почту, а если нет, то делайте что хотите, уговаривать не буду. Это в ваших интересах.       Молчание. Йохан сосредоточен и пристыжен, губы плотно сжаты, глаза прячутся. — Извини. Я перегнул палку. — Не извиняйтесь. Не мне судить. — Ты хороший человек… — и хотя Йохан не стал продолжать, Курапика догадался, о чем тот подумал: но что-то не так. Но что-то в тебе есть отталкивающее. Но я не могу понять, почему ты мне не нравишься.— Зачем тебе Готфрид Ратнер? — У него есть то, что ему не принадлежит, и я намерен вернуть эту вещь. — сказал Курапика таким тоном, чтобы было понятно — вопрос исчерпан. Йохан смотрел на него уже с меньшим недоверием, но по-прежнему настороженно, мол, что-то ты, приятель, темнишь.       Из бара вышла Норлен и Хиде вместе с Астрид. Норлен с Йоханом уехали на такси домой. Курапика отошел в сторону, открыл список контактов, нашел нужный номер и нажал на «вызов».       Пока он говорил по телефону, Астрид уехала. Хиде подошел к нему; Курапика мотнул головой, и они пошли по улице в сторону парковки. — Какие планы? — Мне надо уехать кое-куда. Я должен довести до конца одно дело. — отозвался Курапика, обходя стороной лужу. — Раз уж такая оказия, я кое-что хочу спросить. Если меня память не подводит, ты предлагал познакомиться с твоей подругой. Сенрицу, вроде бы?       Услышав эту заявку, Курапика от неожиданности глотнул забористого дыма и поперхнулся, чуть не выронив при этом сигарету. Откашлявшись, он развернулся и уставился на Хиде слезящимися глазами. — Нет уж. Забудь. Ничего я не предлагал. — Нет-нет, я точно помню, что предлагал! — Я сказал «познакомил бы». Сослагательное наклонение выражает возможность, а не утверждение. С чего ты взял, что я позволю какому-то малознакомому, нечистому на руку мошеннику волочиться за ней? — «Позволю»! — Хиде хохочет, ничуть не обидевшись — звонко, по-юношески. Это был подкупающий смех и настолько заразительный, что ему тоже захотелось рассмеяться. — Он мне позволит! Чувствую себя теперь скользким жуликом, ей-богу! Нет, я бы уважал твое стремление оградить подругу от всяких криминальных элементов, только если не учитывать факт, что так-то мы все одного поля ягоды. Ты мне говорил, что вы оба работаете на мафию, забыл? — Это вынужденная мера. Сенрицу не место в этом мире. Если бы не партитуры, её бы никогда не занесло в организованную преступность. — Вот как?        Курапика выбросил окурок, раздавил его ботинком. Если его преступный мир заставил почерстветь, научив его кое-какой свирепости и беспощадности, то Сенрицу же, несмотря на то, какое вокруг творилось насилие, на всю грязь и порочность того мира, в который им приходилось погружаться каждый день, не запачкала душу, оставшись такой же, какой Курапика узнал её в Йоркшине — добросердечной, ранимой и отзывчивой. Его поражало, как, слыша мелодию людских сердец и способная познать через них сущность, в ней все ещё сохранялось столько гуманности, терпимости и веры в людей, хотела видеть в них хорошее, а не то, что они показывают, зная наверняка. — Не смотри на меня так строго, у меня нет худых помыслов. Буддой клянусь. — Надеюсь. — Это значит «я дам ее номер»? — Это значит, что я подумаю. Не раскатывай губу. — хмыкнул Курапика. — Ты говорил, что Сенрицу музыкальный хантер.        Курапика смотрит на мутную, грязно-зеленую воду в Дарфердене. Сейчас не было половодья, но в заливе угадывались мощные течения. У стен канала зеленые водоросли и морской травы развевались в бегучей воде, но вот ветер стих, и поверхность стала гладкой. На буй вспархивает зобастый сизарь с гордо выпяченной грудкой. — Она хантер за музыкальными артефактами. Охотится за партитурами «Сонеты тьмы».       Хиде с изумлением вытаращился на него. — Ты про те партитуры, которые якобы написал сам Дьявол? Говорят, человек погибает мучительной смертью, услышав всего несколько нот! — Не знаю, Дьявол их написал или другая нечисть, но это правда. Мелодия изуродовала её тело и лишила товарища. Теперь Сенрицу ищет оставшиеся три партитуры для фортепиано, скрипки и арфы, чтобы больше никто не пострадал от её звучания. Она, как и я, обратилась в Агентство найма для хантеров с запросом найти человека, обладающего связями на аукционе, где выставляются на торги редкие и экзотические предметы. — И выбрали одного и того же работодателя. Так вы с ней и познакомились. — заключил Хиде. Курапика кивнул. — Ты говорил, что ей по душе искусство? — Ну и ч… — У меня уже все продумано. — оживившись, перебил его Хиде. — Я бы сводил её на выставку. Недавно в музее Арендела открылась выставка Кано Эйтоку. Или в театр. На что-то не слишком пафосное, легкое и в меру романтическое, к примеру на «Сирано де Бержерак» или «Сон в летнюю ночь». Потом мы бы сходили в ресторан, обсудили бы художников, которые нам нравятся. Я запомнил, что ей нравится Тициан. У меня как раз есть история про тициановский «Динарий кесаря», пропавший из музея Юнибаккена. У этой картины, к слову, очень интересный сюжет. На ней изображен подосланный недовольными Христом фарисеями посланник, предлагающий Божьему Сыну динарий. Он спрашивает Христа, нужно ли платить жителям Иудеи налоги Кесарю, римскому императору, ведь Рим очень далеко от Иудеи и императора никто никогда и не видел. Вопрос, как ты понимаешь, заключался в том, что если Христос скажет, что подать платить надо, то фарисеи смогут настроить против него население Иудеи, а если Христос ответит, что нет, то фарисеи смогут донести на него римским властям и Христос будет жестоко наказан, и тот… — Послушай, я верю, что вам есть что обсудить, — поспешно прервал его Курапика — у него гудела голова, и в данный момент он был не в состоянии углубляться в библейские толкования и вообще в какие-либо обсуждения, требующие умственного напряжения. — Я хочу сказать, приятно встретить своего человека, того, с кем не нужно искать общий язык. Это радует такую сентиментальную душу как мою. Не могу похвастаться тем, что хорошо разбираюсь в людях, поэтому, наверное, я и один. — Поверь ты можешь разбираться в людях, но все равно оставаться одиноким. — сказал Курапика, пряча нижнюю половину лица в шарф. С неба поплыли колючие колышки снежинок… А потом Хиде задал вопрос, которого он ждал: — Ты сказал, партитура её изуродовала… В каком смысле? — В очевидном — Сенрицу повезло остаться живой, но за это ей пришлось дорого заплатить. — суховато ответил Курапика. — Мелодия партитуры изувечила её внешность. — Как именно? — Страшно. — Ты беспокоишься, что я могу счесть её непривлекательной?       Хиде понял, что зря это спросил, когда Курапика глянул на него с таким презрением, будто он отпустил сальную шутку. — О да, разумеется. Это для меня так важно — считаешь ты её привлекательной или нет. — съязвил Курапика. — Я сказал про партитуру не потому что меня волнует твое мнение по этому поводу, а чтобы какой-нибудь мудак не ляпнул при ней лишнего вслух. — Знаешь, я не любитель очевидной красоты. — Люди часто это говорят, но редко всерьез. — Я говорю всерьез, — сказал Хиде, на что Курапика неприятно усмехнулся. — Конечно. Как же иначе.       Он не имел определенных вкусов во внешности и не придерживался никакого мнения касательно того, как должен выглядеть человек, который считался бы привлекательным. За годы, прожитые в окружении людей из внешнего мира, Курапика с удивлением, часто неприятным, замечал, какую огромную роль внешность человека играет в восприятии им окружающих и их отношении к нему, порой до полной неадекватности. Он знал, что хорош собой, но видел в этом исключительно заслугу своих родителей (давайте по-честному: вряд ли у его красавицы-матери могли родиться дети-крокодилы), однако люди воспринимали его красоту так, будто это какой-то редкий талант или необычный навык, которым нужно гордиться. Он совершенно не понимал, чем тут, собственно, гордиться. Откровенно говоря, на протяжении всей жизни его внешность доставляла ему куда больше проблем и неприятностей, чем каких-то привилегий. Зачастую, обманываясь его молодостью и безобидной наружностью, люди не воспринимали его всерьез, и ему приходилось доказывать, что с ним стоит считаться.       Другое дело — Сенрицу. «Сонета тьмы» не просто нанесла ущерб ее внешности, а уничтожила её, изменила до неузнаваемости. Большая часть её тела была обезображена — Сенрицу прятала кожу, покрытую струпьями, язвами и нарывами за неброской, мешковатой одеждой с высоким воротом, длинными рукавами и подолами. Но получив отталкивающую внешность, она не озлобилась и не отвернулась от людей. Курапика почему-то был уверен, что до встречи с Кареджи и партитурой Сенрицу была красива — это умозаключение не имело под собой никаких оснований, и всё же он был в этом уверен: хотелось верить, что редкая красота её сердца заслуженно нашла свое отражение. Однажды он спросил, как она выглядела в прошлом, но Сенрицу застеснялась и как-то неуклюже увела разговор в другую тему. Курапика не настаивал, но тогда ему стало ясно, что несмотря на то, что его подруга не давала поводов думать, что переживает из-за своей некрасивости, тем не менее она причиняла ей куда больше страданий, чем он мог себе представить. Сенрицу была из тех людей, кто мог превратить собственные недостатки в источник юмора и самоиронии, но Курапика никогда не позволял себе каких-то шуток на этот счёт — для него это было бы проявлением неуважения и бестактности. — Слушай, я ничего плохого не имел ввиду. — вздохнул Хиде. — Я просто подумал, что было бы неплохо, если бы мы познакомились. Меня зацепило, как ты о ней отзывался, и я решил, что у нас много общего. Не хочешь — настаивать не буду. Забей. Но мне жаль, если ты думаешь, что я мудак, который судит людей по внешнему виду. — Я и не утверждал, что ты мудак. — буркнул Курапика, ощутив слабый укол вины. — Просто… — Не хочешь, чтобы её кто-то ранил. — понимающе продолжил Хиде. — Ну да, это очевидно. Но, по-моему, я позволил тебе довольно неплохо себя узнать для того, чтобы у тебя не сложилось обо мне подобного мнения. Хотя я бы на твоем месте тоже бы присматривался. У меня, в конце-концов, сестра есть, так что я понимаю. — Ты был не в восторге, когда узнал об Адзусе, — заметил Курапика, не удержавшись от ухмылки. — Ай, не начинай, — цыкнул Хиде, состроив гримасу, — До сих пор не могу это переварить. Силы небесные, я привык, что Линч лет с двенадцати то и дело дурит, и думал, что меня уже ничем не застать врасплох, но это ни в какие ворота не лезет. Нашла с кем шашни крутить! Встречались полгода, и я ничего не знал! У меня нет ничего личного к Адзусе, я его давно знаю — не сказал бы, что он мне сильно нравится, и он бы Линч и пальцем не тронул, но этот парень не тот, кто ей нужен… Чувствую себя идиотом. Оказывается, я ничего не знаю о своей родной сестре. — Хиде взъерошил волосы на затылке, и сунул руку в карман куртки, оставив свою шевелюру в полном беспорядке. — Эта девчонка, Норлен, ничего. Ты ей нравишься. — Курапика промычал что-то нечленораздельно. — Пытается за тобой приударить. — Только этого и не хватало.       Хиде, стараясь скрыть удивление, шутит: — Кто знает, может, и не хватало. Симпатичная девчонка строит тебе глазки — что ещё нужно? — он подмигивает. — Я думал, что говорю с Хиде, а не с Ёкотани. — дёрнув бровью, сказал Курапика. — Не в твоём вкусе? — Не в этом дело. — очередное сизое облако, выпущенное в небо. При мысли о Норлен он испытывал гнетущее безразличие. — Понимаю. — Хиде кивает с блуждающей улыбкой, и Курапике не нравится то, что прячется в растянутых губах. — Некогда тебе выпало увидеть ни с чем не сравнимый заход солнца. Разве ты виноват, что с тех пор любой закат кажется тебе блеклым? — Не понимаю, что ты несешь, — шикнул Курапика. Где-то за ребрами коротнуло. — Ей нравится картинка, которую она придумала в своей голове. Ничего более. Эти чувства — фальшивка. Скоро до неё дойдет. — А если нет? — Я помогу. — буркнул он, стряхивая пепел.       Он ожидал, что Хиде смутится и станет морозиться, но тот шмыгнул носом, посмеиваясь: — Не хочу лезть не в свое дело… — Вот и не надо. — И всё-таки я бы на твоем месте дал ей шанс. По мне так очень милая. Не стоит ставить крест на том, с кем не сплелся душами с первой встречи. Тебе, наверное, Норлен кажется простоватой, но ты не делай поспешных выводов. У тебя жизнь, уж прости, с багажом не на зависть, так что, может, стоит присмотреться к тому, кто будет делать её легче, а не к тому, кто усложняет? А там видно будет. Дал бы ты ей шанс. Я думаю, вы бы поладили. — Тебе-то откуда знать? — огрызнулся Курапика. — А тебе? — не остался в долгу Хиде.        Курапика промолчал. Ему нечего было ответить. Всё, что Курапика знал об отношениях между людьми, он знал из книг. Но книги лгут. Они всё приукрашивают.       Он мог бы ответить, что в его положении обретать с кем-то связь опрометчиво и заведомо обречено на провал, и будет фактором, который помешает добиваться цели. Человек будет лишним компонентом уравнения, переменной, которой нет места рядом с константами, поэтому он обязан её исключить. Что для того, чтобы достичь того, что является смыслом жизни, необходимо чем-то жертвовать. Мог бы, но не стал. Ему эти разговоры были уже поперек горла, как и каждый раз сдерживаться, когда кто-то рассуждает о том, чего ему не хватает, в чем он нуждается, и что для него будет лучше.       Весенние сумерки окутали улицы, набережная заискрилась светом фонарей. Курапика выкинул окурок под ноги, раздавил его туфлей. Перейдя мост, они подошли к «Крайслер», припаркованному возле крыльца цветочной лавки. Окно с подсветкой. Холодильная витрина светится, как покойницкая. За покрытым испариной стеклом вода струится по крылатым побегам орхидей, они подрагивают в ветерке от вентилятора: призрачно-белые, лунно-бледные, ранжир цвета — от трупной плесени до гематомной мадженты. Те, что посочнее, выставлены вперед, такие, бывает, уходят за тысячи дзени: пурпурно-розовые, бледно-розовые, лиловые, переходящие у сердцевинок в индиго, волосатые, в прожилках, веснушчатые, клыкастые, в кровавых пятнышках, с бесовскими личиками. Цветы слегка покачивались — на потолке работали форсунки автополива. Была даже великолепнейшая красная орхидея — серые корни выползают из устланного мхом горшка, тычинки торчат, точно сабли. Они напомнили ему цветы на той поляне в день, когда он встретил по дороге в ольшанник Джиро, сорняки, растущие на могилах. Паучьи лилии.       «Дурной знак» — подумал Курапика, в общем-то, не суеверный, и в знаки он не верил, как и в приметы. Так с чего бы?… — Я должен ехать, — Курапика отвернулся от витрины, нащупывая ключи от машины. — Ты вернешься? — спрашивает Хиде.       Курапика выгибает бровь. — Разумеется. — открывая машину. — С Готфридом ещё не покончено.       Хиде хлопает его по плечу, на миг — только на миг — по-мужски притянув к себе. Он оторопело замирает, но не отстраняется. — Удачи, что бы там ни было.        Курапика садится в машину, заводит двигатель и едет в аэропорт. Всё это время он ощущает в груди непонятную тяжесть, осадок, осевший где-то за ребрами, то ли от прощания, то ли от тех красных орхидей. Северная Азия. Тансен, столица королевства Какин. Ресторан «Клермон». 18:15 по местному времени. — Госпожа, ваше блюдо. Сенрицу опустила меню, чтобы видны были только её настороженные глаза. — Да… Большое спасибо. Официантка поставила тарелку на стол: — Bon appetite.        Сенрицу взглянула на блюдо— рис со слегка обжаренными овощами, выложен в углублении тарелки, торчит петрушка. В дымке, поднимающейся из тарелки, слышится запах кунжутного масла и соевого соуса. С утра у неё во рту не было ещё ни крошки, и к вечеру от голода потягивал желудок, но от запаха горячей пищи к горлу подкатила тошнота.       Официантка ушла. Сенрицу взяла вилку, подцепила на неё кусочек спаржи, прожевала, не чувствуя вкуса, запила глотком воды. Нужно сохранять видимость того, что она — гость ресторана.       Скатерти на столиках сверкали белизной, окна эркеров выходили во внутренний сад: живые изгороди, увитые камелиями решетки, гибискусы вдоль дорожки из каменных плит. Пригнувшись, она принялась с сосредоточенным видом разглядывать «Гид «Мишлен», захваченный в зоне ожидания у стойки хостес, в то время как её слуховое восприятие, в отличие от зрительного, было целиком поглощено беседой за несколько столиков от её собственного. — Ну-с, ab initio, как говорится.       Взглянув на Исаги, Розе открыл папку с делом Ренджи Садахару дюйма в четыре толщиной — сплошная кровь, боль и ужас под картонной обложкой цвета буйволиной кожи с надписью кроваво-красными чернилами. Там же лежала и распечатка его письма. Достав его, он положил его рядом с папкой, и собрался начать, как к столику подошел официант. — Добрый вечер, рады видеть вас в «Клермон». Вы готовы сделать заказ или вам помочь с выбором? — Нет, благодарю. Мне, пожалуйста, каре ягнёнка со стручковой фасолью. Горчичный соус отдельно. И… Гм. — Исаги сделала паузу, углубляясь в винную карту. — «Де ла Ромен Канти». — Превосходный выбор, госпожа. — похвалил официант, очевидно, желая услужить в надежде на щедрые чаевые. — Бутылку? — Бокал. — сказала Исаги, повернула голову к нему. — Вы не против? — Что, вина? Нет. Ни в чём себе не отказывайте, — ответил Розе. «Предстоящий разговор определенно не сбил ей аппетит». — Меню оставьте, пожалуйста. Вдруг останется место для десерта. — Проголодались? — он не удержался от комментария. — Не то слово. Уверены, что ничего не будете есть? Тут отлично готовят. — Нет. Мне ещё кофе. Обычный, чёрный, сливки отдельно.— обратившись к официанту. — Пойкерт, ты что-нибудь выбрал? — Я буду… Сейчас-сейчас, ох, мама родная, столько незнакомых слов: аффогато, бискотти, сфольятелов… Давайте каштановый сабайон. — объявил напарник так, что Розе догадался — тот понятие не имеет, что вообще выбрал.       Официант повторил заказанные позиции, забрал их с Пойкертом меню и ушёл. Розе проводил его взглядом и глотнул кофе. Пойкерт отхлебнул воды и, устраиваясь поудобнее, осмотрелся: — Хорошее местечко, скажи? — Да, неплохое. — отозвался Розе без энтузиазма, и обратился к племяннице Ренджи. — Пока не забыл — мы оценили, что вы побеспокоились о том, как мы доберемся из аэропорта в отель. Весьма… предусмотрительно с вашей стороны.        Пойкерт услышал недовольные нотки в его голосе — Розе, похоже, до сих пор был сердит на неё за этот финт: — Если вам понадобится добраться в какое-нибудь место, пока вы в Тансене, Мацуи в вашем распоряжении. Пожалуйста, не стесняйтесь. Я просила оставить в вашем номере письмо, в нём есть мой номер. Звоните в любое время. — Вы очень любезны.        Исаги сидела напротив них, закинув ногу на ногу. Пока он ставил пустую чашку на блюдце, Исаги, подняв руку, взглянула на часы, спрятанные под манжетой сорочки. — Торопитесь? — Нисколько. Я уделю вам столько времени, сколько нужно.        Исаги подпёрла голову сжатой в кулак ладонью. Розе положил рядом с собой огромный блокнот из грубой оберточной бумаги, какой обычно пользуются мясники, развернул на чистую страницу, вооружился шариковой ручкой и наклонил голову, рассматривая её. Всматриваясь в лицо Рики Исаги, он невольно искал в нём сходства с Ренджи. Первое, на что обращаешь внимание — бесцветные до прозрачности, раскосые глаза оттенка кварца, но по блеску сравнимые скорее с неограненным кристаллом. По краям радужки — тёмная кайма, берущая её в кольцо, а вокруг зрачков разбросаны крапинки, похожие то ли на льдинки, то ли на осколки стекла. На узком, худом лице лишенном округлостей и плавностей, они гармонировали с тонкими бровями, со шрамом, рассекавшим его поперек, резкими скатами скул и подбородка. Вглядываться в эти глаза с близкого расстояния странным образом завораживало, но чары длились недолго, потому как через какое-то время понимаешь, что в них — пустота. Ничего нет. Словно за глазами прячется что-то неживое и бездушное. Как будто в чёрную дыру смотришь. И тут становится не по себе.        Исаги глядит на него в ответ, почти перейдя ту грань, когда это могло смутить, и улыбается, смягчая вызов. Но и улыбка была какой-то неестественной, не касается уголков глаз, не намечаются даже едва уловимые тени. Будто смотришь на куклу, которая слишком похожа на человека. Или на труп, который вернули к жизни. Действительно — было в сидящей перед ними девушке нечто не совсем человеческое, что-то мертвенно-неприятное. Розе пришел на ум эффект «зловещей долины» — чем дольше смотришь на что-то человекоподобное, тем более привлекательным оно кажется, но лишь до определённого предела, когда он становится неприятным из-за мелких несоответствий реальности, вызывающих дискомфорт и настороженность. — Как я говорил, Рика, мы пытаемся найти причину, натолкнувшую Ренджи на убийство шестидесяти хантеров Ассоциации в Серенгети, и его самого. Для этого мы хотим узнать о нём больше информации, проработать временную шкалу и установить хронологию событий со времени его исчезновения до инцидента в Нурарихён. Мы будем задавать вам личные вопросы о Ренджи, о его прошлом, о вас и коснёмся также нападения на ваш родной город десять лет назад. Рассчитываем, что вы будете с нами честны и не станете скрывать сведения, которые оказали бы влияние на ход расследований, или давать ложные показания. Вы можете не отвечать на вопросы, если на хотите, но рекомендую обосновывать ваше нежелание, чтобы не допускать ошибочных выводов. — Вы будете вести протокол? — Поскольку вы не являетесь официальным свидетелем или подозреваемым в деле, наша встреча проходит неформально. Аудиозапись и протокол нашей беседы вестись не будут, только наши заметки для конспектирования значимых сведений. — Розе щёлкнул ручкой, поднял голову. Он ощущал, как бьется пульс в кончиках пальцев. — Не возражаете? — Нет. — Хотите о чём-нибудь спросить прежде, чем мы начнём? — Пожалуй, нет. — Для начала представьтесь, пожалуйста.       Голоса за соседним столом, где сидела женатая пара, звучали то громче, то тише в зависимости от напряженности разговора. Исаги перевела взгляд на Пойкерта. Тот щелкнул ручкой и положил её рядом с блокнотом на пружинке — аналитик Ассоциации, в отличие от напарника, заметки вести не собирался. — Рика Исаги. — Сколько вам полных лет? — Восемнадцать. — Вы родились в Касане? — А в вашей папке не написано? — Родилась шестого марта в Касане, республика Нурарихён в Федерации Очима, мать Реви Садахару, отец Гидо Исаги, младшая из троих детей в семье — это всё есть. Но мне интересно вас послушать. Расскажите о вашей семье. — Что вас интересует? — Ну, например, какие у вас были отношения с матерью, с старшими братьями, Ишидой и Нацуки. — Обычные. — А поконкретнее? — Обычная семья, быть может, не совсем благополучная с точки зрения общества. Родители развелись, когда мне было четыре. Нас с братьями вырастила мать. Пахала на нескольких работах, чтобы прокормить трёх детей, почти не появилась дома. Но ей удавалось о нас заботиться. Мой старший брат помогал — работал на шахте с четырнадцати, пока мы с Нацуки учились в школе. — Ваша мать работала на нескольких работах, а брат был шахтёром? — переспросил Розе, не сумев скрывать удивления. — Вы уточняете, чтобы я подтвердила, правильно ли вы расслышали то, что я сказала? — Нет… Кхм. Извините, но должен вас спросить — вы жили в бедности?       Исаги усмехнулась. — Касане — провинциальный шахтёрский город в обнищавшей республике Федерации, где полвека не прекращается кризис и регулярно происходит смена власти одного военного диктатора на другого. Все там жили бедно. Вы бывали в нем когда-нибудь? — К сожалению, нет. — Сожалеть вовсе не о чем, следователь. Вы, наверное, представляете Нурарихен эдаким песчаным краем, как в восточной сказке: бескрайние дюны, зыбучие пески, красочные закаты… В детстве, пока я жила в Касане, мне все виделось именно так. Теперь вынуждена признать, что там одно убожество. В этой дыре нет ничего красивого, и почти все жили в ней жили унылой, нищей, однообразной жизнью. Когда люди спрашивают, откуда я родом, то они чаще всего даже не знают, где находится мой город, а если знают, то говорят, что мне повезло выбраться из помойки. — последняя фраза была сопровождена смехом. — Ну да, далеко не каждому мусору так повезло, как мне. — Я имел ввиду… — Розе прервал себя на полуслове. Исаги не спускала с него глаз, терпеливо ожидая продолжения, и он почти решился, но в последний момент передумал. — Хм... Впрочем, не важно. Почему ваш отец ушел из семьи? — Разногласия из-за денег. Их отсутствия, если быть точнее. Распространенная проблема в браках. Мой отец был бездельником, злоупотреблял спиртным и азартными играми. Затрудняюсь описать мое к нему отношение… Не то чтобы я считаю его никчемным, хотя на него полагаться было нельзя, и он часто огорчал нашу мать, но я скорее назвала бы его идиотом. Он не утруждал себя работой, и всю жизнь искал способы, как жить сыто и богато, не прилагая усилий. По-моему, эти стремления неудачно сочетаются друг с другом. Они с матерью познакомились вскоре после того, как Ренджи вернулся в Нурарихен с лицензией охотника. Мой отец прекрасно знал, с какой стороны хлеб маслом намазан, и сделал ей предложение, рассчитывая, что они с матерью сядут на его шею, и будут жить за его счёт, а для того чтобы закрепить успех, он заделал ей ребёнка. Увы, его план провалился. Мать не желала брать у Ренджи денег, потому что тот зарабатывал их на убийствах. Можете себе представить, как его это огорчило. Но он купил им на свадьбу дом, в котором мы выросли, и на этом, вроде как, всё... Не будем вдаваться в подробности, господин Паскаль, всё это очень скучно, поверьте. — И с тех пор, как вы уехали из Касане, вы отца больше не видели? — Нет. — Вы знаете, что умер от рака поджелудочной в прошлом году? — Мне известно об этом. В прошлом году я была по делам в Нурарихён. Подумала, стоит встретиться с ним, но узнала, что он скончался. Жаль, что не удалость. — Получается, в последний раз вы виделись перед тем, как уехали из Касане? — Верно. А потом дело было невпроворот. — Дел невпроворот… Понятно. Или вы не приезжали, потому что отец не захотел вас забрать к себе, когда погибла ваша семья? Помимо бумаг о разводе ваших родителей, я нашёл в городском архиве отказ от родительских прав. — Гм… Нет. Нет, никаких обид. — Ваша бабушка со стороны отца тоже жила в Берендре, в доме престарелых, пока не скончалась. Вы с ней тоже не виделись? — Нет. — отозвалась Исаги, взяла нож лежащий рядом с тарелкой, подняла его; свет от люстры, висящий над их головами, падал на лезвие, играя на нём сверкающими бликами. — Я никогда не видела родителей отца. При жизни они имели непримиримую позицию касательно его брака на матери, и не горели желанием встречаться ни с невесткой, ни с внуками, потому наше знакомство так и не состоялась. Пока я была в Денсапаре, то узнала, что собо-сан находится… Простите, находилась в глубоком маразме. Потому и смысла не было.       Официант принёс часть заказа — поставил перед Розе кофе и наполнил вином бокал, стоящий рядом с тарелкой на салфетке из сливочно-белого дамаста с крохотной дамасской розой в уголке — алой, словно капелька крови. Прежде, чем откупорить бутылку, официант повернул её этикеткой, дабы гость мог убедиться, что содержимое его бокала будет соответствовать запросу, и лишь после кивка наполнил бокал для дегустации. Вино имело насыщенный рубиново-красный цвет. Исаги взяла бокал за ножку, поднесла бокал к лицу. Крылья её носа дрогнули, стенки коснулись губ. Во время глотка горло оставалось неподвижным, словно вино просто стекло по нему. Розе косо глянул в винную карту, на цену, и у него чуть глаза на лоб не полезли. Чего-чего? Шесть тысяч дзени? За бокал вина? За один бокал?! Мама дорогая… Рубашка на нём стоила меньше, и то жаба душила раскошелиться. — Вас устраивает вино, госпожа? — Всё прекрасно, благодарю. — поставив бокал на салфетку, она подождала, пока официант наполнит его и уйдет. — Какие у вашего дяди были отношения с вашей матерью Реви? По-вашему, они были близки? — Достаточно близки. Они доверяли друг другу. Моя мать всегда беспокоилась за него, но не лезла в его жизнь. Они поддерживали связь письмами раз в несколько месяцев, но я не знаю их содержания. — Ваша мать рассказывала о своём детстве, о юности с Ренджи? — Немного. Их родители скончались, когда ей было два года, а Ренджи пять. Словом, они были сиротами, оставшимися без попечения. С десяти лет Ренджи работал на шахте, чтобы заработать им на жизнь и отдавать долги своего отца ростовщикам, а в шестнадцать решил принять участие в Экзамене, но провалился и вернулся обратно в Касане. Потом попробовал на следующий год, и снова неудачно. — Но с третьей попытки получил лицензию. Почему, по-вашему, Ренджи пошёл на Экзамен? Из-за денег? — Господин Паскаль, если вы имеете хоть какое-то представление о моём дяде, то знаете, что Ренджи не из тех, кто захотел бы стать хантером только из-за денег. Он бы нашёл способ заработать. — Что ж, возможно. Но вы сами говорили, что они с Реви нуждались в средствах к существованию. Сомневаюсь, что шахтеры в Касане получали приличную зарплату, поэтому я предположил, что таким образом он хотел их обеспечить.       На это Исаги издала сдавленный звук, похожий на чих. — Следователь, вы, как я погляжу, строите свои предположения как человек, который ставит семью во главе угла, и думает, что все поступают также. Обладатели лицензии хантера не обладают этим мышлением. Вы же работаете на Ассоциацию, а значит должны понимать, что это за люди. Они идут на Экзамен за тем, что не хватает лично им самим. Ренджи пошёл на экзамен, потому что ему чего-то не хватало, и бедность совершенно тут не причём. — Можно задать вам вопрос? — Вы уже задали. Зачем же спрашивать? — Исаги улыбнулась. — За тем, что… Неважно. Почему вы захотели стать хантером? — Это имеет отношение к делу? — Нет. Вы можете не отвечать, если не хотите. — Мне кажется, вы хотели спросить, чего ради я пошла на Экзамен, верно? У меня не было конкретной цели, господин Паскаль. Я, скажем так, решила пройти его, чтобы проверить свои силы. — Ваша мать с самого начала знала, что Ренджи охотник за головами? — Розе покосился на распечатку письма, лежащую под локтем. — Да, ей было об этом известно с самого начала или же, во всяком случае, стало известно вскоре… — Исаги сделала паузу, наклонила голову на бок. — Позвольте заметить, что у вас озадаченный вид. Что-то не так? — Просто удивлён, что вы не спрашиваете, почему я задаю столько вопросов о вашей семье. — Спрашивайте всё что считаете нужным. А там уж я разберусь. Принесли еду: сочное каре ягнёнка, приправленное чёрным перцем, розмарином и тимьяном с стручковой фасолью вместе с горчичным соусом, поданым отдельно. И внешний вид, и запах — всё было великолепно. Нарубленные куски корейки лоснились от масла и сока, истекающего из мяса средней прожарки. — Приятного аппетита, госпожа, наслаждайтесь едой. Больше ничего не желаете? Ещё вина? — Нет, спасибо. — постелив салфетку на колени, Исаги отбросила назад волосы большим и указательным пальцем и взялась за приборы.       Официант поставил перед Пойкертом тарелку — пышная бледно-коричневая масса, сервированная инжиром, в обсыпанном сахарной пудрой бокале с бисквитным печеньем. Изысканность подачи, должно быть, лишила напарника дара речи, потому как он уставился на непознанное блюдо. — Старик, по-моему это какая-то хре… — Слушайте, как интересно выглядит. Из чего оно, не подскажете? — перебил Розе, заметив, как официант, поджав губы, смерил напарника презрительным взглядом. — Яичный крем с добавлением каштанового пюре и креплёного вина. Наш кондитер обычно использует мадеру или марсалу. Яичный желток взбивается с сахаром до белой пенки на водяной бане, затем добавляется вино, ром и корица для аромата. — Рецепт десерта без запинки отскакивал от зубов, будто тот сдавал экзамен. — Каштановый сабайон одно из самых любимейших десертов у наших гостей. Кондитер очень им гордится. — М-м, сырые яйца… Прямо слюнки текут, — тянет Пойкерт, трогая ложкой жижу. — Уверен, вкус будет фантастический. — Не попробуете — не узнаете. — ответил официант с такой подчеркнутой, надменной вежливостью, что комментарий прозвучал почти как издёвка — на самой грани.       Официант ушел вглубь зала. Розе смотрел в его сторону до тех пор, пока не убедился, что он не ушел. Исаги разрезала фасоль на несколько кусочков, съела один за другим и запила глотком вина. Отставив кофе в сторону, Розе вновь взялся за ручку. — Рика, я внимательно ознакомился с делом о теракте в Касане. — О, не сомневаюсь. — Это было необходимо для работы над делом Ренджи. Расскажите, что произошло в тот день. Я хочу услышать вашу версию событий. — Сэкономлю-ка я вам время, господин Паскаль. Моя версия событий со всеми показаниями есть в деле, нужно только его внимательно прочитать. Впрочем, в тех документах вы вряд ли найдете полезный материал для чтения. — Вы имеете ввиду документы или вашу версию? — И то, и другое. Из меня был никудышный свидетель — почти всё время, пока наёмники маршировали на улицах с оружием, я провела, прячась в кладовой дома. Мне было восемь, и на допросе я говорила то, что от меня хотели услышать, ребенок, сами понимаете… — А что было накануне, вы помните? — Накануне… — Исаги постучала зубцами вилки по губам. — Совершенно обыкновенный день, знаете, как говорят, «ничто не предвещало беды» — вот и в тот день ничто не предвещало беды. Накануне приехал Ренджи… — Вы ждали его приезда? — Нет, он никогда не предупреждал нас о том, когда будет в Касане. Сваливался, как снег на голову. — Как часто Ренджи вас навещал? — Редко, раз или два в год. — И вы были не в курсе, что он охотник за головами? Я имею ввиду вас и ваших братьев. — Мать предпочитала держать нас в неведении, для нашего блага, поэтому о том, чем занимается Ренджи, я узнала после её смерти. — О его личной жизни вам тоже было ничего неизвестно? — О какой личной жизни вы спрашиваете? — Я спрашиваю, говорил ли Ренджи при вас о своих знакомых, приятелях, были ли у него в то время с кем-то отношения… в романтическом плане. Может, он упоминал в разговоре чье-нибудь имя. Любая мелочь будет полезной. — Нет, этим он не делился. Подробности своей личной жизни Ренджи предоставлял нам на волю воображения. — Вы уверены или не помните? — На память я не жалуюсь, господин Паскаль. — Я вам верю, но я спрашиваю вас о событиях почти десятилетней давности. Если вы чего-то не помните, то это нормально. — Если бы я что-то слышала, поверьте, я бы запомнила. — терпеливо возразила Исаги.       Розе еще несколько секунд смотрел на неё, после чего сделал в блокноте заметку. — И как вы провели последний вечер? — Как обычно. Поужинали, потом какое-то время он провёл с моим братом на террасе, с Нацуки. Они обсуждали поездку в Йоркшин, которая должна была состояться в сентябре. — Почему в Йоркшин? — Розе нацарапал название города, обвёл его в круг. Он не ожидал, что племянница Ренджи будет настолько… сговорчива. Он заранее готовился к тому, что найти к ней подход будет чрезвычайно тяжело. Ему хорошо запомнилось, как изгалялись дознаватели спецслужбы безопасности время допроса для проверки на пригодности для охраны дочери Хайке фон дер Ляйен, применяя самые изощренные методы, чтобы вытянуть из неё хоть слово — ни звука за все три дня. Но тут — ба, на любой вопрос готов ответ. Ни разу не уперлась рогом. Неосознанно Розе сравнил её с Курапикой — от Курута фонило враждебностью и недоверием, как радиацией от ядерного реактора. Строить с ним диалог, кажется, можно было только в роли «злого копа» — либо на ультиматумах, либо жёстко продавливая. К своему возрасту этот парень научился манипулировать — скрывал информацию, чтобы получить информацию, шантажировал, искал слабые места, выводя на эмоции, и не стеснялся с разгону применять их на субъекте. Где же подвох? — Аукцион, господин Паскаль. Вы из Йоркшина, не ошибаюсь? Грандиозное событие. Нацуки грезилось на него попасть, к тому же, в сентябре должен был быть его день рождения. — Понятно. — Розе отложил несколько бумаг в сторону, пробежался глазами по протоколу. — Судя по тому, что я прочел в деле, Ренджи в день теракта не было в Касане. — Накануне вечером он покинул город. — Вы знаете, почему он уехал? — Угу. У него был заказ на пару глазных яблочек клана Курута.       Услышав про Курута, Розе замер. Нож в руке Исаги вонзился в ягнёнка. Мясо брызгало соком по тарелке и пускало бледно-розовую кровь. Отрезав ломтик, та щедро обмакнула его в соусе и съела с большим аппетитом. Край верхней губы был испачкан капелькой горчицы. Исаги сняла каплю большим пальцем, слизнула её, глянув на него. — Вы что-то удивлены. — А я удивлён. — Мм… Вот как? — За сутки до нашей встречи я имел радость познакомиться с вашим бывшим коллегой, который меня просветил, что Ренджи лишил глаз одного из его сородичей. — А-а, с Курапикой? Ну, и как он вам? — Прямолинейный и достаточно упрямый молодой человек. — Слышу по голосу, что ваша встреча прошла не очень гладко. — С чего вы так решили? — У Курапики сильная аллергия на представителей правоохранительных служб. — не глядя на него, отзывается Исаги со смешком. — Уверена, вы прочувствовали все её симптомы на себе... Так что же он вам сказал? — Курапика? — Курапика. Бьюсь об заклад, ему нашлось сказать вам что-нибудь уничижительное о некомпетентности, равнодушии и тупости полицейских. До сих пор не может простить, как вы отмахнулись от его клана после того, как Рёдан повырывали им глазные яблоки. Решил, что вы струсили, когда поняли, что вам не потягаться с Куроро Люцифером и его шайкой. Это правда? — Поначалу Курапика был настроен враждебно, но мы сумели найти с ним общий язык. — Вам, наверное, пришлось приложить немало усилий и терпения, чтобы добиться этого. Любопытно было бы узнать, как вам удалось… — Мне жаль, что с его кланом случилась беда. Я заверил его, что мы бросили все силы на поиск Гёней Рёдан… — … и услышали в ответ, что ваше неумелое бюрократическое вранье и гроша ломаного не стоит. — Исаги тихонько засмеялась. — Не обижайтесь на него, следователь. Вина лежит не на вас, а на системе, и Курапика это понимает... с большой неохотой, но понимает. Гёней Рёдан не по зубам большинству хантеров, не говоря о полицейских. Начни вы на них охоту, пошли бы на корм могильным червям, причём ни за что ни про что. Зачем бесполезно тратить ресурсы организаций правопорядка, которых и так немного. Волков должны убивать волки. Или охотники. — А Курапика Курута в вашей аналогии кто? Волк или охотник? — И то, и другое. — Исаги перемешала стручковую фасоль с мелко нарубленными каперсами и поджаренным луком-шалотом, положила румяный кусок вырезки в центр тарелки. В серых глазах угадывались искушенность и проницательность. — Он вполне может быть и тем, и этим, вам так не кажется? — Как вы узнали, что ваш дядя получил заказ на глаза Курута? — Оттуда же, откуда и вы — от Курапики. Хотя, вернее будет ответить, что Курапика просто подтвердил то, что когда-то рассказал мне Йохаим Нольте. Но, вообще-то, я тогда и не думала, что он врёт… — Погодите-ка, — перебил Розе. — Причём тут Нольте? Он что, имел какое-то отношение к этому заказу? — Ещё как имел — господин Нольте участвовал в сделке как посредник между исполнителем и заказчиком, то бишь между Ренджи и будущим хозяином глазных яблок. — Исаги положила вилку на край тарелки, взяла бокал. — Мы познакомились с ним во время светского приёма, который устраивал наш общий друг. Во время нашей с ним беседы господин Нольте признался, что какое-то время назад продал пару алых глаз одному из своих постоянных клиентов, страстному ценителю подобного рода искусства. Он был одержим кланом Курута, изучал их больше, чем кто бы то ни было — с антропологической точки зрения. Вы бы видели, как горят его глаза, когда он о них рассказывал. Тема довольно щекотливая, учитывая то, ради чего клан был истреблен, с кем попало о ней не поболтаешь, а ему страшно хотелось с кем-то обслюнявить свое хобби, потрепаться о нём. И когда господин Нольте дошел до деталей, выяснилось, что это Ренджи прирезал одного из соклановцев Курапики, и не преминул подчеркнуть, что был восхищен его филигранной работой. — И вы не… Он был уверен, что вы не выдадите его? — Он полагал, что я этого не сделаю. — Нольте знал, что вы племянница Ренджи? — Нет, я не делилась с ним этим откровением. В то время все мы были уверены, что Ренджи давным-давно на том свете, так что раскрывать наше родство не было смысла. Нольте рассказал, что глазные яблоки принадлежали мужчине и, судя по сравнительному спектру оттенков радужки, созданному специально для глаз Курута, чистокровным членом клана. По этому спектру, если вы вдруг не знали, коллекционеры определяют чистоту крови. Как вам такое, а? Полагаю, Курапика не обрадовался, когда узнал, что глаза его убитых товарищей изучают скалярным методом… На чёрном рынке произведений искусств считается, что пурпурные глаза Курута ценятся в разы дороже, чем просто алые. Около четырех-шести миллиардов дзени. — Нольте не говорил, были ли у него после того случая ещё заказы на глазные яблоки Курута? — Господин Паскаль, вы когда-нибудь видели их воочию? — Нет. — А голову? — Голову? — спросил Розе напряженным голосом. — Гёней Рёдан вырезал из клана Курута не только глазные яблоки. Некоторым из них отрезали целую голову, кажется, пятерым. Курапика говорил, что одна из них принадлежала его матери?        Розе, опешив, уставился на неё. — У него есть фотография её обезглавленного тела из полицейских архивов. То ещё зрелище. Оно изуродовано, потому что её пытали. Рёдан мучал членов клана до смерти, чтобы добиться более насыщенного цвета радужки. Глядя на фотографию, создается впечатление, что голову решили забрать в последний момент.       Розе почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Он потер шею ладонью. Его удивляла невозмутимость её тона — невозмутимость на грани безучастности, которая даже ему показалась неуместной. — Что вас заставило так думать? — Слишком много крови на одежде. Будто ей сначала перерезали горло, а потом уже отрубили голову. Если бы ей отрезали голову сразу и одним ударом, то одежда была бы чистой. Столько крови ещё бывает, когда хочется, чтобы человек медленно ей захлебывался. Чтобы перерезать горло, не причиняя долгих страданий, нужно рассекать от уха до уха, разрезая яремную вену и трахею. Если глубина разреза недостаточная, то либо у того члена Рёдана нет опыта, либо он хотел посмотреть, как жертва корчится в крови ради собственного развлечения, что вполне вероятно, есть у них один любитель пыток… Следователь, вы слышали сюжет про Юдифь и Олоферна? — Нет. — Он рассказывает о том, как город Бетулия в Иудее осадили войска ассирийцев. Вдова по имени Юдифь пришла в лагерь завоевателей и привлекла внимание полководца Олоферна, а потом отрубила ему голову, тем самым обезглавив всю армию. Господину Нольте очень нравилось полотно «Юдифь и Олоферн» Караваджо. Он говорил, что красный полог с драпировкой над истекающей кровью головой Олоферна, которую отрезала кинжалом Юдифь, добавляет сцене динамики и эмоциональности. Может и тот, кто отрезал голову матери Курапики, решил добавить динамики и эмоциональности. — Нольте упоминал имя этого постоянного клиента? — Вам больше неинтересно говорить о Ренджи? — Нет, — Розе показалось, что она ушла от ответа, но допытываться не стал. — Когда я просматривал дело о Касане, то почему-то не нашел данных о том, как погибли члены вашей семьи. Они есть в списке погибших, но заключения криминалистов и судмедэкспертов отсутствуют — членов вашей семьи и ещё нескольких человек. Я несколько раз проверил всё, что есть по этому делу в архиве уголовных расследований Федерации Очима, чтобы убедиться, но не нашел ни одной бумаги. На запрос не изъяты ли они, или переведены в архив, к которому имеют доступ только военные, сотрудники ответили мне отказом. — Много же вам пришлось потратить времени. — Много, — согласился Розе. Как только на Ренджи было заведено дело, в отдел привезли тридцать картонных коробок, доверху заполненных папками с материалами. У них ушла неделя по шестнадцать часов в день, чтобы просмотреть каждую от корки до корки. — Что скажете? — Что вы проделали большую работу. — А насчёт пропавших заключений? — Что важные документы следует хранить надежнее.       Розе нахмурился. — У меня такое чувство, что вы валяете дурака. — Разве? Я совершенно серьезна, следователь.       Розе долго на неё смотрел. Выражение её лица никак не менялось. — Я восполню эти пробелы, раз вам так интересно. Мой старший брат умер во время взрыва шахты. Его разорвало на куски, так что в гроб положить было особо нечего, и хоронили то, что нашли — куски плоти, которые были похожи на его. Нацуки выстрели в голову из револьвера «Смит & Вессон 19», девятый калибр. Эта модель должна быть вам знакома — её одно время любили в Международной полиции. Мать изнасиловал один из наёмников, после чего задушил её верёвкой. — сообщила Исаги ровным голосом — никаких пологих участков кривой. Как будто ей часто приходилось говорить эти слова раньше и всякий раз с аховым результатом.        Его рука замерла в воздухе над блокнотом, так и не перевернув страницу. Если он и потерял на какое-то время способность говорить, то оправился быстро. — Мне жаль, что вам пришлось такое пережить. — сказал — искренне, но без сочувствия. — Что ж, с кем угодно могло произойти. Чем чёрт не шутит, когда Бог спит, да, следователь Паскаль? — и бесстрастно улыбнулась.       Розе замешкался. — Вам нужны ещё какие-нибудь подробности? — Могу я задать вопрос? — Если того требует ваш долг. — Вы изучали материалы дела о терракте? — И? — То, что это засекреченные правительственные данные. — постукивая ручкой об стол, начал Розе. — И далеко не все федералы в Очиме могли получить к ним доступ. — Хоть где-то пригодилась лицензия хантера. — Для чего вы их читали? Преступников арестовали и посадили в Гарону десять лет назад. Что вы хотели в них найти? — Подробности. Вы, как следователь, должны знать, как важны подробности, когда речь идёт об убийстве. Скажем, когда моему брату пуля попала в голову, то не убила его сразу: его парализовало, и он еще несколько часов лежал обездвиженный, пока его мозг не разбух в черепной коробке от накопившейся крови. Оказалось, те наёмники использовали экспансивные пули. Среди военных их еще называют «дум-дум» — за счет крестообразной насечки в передней части при столкновении с телом они разворачиваются «розочкой», нанося жертве чудовищные ранения. Их использовали во время Гражданской войны между Сорьюсокэ и Одори, и вообще в Северной Азии. — Исаги вновь принялась за ягнёнка, — Мать, прежде чем задушить, сначала ударили тупым предметом по голове, лебедкой или молотком. Ей раскроили череп, но по заключению судебного эксперта она ещё какое-то время оставалась в сознании, и только потом её задушили. Наверное, тот решил, что она мертва, ушел, потом зачем-то вернулся, увидел, что она ещё жива, и отправил её на тот свет... Понимаете, как от подробности меняется восприятие?       И опять этот беспристрастный тон. Никакого гнева. Никакой горечи. Она констатировала факты, чтобы продолжить разговор. Розе не знал, что конкретно заставило его внутренне похолодеть, эти факты, или ее тон. Он не счёл её прямоту чем-то вопиющим. Когда умер Уилли, он сам хотел знать все подробности о том, как его пытали, знать до мельчайших деталей, как страдал его сын, пока в один момент Кейми, стоящий над его трупом, не подвел голос — замолчав, этот кремень посмотрел на него так, что он не стал просить его дальше перечислять все увечья. Порой по ночам, когда сон не баловал его своим визитом, Розе сдирал струпья с раны и представлял, как наносит те же увечья его убийце и находил в этом успокоение. Но даже полное смирение со случившимся, пройдя все стадии горя от отрицания до принятия, вряд ли он смог бы говорить о смерти Уилли столь хладнокровно, без каких-либо эмоций. Розе пытался разглядеть в лице напротив хотя бы один признак скорби. Не нашёл. Как будто не семья умерла, а задрипанный зонтик потеряла. Ощущение было такое, будто у неё полностью отсутствовала нервная система. — Какие у вас с Ренджи были отношения в детстве? — Никаких не было. — В каком смысле? — В прямом. Мы с Ренджи были не очень близки.       Розе привлек к себе ксерокопию письма, положил на середину стола. — Это нашел наш криминалист позавчера в Серенгети, на кладбище, которое находилось приблизительно в двадцати километрах от Касане, где Ренджи напал на охотников. От него мало что осталось, но нам удалось его восстановить. Прочтите его.       Он пододвинул к ней листок. Положив приборы на край тарелки, Исаги взяла его со стола. Розе внимательно следил за тем, как взгляд серых глаз, таких же, как у Ренджи, заскользил по строчкам, и приготовился ждать реакцию.       Прошла минута. Где-то на середине письма её взгляд вдруг остановился и по какой-то причине вернулся к началу. Повторное чтение прошло неспешнее — глаза неторопливо вчитывались в каждую строчку. Облизнув губы, Исаги перевернула листок. Ближе к концу Розе видит, как её взгляд тяжелеет, но попытки трактовать его во что-то конкретное ни к чему не привела. Если у неё и были какие-то эмоции после прочтения, то он их не увидел. — «Если бы только можно было всё исправить, клянусь, я бы сделал всё…» — процитировав строчку, Исаги вздохнула. — Какая жалость.       Розе переглянулся с Пойкертом — он понятие не имел, как это комментировать. Посмотрев письмо, Исаги небрежно бросила его обратно, оперлась подбородком о кисть руки. — Теперь понятно, почему я задавал вам столько вопросов? Нам нужно понять суть содержания письма, которая, как мы надеемся, поможет нам определить дальнейшие намерения Ренджи. Особенно в отношении вас. — Точно. — С того дня, как Ренджи сбежал из Серенгети, он не вступал с вами в контакт? — Нет. — Когда вы виделись с ним в последний раз? — В Касане. — После смерти вашей семьи? — Да. — А потом? — Потом десять лет всё выглядело так, словно Ренджи вообще исчез с лица земли. — Ренджи пишет «Я не стал достойным человеком, которым ты могла бы гордиться, а стал хантером, которого ты всю жизнь стыдилась». Это правда? Ваша мать его стыдилась? — Моя мать любила его — больше, чем он того заслуживал. Он же родной брат, господи боже. — взяв бокал, Исаги заглянула в него с таким видом, будто глядела на письмо с уведомлением о задолженности. — Ей претило то, чему Ренджи решил посвятить свою жизнь... Думаю, в глубине души мать всегда знала, что он гнилой, родился гнилым, и этого не исправишь. Вы не знакомы с моим дядей, следователь, но ведете его дело, поэтому наверняка успели составить о нём кое-какие суждения. — Та, как ему показалось, поглядела на него вопросительно, но продолжила до того, как он успел ответить: — Но для нас, детей, ей хотелось создать иллюзию того, что их дядя герой. Мы верили в того, кем можно гордиться, кем восхищаться и хвастаться перед друзьями. Похоже на то, как дети сходят с ума от Супермэна или Человека-Паука. Мать врала не только ради нас, но и ради себя — с этим выдуманным образом хантера, которого не существует, ей легче было жить со знанием, что её старший брат наёмный убийца. — В письме идёт речь о неких ошибках прошлого, которые, как я полагаю из контекста, он совершил по отношению к членам вашей семьи. Быть может, он хочет загладить свою вину за то, что его не было в тот день в городе? Если бы Ренджи не отправился выполнять заказ, ему удалось бы спасти вашу мать и братьев, и вы бы не остались сиротой. И после того, как их не стало, он оставил вас для того, чтобы найти тех, кто был виновен в нападении. Это подтверждает заместитель председателя Нетеро и охотники, с которыми Ренджи тогда был в дружеских отношениях… — Морау, Шиго и Нов? — Вы их знаете? — Лично не знакома, если вы об этом спрашиваете. — Откуда, в таком случае, вам известны их имена? — Из прессы. Когда Ренджи нашинковал в труху ваших хантеров, статей про него расплодилось, как мухоморов после дождя. Один жёлтый журнальчик, «Вейн Ньюс», упомянул в одном из своих опусов их имена. Там было написано, что все они с Ренджи были лучшими друзьями. Они считают себя его друзьями? — Это надо спрашивать у них. — Хм. И то верно… — потягивая дорогое «Де ла Ромен Канти» из бокала. — Как-нибудь надо спросить… — Где Ренджи вас оставил перед тем, как уехать? В приюте?       Она глядела на него, опираясь локтями о стол и расположив подбородок на ладонях, избыточно откровенная — до этого момента. — Вроде того. — Что за приют? — Разве это важно? — Позвольте мне решать, что важно, а что нет, — перебил Розе; Исаги и ухом не повела. — А эти сведения имеют отношение к вашему расследованию? — Я ведь и сам могу узнать всё что мне нужно. — Пожалуйста, узнавайте, если угодно. — фраза не прозвучала, как вызов, но именно об этом Розе подумал. Он задержал ручку в воздухе. — Но вряд ли ваши поиски увенчаются успехом — на месте этой богадельни давно лежат одни угольки. — Угольки? — Сгорел он. Пожар. То ещё зрелище. И запах. Когда-нибудь были возле только что сгоревшего дома, где погибли люди? Пахнет, как в крематории. — Рика, поймите, я задаю вопросы, чтобы понять, что в прошлом или настоящем спровоцировало Ренджи на преступление. Любая мелочь имеет значение, даже то, что вам кажется неважным. Неужели вы ничего о нём не можете сказать? — Понимаю. Но, как я уже говорила, в детстве я с ним редко виделась и общалась, поэтому могу свести его личность к нескольким прилагательным. Необщительный. Мрачный. Замкнутый. — Вы сделали такие выводы?… — Из наблюдений. В детстве лишь этот способ узнать Ренджи и был мне доступен. — Почему он решил отдать вас в приют? — При всём уважении, вопрос не по адресу. — Вы могли бы поделиться с нами своими предположениями и… — И что, по-вашему, могло бы сподвигнуть меня на это? — Любопытство. — По поводу чего? — Выяснить, что им двигало в тот момент. — А с чего вы взяли, что мне может быть это интересно? — Вам не хотелось бы знать? Возможно, Ренджи хотел вас защитить и решил, что в том месте вам будет безопаснее, чем с ним. У вашего дяди было в то время много врагов. — Да уж не меньше, чем сейчас, однако теперь почему-то они не останавливают его от ни с того ни с сего проснувшегося желания… позаботиться обо мне. — Исаги посмеялась, обнажив в улыбке белые зубы; «позаботиться» было сказано с запинкой, будто оно было на иностранном языке. — Вы полагаете, что он дрожал за мою безопасность, но уверяю, это не так. Я была ярмом у него на шее. Ренджи — человек, который избегает всего, что способно было сделать его слабым, а если оно его настигало, это непременно заканчивалось катастрофой. Вот вам моё предположение. Не отрицаю, что по прошествии стольких лет он мог сделать кое-какие выводы из своих поступков, но просить прощения у мёртвых… Как по мне, это несусветная глупость — спектакль самобичевания, и я в него не верю. Некоторые псы, когда нагадят и чувствуют себя виноватыми, прячутся под кровать или забиваются в угол. Так они сами себя наказывают. — Вы не злились на то, что он вас бросил?       Видимой реакции не последовало. Помолчав секунду, он очертя голову бросился в атаку: — Я всё понимаю, Рика. Сиротский приют не лучшее место для ребёнка. Вам было одиноко, и вы злились на Ренджи за то, что он вас бросил сразу после того, как вы лишились практически всей семьи вместо того, чтобы возместить утраты… Можно сказать, он предал вас. Осиротевшим детям приходится взрослеть раньше сверстников. Вам пришлось пройти через тяжкое испытание, полагаясь лишь на себя. — Пытаясь установить более тесный контакт, Розе наклонил корпус чуть вперёд, установил зрительный контакт. — Я могу понять, если бы вас оскорбило то, как спустя столько лет ваш дядя просит прощения у вашей матери за то, что не смог о вас позаботиться, когда вы в этом больше всего нуждались.       Не донеся вилку до рта, Исаги застыла. Потом подняла на него сначала взгляд, и только потом уже голову. Брови ее поднялись. — Так. — Выпрямившись, она положила вилку, после чего, взяв салфетку, промокнула рот от агней крови, заткнула под тарелку и, сложив руки на груди, стекла на стуле, небрежно разваливаясь. Во время допросов Розе нередко чувствовал враждебность к своей персоне — но в эту минуту на него смотрели иначе. Будто это его допрашивать собирались. — Давайте-ка мы кое-что с вами проясним, следователь — вы были бы довольны, если бы я сказала вам, что моё детство из-за того, что Ренджи бросил меня на волю судьбы, выдалось тяжелым? Если бы вы услышали, что со мной вытворяли всякие ужасные вещи, скажем, избивали до полусмерти или насиловали? Это бы вам понравилось?       В течение секунды Розе не знал, что сказать, поскольку не эти слова рассчитывал услышать. — Разумеется, нет, я… — Тогда каким образом мой ответ повысит ваши шансы отыскать Ренджи? — Возможно из-за него ваше детство и юность сложилось не совсем так, как вы хотели бы и… — А с чего вы это взяли? У меня всё хорошо. Оглядитесь вокруг — разве что-то пошло не так, раз я могу позволить себе сидеть в хорошем ресторане и пить неоправданно дорогое вино? По-моему, моя жизнь сложилась вполне благополучно. Ещё неизвестно, как бы она сложилась вместе с Ренджи.       Розе снова не нашелся с ответом. Тем временем её ясные, серые глаза сковывали, лишали воли.        «Что это за взгляд? Проклятье! От него прямо мороз по коже». — Кажется, вы пытаетесь вызвать во мне какие-то негативные эмоции по отношению к моему дяде. Позвольте поинтересоваться, для чего? Вы хотите услышать, что я его ненавижу? Презираю? Или вы хотели прощупать почву прежде чем решить, как использовать меня для ловли Ренджи? Держи я на него лютую обиду, вам было бы куда проще это сделать, следователь Паскаль? Ещё бы! Вам было бы очень удобно, чтобы я его ненавидела, правда? Но, по правде говоря, я благодарна Ренджи. Сказать, почему? Он принял решение, которое, изменив мою судьбу, в конечном счёте позволило мне тем, кем я мечтала стать, и получить то, что я всегда хотела. Как я могу на него после этого злиться?       Розе почти пятнадцать лет расспрашивал людей о житье-бытье, попутно вытягивая из них подноготную. Как говорил опыт, большинство свидетелей, информаторов и даже некоторые преступники охотно идут на контакт. Ведь это так приятно — поведать свою жизнь незнакомцу, который не отмахнется от неё как от чепухи, а будет внимательно слушать. Но только не в этот раз: тут он обгадился по самое не могу. Розе вдруг обнаружил, что выглядит в собственных глазах уже не профессионалом, а туповатым провинциальным легавым. — Это не так, Рика, я вас уверяю, что… — Уверяете? Не стоит. Я строю заключения исходя из того, как поставлены ваши вопросы. Я, по-вашему, дура, и не понимаю, для чего вы навели прожектор на моё детство?       Розе сжал губы. Что-то в ней чертовски выбешивало. Может, голос? Она разговаривала таким мягким, тихим голосом, от которого хочется двинуть кулаком по стене. Или ее владение собой? Он чувствовал, как её спокойствие давит на него, будто высасывает весь кислород из воздуха до вакуума. Давно он такого не испытывал. Но пока что она — их первый настоящий шанс взять Ренджи с тех пор, как на него началась охота, поэтому к ней необходимо было найти подход, чтобы её использовать… Найти подход. Именно. Как?       Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не стану отрицать ничего из того, что вы сказали. Ваша ненависть действительно сыграла бы нам на руку. После того, как Ренджи погубил столько охотников, Ассоциация бросила все силы на то, чтобы найти его и наказать за содеянное. Ваш дядя больше не хантер, Рика. Официально и навсегда. Его лишили статуса, лицензии и всех привилегий. Он преступник, объявленный в международный розыск. Несколько дней назад Совет одобрил в его отношении Чёрный протокол. Это означает что с момента его вступления в силу помимо одобрения казни, любой хантер имеет права уничтожить его на месте. — Задачи подружиться с вами у меня нет. Задачи стать врагом тоже нет. Задача — установить истину. И если вы — единственный способ, как выманить Ренджи, то мы им обязательно воспользуемся. — Понимаю. Я бы тоже так поступила. Следователь, могу я уточнить кое-что насчёт Чёрного Протокола? Вы сказали, что его одобрил Совет попечителей Ассоциации. Председатель Нетеро, заместитель Бинс и Зодиаки не принимали участие в голосовании? — Почему вы интересуетесь этим? — Просто хочу узнать. — Они выразили свое мнение, которое учитывалось при принятии решения. Поверьте, оно далось им нелегко, но сложились чрезвычайные обстоятельства. — То есть, они тут не причём? А что, разве на подписание смертного приговора не собирают всю свиту, чтобы у всех руки были в крови?       Розе предпочёл не отвечать на это. Теперь ему следует тщательно выбирать слова — у него было нехорошее предчувствие, что они вполне могут быть использованы не в тех целях, которые преследует Ассоциация Хантеров. — Мне жаль, следователь, что я не могу вам сообщить ничего полезного. Я не знаю, где сейчас Ренджи, и с какой стати он поубивал всех тех охотников. — взявшись за приборы, Исаги кивнула ксерокопию письма. — Вы же не рассчитываете, что эта корреспонденция что-то прояснит? — Напротив. Теперь мы знаем, что Ренджи ищет встречи с вами, а значит его арест лишь вопрос времени. — Мм, пожалуй, — согласилась Исаги. — Морау утверждает, что ваш дядя не испытывал тяги к убийствам или непреодолимого желания причинить боль. Убийство всегда было для него чётко и хладнокровно рассчитанным актом устранения субъекта — заданием, одним словом. Поэтому то, с какой зверской жестокостью он расправился с охотниками в Серенгети… — Не похоже на него? — Скорее на почерк его работы. У меня есть с собой фотографии. Хотите посмотреть, что он сделал с ними? — Нет, верю вам на слово. Отходя от темы — следователь, как по-вашему, можно ли убить кого-то, и при этом ничего не почувствовать? — Можно. Но лично мне тяжело представлять, что происходит у людей в голове, когда они решаются на убийство. — Разумеется. Обычным людям трудно осознать те вещи, о которых размышляют убийцы. Как вам кажется, Ренджи испытывал какие-нибудь эмоции, когда выполнял свою работу? Думал ли он о том, что совершает нечто бесчеловечное, непоправимое? — Сомневаюсь. — Конечно. Иначе как ещё годами оставлять за собой трупы? Вы знали, что он забил человека до смерти в четырнадцать лет? Причём на это не было особых причин. А в восемнадцать он уже убивал для боссов мафии. — Исаги убрала нитку с рукава пиджака, стряхнула её на стол. — Традиционно мотивы большинства убийств ясны. Говорят, что убийство — это крайняя степень проявления эмоций, которые испытывают люди: злобы, зависти, ревности, алчности или мести. Но для некоторых лишить кого-то жизни, всё равно что в ларёк сходить — никаких колебаний. Никаких угрызений совести. Никаких сожалений. — Какой в этом смысл? — Никакого. И в этом весь смысл. Убийство не всегда способ выпустить пар или восстановить утраченный контроль. Иногда это просто насилие без причины и цели. Предназначение быть ужасной судьбой в жизни людей. Тщательное предварительное изучение, планирование, и — чистое бесшумное убийство. Ренджи убивал своих жертв довольно незамысловато. Если ты несешь только смерть, ни к чему изощряться, выбирать оружие, выдумывать пытки или отнимать жизни сложносочиненным образом. К этому склонен тот, кто наслаждается насилием или хочет, чтобы жертва испытывала боль. Насчёт тех охотников — откуда, по-вашему, взялась эта жестокость? — Намекаете, Ренджи мог испытывать к хантерам ненависть? — К шестидесяти одновременно? Бросьте, следователь. Ренджи устроил в Серенгети самую настоящую резню. Неужто не видите общий знаменатель? — К… Ассоциации? — и сказал. — С чего бы? — Это вы ведете расследование, а не я. — Исаги пожала плечами. — А что вы сами думаете о Ренджи? Вообще. О неуязвимом Бешеном Псе. — Неуязвимых нет. — Встречаются изредка. — Почему вы это говорите? — Потому что где-то на свете есть самый неуязвимый человек, точно так же, как самый уязвимый. — Вы придерживаетесь такого убеждения? — Нет. Это называется статистика. Есть те, кто винит в своих бедах тех, кто несправедливо с ними обошелся. Когда-то с ними случилось что-то плохое, и всю жизнь они оправдываются этим — или оправдывают то, что творят с другими. Наверняка таких встречали. — Вы про Курапику Курута? — вырвалось у Розе.       К его удивлению, Исаги смеется: — Забавно, что вы именно про него вспомнили! Что ж, Курапика мастер возводить свои трагедии в культ... Я — нет. Ненависть, желание мстить… Мне ничего этого не нужно. Это Курапика вечно всех ненавидит. Мученик каких ещё поискать. Плутает в потёмках, как в Гефсиманском саду… Как думаете, снизойдет ли на него Господь, чтобы вразумить и наставить на истинный путь? — Понятие не имею. — а потом, неожиданно для себя, зачем-то спросил: — Вы верующая? — В детстве я получила духовное образование. — Никогда бы не подумал. — Люблю обманывать ожидания. —расправившись с ягнёнком, Исаги принялась за остатки каперсов и стручковой фасоли. — Ну, и — как он вам? — Курапика производит впечатление стойкого и непреклонного человека с убеждениями, готового отстаивать свою точку зрения до последнего. — При всем уважении, вы ошибаетесь. Его моральный компас довольно слаб. Он идеалист, но соприкасаясь с разными ситуациями, этот компас постоянно пошатывается. Если вам доведется узнать его ближе, вы убедитесь, что он довольно лицемерен, а от его педантизма несет неврозом. Он живёт жизнью, полной отрицания. Это человек, который достиг успеха в подавлении своих желаний — до тех пор, пока их не вытащили наружу. Кстати говоря, почему вы припомнили Курапику? — Мы с ним виделись недавно. Из-за смерти Йохаима Нольте. Его убили несколько дней назад, шестого апреля.        Исаги вскидывает бровь. Сердце и не ёкает — ритм остался на прежней, ровной изолинии. — Вот как?       Сенрицу поперхнулась. Знает! «Как?! О том, кто жертва, повисшая с окон Собора Святой Репарты, ещё не попадали в газету!». Она изо всех сил напрягла слух — у Исаги было самое тихое и ровное сердцебиение из всех, что она слышала, как движение стрелки метронома. Горные пики и долины её ритма оставались неизменными, ни подъема давления. Распознать по нему ложь было также тяжело, как человеку с обычным слухом пытаться услышать, что говорит человек, находясь под водой. — Убийство произошло в городе Ирвинг, в Сагельте. Вы читаете газеты, Рика? В отеле я видел, даже до «Никкей Какин» оно успело долететь. — Читаю. Вы говорите о том убийстве, где какого-то несчастного выкинули из окна Собора Святой Репарты, напялив на него плащ, как у Куроро Люцифера?       Розе навострился, как борзая, и ощутил, как напряглись мышцы на шее. — Как вы быстро догадались про Гёней Рёдан. — заметил он. — Видите ли, в сентябре прошлого года, когда Гёней Рёдан порезвились на улицах Йоркшина, уложив сотни мафиози, мы с Курапикой работали на Лайта Ностраде, и мне довелось смотреть на Куроро Люцифера примерно с того же расстояния, что и вас. Эту встречу тяжело забыть, как и его самого. — И что вы скажете о нём? — О Куроро-то? Очень хитрый человек. Вы занимаетесь делом убийства Нольте? — Да. — И сейчас пытаетесь установить связь между Нольте и Куроро? — И да, и нет. — Можно посмотреть?       Исаги отодвинула тарелку с косточками ягнёнка в сторону. Розе поколебался, но всё же вытащил из портфеля и разложил перед ней фотографии изображением вверх: с площади Маритогрет, когда спасатели ещё не сняли Йохаима Нольте с собора — издалека и крупным планом, свисающего в петле с вывороченными наружу кишками — несколько детальных снимков мансарды и трупа из морга перед вскрытием вместе с фотографиями, которые были сделаны криминалистами в лаборатории во время процесса изучения вещественных доказательств. Исаги на секунду задержала на нём взгляд, после чего потянулась за фотографиями, и какое-то время с отрешенным видом рассматривала снимки. Потёрла пальцем загнувшийся уголок на той, где был запечатлен живот с распоротым чревом; кишки кто-то заботливо вправил внутрь, но из зияющей раны, похожей на рот, торчало бледно-розовое, блестящее. Отложила в сторону. Под ним лежал снимок, на котором в лотке лежали внутренние органы — печень и почки Хинаты Хирокадзу и поджелудочная железа Ивасэ Корэда. В сторону. Плащ Куроро Люцифера, точнее, качественно сшитая подделка: темно-фиолетовая ткань из смеси эластана и хлопка с подкладкой, позолоченные пуговицы, воротник и манжеты из искусственной шерсти, крест Антихриста, крест Святого Петра на спине. Под ними была дюжина снимков крупным зерном со странгуляционной бороздой, которую запечатлел Кейми под каждым углом; Исаги разглядывала их дольше всего. — И как вам? — Что значит «как»? — Всё это. Убийство. — Ну что я могу сказать… — Ваше мнение. — Вы действительно хотите его услышать? — Почему нет? У меня сложилось впечатление, что вы человек проницательный. Поделитесь тем, что думаете. — А что сказал Курапика? — спросила вдруг Исаги, не отрывая немигающий взгляд от снимков с разметками на бледном животе с проступившими на коже трупными пятнами. — Вы же показывали ему фотографии? — С чего вы взяли, что он их видел? — Вы сами говорили, что у вас было рандеву. Вы явились по его душу, чтобы узнать, не он ли приложил руку к тому, что Нольте испустил дух? Из-за плаща, и из-за того, чем господин Нольте промышлял, когда был жив. Торговлей частями тел, я имею ввиду. У Курапики был мотив его убить. — Это сделал не Курапика. Мы и не подозревали его всерьез, скорее пришли к нему для того, чтобы получить что-нибудь полезное на Гёней Рёдан. Убийство Йохаима Нольте — постановка библейского текста о смерти Иуды Искариота, но не он главный герой, а Куроро Люцифер. Нольте лишь послужил инструментом для привлечения его внимания. Евангелие от Матфея, глава двадцать седьмая стих пятый: «Бросив тридцать сребряников в храме, он вышел, пошёл и удавился, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его». — Любопытно… — Что? — Убийство произошло шестого апреля? — Да, шестого. — Четверг Страстной седмицы. В этот день Иуда предал Христа. Занятное совпадение. — Верно подмечено… — пробормотал Розе; он и не обратил внимание на эту деталь, а потом подумал — совпадение ли?       Исаги подняла голову и отвернулась к залу. Возле стола, за которым сидели пожилые супруги; возле стола, подбоченясь, стояла девочка лет шестнадцати, вполне годившаяся им во внучки. Некоторое время наблюдала за ними, словно позабыв о нём. — Выходит, убийца желал, чтобы Рёдан заметил его? — Я сказал, что Нольте является инструментом, но дело не только в Рёдане. Перед тем, как убить, Мясник пытал его — душил и вешал — после чего затолкнул сырые человеческие органы ему в глотку, заставил их проглотить, затем вспорол брюхо и вытолкнул из окна пинком под зад с петлей на шее. Когда надо кого-то убить, берут ствол и стреляют, а не тратят время на подобные ухищрения, если само действия не имело смысла. — Розе помолчал. — Характер преступления личный, а навыки обращения с ножом только добавляют вопросов к его мотивам. — Что вы имеете ввиду под «навыками»?       Розе перебрал фотографии, оставив на середине стола одну, а остальные отложил в сторону. — Нольте был выпотрошен и вздернут, как забитая свинья. Этот разрез на животе от лобковой кости до грудины точно такой же, как при разделке туши скота перед извлечением внутренних органов, но они все остались у него на месте. После нутровки следует извлечение внутренних органов для разных целей, какие-то из них, печень, сердце и почки, используют для употребления в пищу, остальные выкидывают, но Мясник оставил органы Нольте, чтобы мы нашли в его желудке те, что он извлёк когда-то из своих жертв. Нольте для него не человек, и близко нет. Убийца уподобляется охотнику, расправляясь с добычей как с неуправляемым зверем, которого нужно истребить. И тем самым выражает своё отношение к ней. Он уверен в своих действиях, и не просто вершит правосудие, он карает. Конечно, его понятия о справедливом наказании крайне далеки от адекватных. — Эдакое «Смерть волка — овцам безопасность»… — Не стоит делать из преступника Робин Гуда. — отрезал Розе; все услышали, как от его тона повеяло холодком. — Но Робин Гуд тоже был преступником. Дело ведь в том, как люди видят его преступления, и как они преподносятся. Когда человек идет на преступления ради спасения невинных или ради справедливости, то люди называют его героем. Но Робин Гуд не лучше других убийц. — Исаги замолчала. — Господин Паскаль, человек не может преступить черту убийства, если в нём нет тяги к насилию. — Значит, для вас все преступники одинаковые? — Более-менее. — И судить всех тоже нужно под одной гребенкой? — Что вы, нет. Просто вы упомянули Робин Гуда, будто это какая-то благородная фигура, хотя это вовсе не так. Кто, по-вашему, защищает овец? Те же волки — просто потому что они сильнее, но дрессированные и управляемые. А в целом люди очень похожи на животных. Их разделяет немногое. — А некоторых совсем ничего. — Вы умнее большинства полицейских. — задумчиво сказала Исаги, — Большинство задают вопрос: «Почему убили?», а вы спрашиваете себя: «Почему убили именно так?». Не обезличиваете, сводя к набору качеств исходя из состава преступления. — Опыт научил меня, что главное в раскрытии преступления — его субъективная сторона. — Вы докопаетесь до правды. — Ну, спасибо за веру. — хмыкнул Розе. — Я не верю, а так оно и есть. — Вот как? — Иногда вдруг просыпается чутье на людей. Хотите — верьте, хотите — нет, но в нашу первую встречу в Аскиме вы произвели на меня впечатление, хотя и были не в лучшей форме. Однако, по-моему, людей вроде вас в полиции недолюбливают. — Каких? — Тех, кто лезет в шкуру чудовищ, чтобы их понять… Хм… Вроде бы, в вашей среде это зовется модус операнди. Думается мне, за годы службы вы всякое слушали от своих менее способных коллег, пока не ушли… слушали, но, очевидно, не принимали близко к сердцу, ведь именно вас удостоили возглавлять следственный отдел Ассоциации Хантеров. — Не всегда бывает легко — и никогда не бывает приятно — представлять себя в роли этих людей и внутри их разума, но это необходимость. Я изучаю материалы дела, фотографии с места преступления, отчеты о вскрытиях — все, что может пролить свет на мотивы или особенности личности, которые помогут поймать преступника. — По-вашему, убийца Нольте безумен? — Нет, он вполне в своём уме, но у него есть анамнез серьезных отклонений. Лично мне кажется, у него комплекс Иеговы.       Исаги смотрела на него с улыбкой, ничего не говоря.       Освещение приглушили, атмосфера в ресторане стала интимнее. Гул в усиливался — время близилось к восьми, столики, которые ещё час назад пустовали, занимались потоком прибывающих гостей: мужчины в костюмах от «Брунелло Кучиннели» и «Китон» и туфлях на кожаной подошве заказывали сакэ и обсуждали с деловыми партнёрами сделки, назначения, протекции, контракты и сферы влияния, за другими — пили вино со своими спутницами, женами или любовницами. Пахнущие духами моложавые матроны в изысканных нарядах с прическами с капелькой розовой помады, сверкающие бриллиантами в ушах и на пальцах проходили в зал в сопровождении метрдотеля, заказывали бутылки шампанского и морепродукты. Квартет светских львиц за соседним столом вовсю сплетничал, перемывая косточки гостям на вечеринке, которая прошла в загородном клубе в минувшую субботу. Этакие моложавые матроны — одни в большом доме, делать особенно нечего, муж все время в разъездах по делам. Одна из них, миловидная блондинка, делясь слухами, то и дело проводила пальцами у себя за ушами. Видимо, там остались швы от подтяжки лица — натянутая кожа на лице делала ее похожей на ожившую куклу-чревовещателя. — И он снова это сделает? — Я бы сказал, что точно сделает. — Откуда ваша уверенность? — Из-за того, как он подошел к делу. Нужно много времени, сил и терпения необходимо для того, чтобы организовать подобное убийство — ради развлечения так не заморачиваются. — Одним словом, это прелюдия. — Именно так. — Почему, по-вашему, он выбрал именно Нольте? — Я думаю, что убийца не выбирал — он точно знал, кого хочет убить. Очевидно, что у Мясника был мотив. Ему хотелось его убить, и он это сделал. Если бы его целью было лишь привлечь внимание Гёней Рёдан, то он мог выбрать кого угодно для того, чтобы сделать чучело Куроро. По мне так он совместил приятное с полезным. — Приятное с полезным, — зачем-то повторила Исаги и после паузы продолжила: — Значит, у убийцы к нему были личные счёты… Но видите ли, у Нольте, в силу его профессиональной деятельности, должно было быть при жизни много врагов. Как вы собираетесь искать среди них того, кого вам нужно? — У нас есть зацепки. — уклонился Розе. — Что ж, будем уповать на то, что они приведут вас туда, где правда и справедливость.       Розе показалось, что она смеется над ним. — Как думаете, чем всё это закончится? — Вы о Ренджи? — Да. — Не знаю. Ничего не знаю о том, чем это закончится. А вы? — Я знаю, чем это не закончится. — Намекаете на то, что поймаете его? — Ваш дядя не лыком шит, но мы возьмем его за горло.       Исаги ничего на это не ответила, допила вино и едва успела поставить пустой бокал на стол, как возле него в мгновение ока воплотился официант. Забрав бокал, он принялся суетиться и раболепствовать хуже прежнего — предложение ещё одной порции вина источало такую любезность, будто от ответа зависела его судьба. — Нет, благодарю, мне хватит. На сегодня достаточно. — Исаги повернулась к нему, — Я знаю, вы сейчас на службе, следователь, но за её пределами вы пьете? — Как и все люди. — И что вы обычно заказываете? — Уж точно не «Де ла Романе-Канти», иначе бы мне было негде жить. Я из рабочей семьи среднего класса. Мой отец всю жизнь проработал на мясной фабрике, а мать была домохозяйкой, так что мы себя не баловали излишествами в виде дорогих вин или ресторанов со звездой «Мишлен». — Если бы мы с вами были в других обстоятельствах, я бы решила, что это шпилька в мой адрес… В Ассоциации плохо платят сотрудникам? — Мне хватает. Очевидно, у нас с вами разные уровни дохода, но вам ничто не мешает наслаждаться своим, — сказал Розе, — Так что если хотите выпить ещё, пожалуйста, не стесняйтесь. А ещё позвольте сделать комплимент вашим духам. Чудесный запах, скажи, Пойкерт? — Приятный такой, да, но как по мне вообще-то тяжеловат, хотя восточные мотивы это интересно. Я больше люблю цветочные ароматы, роза или пионы… — словесный поток так бы и продолжался, если бы Розе его не прервал: — Ни разу не слышал подобного аромата. Это ладан? — Он самый. — Необычный выбор. Женщины, как правило, предпочитают что-то сладкое. — Это заблуждение, господин следователь, аналогично утверждению, что мужчины предпочитают крепкий алкоголь — если в обществе их больше, то это не правило, а лишь статистика. — Можно спросить, что это за парфюм? Или хотя бы марку. — Он нигде не продается. Его сделали лично для меня. Это подарок. — Как мило. От кого? — Близкого друга. — Член семьи? — Можно назвать и так. — Я всегда придерживался мнения, что духи должен дарить кто-то близкий, тот, кто очень хорошо вас знает, из членов семьи, друг или… — Любимый. Хотите знать, с кем я хожу на свидания, господин Паскаль? — Исаги наклонила голову, подобно кошке, которая следит за хозяином, чего-то выжидая. В тоне — легчайший оттенок кокетства, губы растягиваются в улыбке с отпечатком того отточенного, манящего шарма, свойственного женщинам, которые играют с мужчинами по их правилам, но на своих условиях. От этих заигрывающих интонаций он смешался даже несмотря на то, что не увидел в её глазах ни проблеска на интерес к своей персоне, но почти сразу взял себя в руки. — Прошу прощения. Я спрашивал не в этом ключе. — Конечно, не в этом… Вы хотите, но пока не придумали, как спросить, чтобы ваше любопытство в этом ключе не выглядело как перетряхивание белья. Впрочем, я с вами согласна. Человек, подаривший мне эти духи, знает меня лучше, чем кто бы то ни было. С тех пор я не пользуюсь никакими другими. — ответила Исаги, явно считая такой ответ вполне достаточным. — А что ваш парфюм? Подарок вашей жены? — Её находка во время медового месяца в Локарно.       Розе заметил чуть заметное движение плеч, грудной клетки под тонким хлопком сорочки. Бергамот со смесью пачули, перца и ванили, восточно-фужерный, со свежей, сырой, резкой, завершающей нотой. — Мох, кедр и ветивер… Вам идет. У вашей жены замечательный вкус. Очевидно, вы с ней были близки. Как родственные души. — Вы живете в Тансене, Рика? — Время от времени. — Пока не работаете на кого-то. — Да. — И вам нравится в Какине? — Нет. — Почему? — спросил Розе. — Разве это имеет значение? — Не имеет? — Я обязана разъяснять? Или вы снова хотите удовлетворить свое любопытство? — сказала Исаги. — Разумеется, я могу, однако, боюсь, если мы будем тратить время на обсуждение, что и почему нам не симпатизирует, так мы с вами и до закрытия не управимся. — Ваш прошлый работодатель был Лайт Ностраде? — Верно, — ответила она после незначительной паузы. — Почему вы выбрали его? — А почему вы спрашиваете? — Знаете, Рика, я много наслышан о вас. Последний год отдел по осуществлению контроля за деятельностью хантеров завален письмами, в каждом из которых люди выражают свое желание нанять вас на работу и настоятельно просят нас помочь им выйти с вами на связь. Несмотря на известность в определенных кругах, вас очень тяжело разыскать. И это весьма влиятельные люди, многие из которых обладают неограниченными средствами. Вы обращаете на себя много внимания, несмотря на ваш юный возраст. Это довольно необычно. Вы получили лицензию в пятнадцать, причём с первой попытки, что случается довольно редко. — Я отнюдь не уникальный случай, следователь. В Ассоциации хантеров есть охотники, получившие признание раньше, чем я. Джин Фрикс, например, или Зодиаки. Если меня не предает память, Фрикс прошел Экзамен на хантера, когда ему было двенадцать, а звезду за его достижения ему присвоили в том же возрасте, в каком сейчас я. Так что по сравнению с ним мои так называемые успехи немного стоят. Я всего-навсего даю людям то, что они хотят, но испытывают трудности с тем, чтобы получить. — Курапика также отозвался о вас. — сказал Розе, оставив без внимания её претензии на скромность. — И как вы преодолеваете эти трудности? Или это профессиональная тайна? — Нет профессиональной тайны, следователь. Чтобы сделать кого-то счастливым, вообще-то нужно всего лишь уметь внимательно его слушать. — И что же вы для них делаете? — Всё, что им угодно. — И даже можете достать Луну с неба? — Хотите подколоть меня? — Исаги с усмешкой приподняла бровь. — Поверьте, я найду способ удовлетворить потребности, даже если на первый взгляд они выходят за рамки возможностей и здравого смысла. Однако желания тех, с кем я имею дело, не так уж замысловаты. В сущности, все они хотят одного и того же, утолить один и тот же голод. — Что же? — Стать счастливыми.       Сенрицу заметила, как по лицу Паскаля тенью промелькнуло изумление — видимо, ожидал чего угодно, но только не этого ответа. Он откашлялся. — Ваши услуги стоят дорого? — Они не стоят ни дзени. Я не беру оплаты в денежном эквиваленте. Своих денег у меня столько, что на сотню жизней хватит. — Чем же вы берете его? — С вашего позволения, я не буду отвечать на этот вопрос, потому как решаю вопрос оплаты с каждым работодателем персонально, и детали наших договоренностей остаются конфиденциальными даже после того, как срок контракта подошел к концу. — Принципиально или юридически? — И то, и другое. У меня есть для этого адвокат. Он прекрасный специалист в подобных вопросах. Я обеспечиваю защиту не только интересов своего работодателя, но и его личной безопасности, потому как из-за специфики моей работы их поручения и методы их исполнения, которым я отдаю предпочтение, не всегда… законны. Меня защищает лицензия хантера, но у моих работодателей подобных привилегий нет. Люди, с которыми я заключаю контракт, не любят высовываться. Ввязываться в дела, которые привлекают внимание, попадают в газеты.        «Такая степень контроля и влияния наверняка будоражит». — Могу я кое-что у вас спросить? — кивок. — После прилета нас задержали на таможне в Тансене из-за бюрократической проволочки — у нас с Пойкертом не было какого-то специального разрешения на въезд для хантеров. Я был о нем ни сном ни духом, хотя помню, что внимательно прочитал на сайте консульства перечень необходимых документов для поездки в Какин, и разрешения среди них не было. Нас продержали почти час прежде чем явился офицер, который вернул нам паспорта, сказал, что произошло недоразумение, и мы можем идти. Как выяснилось, за нас кто-то поручился. Случаем, не ваша заслуга? — Пустяки. Пока вы здесь, следователь, если у вас вдруг возникнут сложности подобного рода, то вы можете обращаться ко мне. Помогу чем смогу. — Как любезно с вашей стороны. Я задам ещё несколько вопросов, надеюсь, вы не против? — Я же сказала — спрашивайте всё что заблагорассудится. — Почему вы всё время меняете их? Почему не работаете на одного? Я знаю, что госпожа фон дер Ляйен была довольна вашей работой и после окончания контракта хотела, чтобы вы остались. Вы получаете от них то, что хотите, после чего уходите? — Дело не в этом. Хозяин должен быть таким, чтобы ему хотелось служить. — Ясно… — Да ничего ему было не ясно! — Поделитесь, чем вы впечатлили Нольте, что вызывали такой бурный ажиотаж с его стороны? Он был готов заплатить любые деньги, чтобы заманить вас к себе. — Не знаю. Ему виднее. Нет, погодите, уже было. Было виднее. — А я думаю, он знал, кто вы. Найти кого-то вроде вас, человека, для кого нет ничего невыполнимого, ещё и того, кто гарантирует полную конфиденциальность, в его профессии настоящая удача. Почему же вы не хотели осчастливить Йохаима Нольте? — У него не было шансов. — Да? Сами так решили? — А решать тут и нечего — это и так было понятно. — Мхм, — Розе отводит взгляд лишь спустя несколько секунд, сует руку в карман пиджака и достает оттуда сложенный лист бумаги. — Ваша записка в отеле. — Розе смотрит на сделанную неровным, мелким — сплошные уголки и закорючки — почерком. — Вы левша? — Очередное подтверждение вашей наблюдательности. Можно спросить, как вы это поняли? — По вашему почерку. — Ужасающий, не так ли? — смеется Исаги. — В раннем детстве меня переучили использовать правую руку — с тех пор пишу как курица лапой. Не удалось приспособиться. Я стараюсь не писать письма от руки, только в исключительных случаях, хоть и люблю эпистолярный жанр.       Розе откинулся на стуле. — Не против, если я кое-что спрошу? — По-моему, для этого мы здесь и собирались: вы спрашиваете свои вопросы, я отвечаю…       «Да уж, отвечаешь!». — Вы как, не устали ещё? — Нет, спасибо за заботу. — У вас есть какие-то планы на вечер?       Исаги подняла руку, посмотрела на циферблат часов на запястье. — Мм, кое-какие есть по работе… А в чем дело? У вас есть ко мне предложение? — Вы не отдыхаете? — Пока не удается выкроить время. — Даже на выходных? — И на выходных тоже. — Вы давно вернулись из Сагельты в Какин? — Уж месяц как точно. — И все это время не выезжали из страны? — Если вы намекаете на отпуск, то… — Исаги прерывает себя на половине фразы, замолкает, взглядывает прямо в его лицо своими ярко-серыми глазами — глазами Ренджи. — А-а, так вот к чему вы ведете! Вы что же, хотите понять, не я ли замешана в этом убийственном спектакле в Ирвинге? Слушайте, господин Паскаль, у меня бывали всякие назойливые клиенты вроде господина Нольте, но назойливость не повод убивать! — А что повод? — Если вы забыли, то расследование его убийства поручили вам. — Исаги цепляет на вилку каперс, обмазывает его в соусе, — Вот сами и скажите, что у его убийцы был за повод отправлять Нольте на тот свет. Это, вроде как, входит в ваши должностные обязанности. Или нынче следователям не нужно выяснять мотивы преступлений?        Это сильный ход — принять игру оппонента и вывернуть его в свою сторону. Он хотел проверить, получится ли у него заставить её понервничать, но её поведение... Не то, что он привык видеть. Розе не мог взять в толк, что у неё творится в голове. Никаких признаков волнения. Полное спокойствие. Как море в штиль.       Розе несколько секунд держал взгляд на папке цвета буйволиной крови; когда он поднял его, глаза его расширились, и из него вырвалось: — Рика, у вас кровь идёт.       Исаги в недоумении уставилась на него, будто он вдруг начал говорить с ней на сантали, но когда тёмно-алые струйки достигли губы, её глаза чуть распахнулись. Она потерла тыльной стороной кисти под носом, посмотрела на неё. Лицо её не изменилось, но вид как будто бы стал растерянный. Возле тарелки лежала салфетка, но она так и продолжала таращиться на свою руку, пока кровь капала на край тарелки, на скатерть, шлепаясь по ним пятнами. — Рика? — Боже, опять началось… — слышит Розе; голос звучит теперь не с хрипотцой, он хрипит. Кожа её приобрела чугунный оттенок. Он видел, что челюсти у неё сжаты, а кровь из носа крапала, как вода из-под крана. На лбу выступил пот, как у человека, который боролся с приступом рвоты, который не оставил в лице ни кровники — вид у неё был такой, будто её вот-вот вывернет. — Вам не нужна помощь? — Розе приподнимается со стула, чтобы позвать официанта, но та тормозит его упреждающим жестом: — Нет. Ни в коем случае., — пальцы, наконец-то, сгребают со стола салфетку, прижимают к носу — кровь расползается по ней вызывающими красными пятнами. Исаги поднимается из-за стола, свесив голову, чтобы не испачкать костюм с сорочкой. — Не стоит волноваться. Прошу прощения… Прошу меня извинить, господин Паскаль. Мне нужно привести себя в порядок. Я сейчас вернусь. — Точно? Уверены?       Розе встал на ноги, но, казалось, не мог сделать и шагу.       Не удостоив его ответом, Исаги идёт в конец зала. Розе провожал её взглядом. Она двигалась медленно и как-то скованно, словно управляемая механизмом, который приводил в движение тело, независимо от воли. Чёрт знает что, подумал Розе. Что это с ней? — У вас что-то случилось? — к столу подскочил вышколенный официант, который скакал вокруг неё на цырлах, мельком поглядел на капли крови на скатерти. — С госпожой всё хорошо? — Приберите тут всё, если вас не затруднит.       Пока парень ставил на поднос грязные тарелки и менял скатерть, Розе упорно игнорировал взгляд Пойкерта, выжигающий ему дыру в виске. Достав сигарету, он щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил дым перед собой — сизое облачко повисло над столом, притупляя сладковато-железный запах крови.       Исаги вернулась спустя от силы минут пять с тем же нездоровым цветом лица, однако больше в нём не было ничего, что намекнуло бы о её недомогании. — Прошу прощения. Продолжим? — С вами всё в порядке?       Она уставилась на него так, словно была озадачена его вопросом. Сияющая белизна рубашки теперь подчёркивала круги под глазами, заострившиеся контуры челюсти. На воротничке темнело несколько пятен, должно быть, от капель воды — сполоснула лицо. — В полном, господин Паскаль. Нет поводов для беспокойства. Со мной всё в порядке. — Если вам нездоровится, можем перенести встречу на завтра. — Нет, я себя вполне приемлемо чувствую. — Вам бы к врачу сходить. Вы выглядите больной. — Благодарю, я учту ваш совет. Мне жаль, что на ваших глазах произошло это недоразумение. — Простите, что лезу не в своё дело… — У меня рак. Опухоль в голове. Размером с кулак. Осталось жить три месяца. — глядя на его вытянувшееся лицо, Исаги тут же смеется: — Шутка. Усталость накопилась, только и всего. Последние недели выдались загруженными, нет времени на сон и отдых. Сами знаете, как это бывает, с вашей-то работой.       Розе окинул племянницу Ренджи взглядом, сложенную субтильно, как мальчик-подросток: оттопыренные локти, выпирающие ключицы, плоская грудь, узкие запястья и лодыжки, подвисающие брюки, туго затянутые на ремень на бедрах. Не хилая, но щуплая, как бамбуковая былинка — того и гляди в талии переломится. Он изучал её из любопытства — ни о каком влечении речи не было и в помине. В молодости, как и большинство парней его возраста, его фантазию будоражили пышные блондинки с пухлыми губами, но в двадцать один он потерял голову и женился на сокурснице из полицейской академии — на высокой, угловатой брюнетке с синими глазами, обрамленные темными ресницами, напоминающие густотой бахрому морских анемонов. Даже в камуфляжной форме оперативника Лиза выглядела подтянутой и стройной, но после рождения Уилли набрала несколько лишних килограмм, немного расплывшись в талии и бедрах. Лично его всё устраивало в фигуре жены, но не Лизу, которая жаловалась — когда ещё могла на что-то жаловаться — что не может похудеть. Каждый месяц повторялась одна и та же история: Лиза записывалась в спортзал, садилась на одну из каких-нибудь сельдереево-морковно-яблочных диет, но так часто с них срывалась, что Дитер в какой-то день предложил поспорить, на сколько на этот раз хватит его сестру. Розе шутливо её подтрунивал: «Мужчины не собаки, на кости не бросаются».       «Н-да, тут и псам нечем поживиться» — подумалось ему, глядя на худосочную девицу. Розе отогнал от себя эти мысли. — Знаю, но у меня от стрессов никогда не шла кровь из носа. — Даже когда убили вашего сына?       Розе сморщил рот на сторону, его щека дёрнулась. Исаги смотрела прямо ему в лицо. «Нет, это было намеренно... Паскуда!».       Словно стальное острие, неожиданно ударившее из скрывавшей его рукояти, Розе поразила мысль: нельзя её жалеть, нельзя щадить, нельзя позволять вести разговор, нельзя отвести глаза. — Желаю вам никогда не узнать, каково это. — Не переживайте, мне это не грозит. — Я не… — И что вы думаете насчёт того, что Куроро Люцифер в особых отношениях с Библией? — Пока у меня нет ответа на этот вопрос. — А что он такое? Вы-то знаете? — Я знаю одно: он — монстр. — Вы что же, низвели его до одного существительного? Вы же не репортер какой-нибудь бульварной макулатуры, который пишет статьи о серийных убийцах и сексуальных маньяках вроде «Сагельта Трибьюн». Они обожают Гёней Рёдан. Даже больше, чем Куроцучи Наки. Кто бы мог подумать, что убийц могут любить больше, чем знаменитостей? — Для таких, как Куроро Люцифер, нет более подходящего слова. — Для таких? — Для тех, кто творит то, что он и его шайка. — Может вы еще заявите, что Куроро — зло? Он — зло, следователь Паскаль? — Без сомнения. — Вы прямо как в Ветхом Завете: добро — зло, хорошо — плохо, правильно — неправильно, благо — грех. Кто, по-вашему, Куроро Люцифер? Кто-то вроде Левиафана? Раав? Первобытная сила? — Они голыми руками отрывали людям головы, резал глотки детям и наматывали их кишки на забор. Что это, как не зло? Если вы не называете это злом, то не понимаете всю чудовищность выбора, который делают Гёней Рёдан. Большинство людей живут с абстрактными идеями об их преступлениях, а я живу в жестокой реальности, где вижу своими глазами мёртвых мужчин, женщин и детей, которых мучали, душили и выкидывали тела в канаву, словно это мусор. — Я говорю о том, что концепции добра и зла неприменимы для людей из Метеора, а бинарное мышление только мешает. И вообще эти концепции… Мир, господин Паскаль, разрушил человек, который пожелал постичь добро и зло. Когда речь заходит об их преступлениях, мало кто способен оставаться беспристрастным, даже те, кто обязан по долгу службы, но если вы хотите трюфели, господин Паскаль, придется забыть об осуждении, проглатывать брезгливость и копаться в грязи и дерьме, как свинье.       Сидя за столом, Розе вдруг понял, что слегка перевозбужден. — По-вашему добра и зла нет? — Есть просто жизнь. Такая, какая есть. Я придерживаюсь убеждения, что все относительно и условно, а не абсолютно и объективно. — Большинство считают, что Куроро и его сподвижники — преступники, которые плюют на общество и стремятся к личной выгоде. — Вы лучше меня знаете, что мотивы далеко не всегда бывают прозрачны. Считается, что они основаны на потребностях. Если экстраполировать ваше утверждение, выходит, что раз члены Гёней Рёдан воруют, то они хотят разбогатеть. Но вы же не дурак, следователь. Вы не верите в то, во что верят большинство. Когда вы поняли, что они не преследуют наживу? — Когда в прошлом году Рёдан превратил Йоркшин в кладбище мафии. — И к какому выводу пришли? — Возможно, я с вами согласен и нужно искать за пределами очевидных побуждений. — Но до того дня вы всерьез не задумывались, что есть какая-то польза в понимании мотивов Рёдана, а теперь задались вопросом, что такое Гёней Рёдан и какие события привели к формированию этой организации. Ну да, наверное, их можно назвать организацией, раз уж их больше двух… В ретроспективе. То, что вы называете злом, на самом деле может оказаться плодом куда более ужасающего зла, чем вы себе представляете, на которое закрывали глаза, предпочитая делать вид, что его не существует. — А Куроро Люцифер? Опыт показывает, что большинство преступников — неуравновешенные социопаты с очень хрупким эго. Он исключение? — Если бы вы с ним пообщались, то убедились, что он сдержаннее и разумнее подавляющего числа людей, населяющих нашу планету. Куроро — человек со своим набором ценностей, ведомый личной идеологией, которая кажется неадекватной и жестокой, но у всего, что он делает, есть причинно-следственная связь и цель. — Несмотря на то, что на его совести массовые убийства, пытки и чудовищная жестокость? — Опять вы уходите в Библию. Вы же полицейский, господин Паскаль, так взгляните же на него с полицейской точки зрения или как это у вас называется… — Криминальная психология. — Вы же учили её в академии? — А вы эксперт? — Розе не собирался, чтобы это прозвучало ехидно, но прозвучало. — Ну что вы, я дилетант, следователь. Мне далеко до учёных мужей, расхаживающих по коридорам Международной полиции и Ассоциации Хантеров. — улыбнувшись, ответила Исаги, будто бы отзеркалив его интонацию.       С прошлой встречи он все ещё хорошо помнил, как действует на людей её обаяние. До него вдруг дошло, что он коварно обманулся: её обходительность и учтивость не столько качества личности, сколько инструменты воздействия, которые искусно используются, чтобы завладеть вниманием. А ещё этот пунктик почаще называть его «следователь» или «господин Паскаль». Это льстит, позволяет чувствовать собственную значимость. Таким приемом часто пользуются копы во время переговоров по освобождению заложников — называют захватчика по имени. Считается, что в них важно персонализировать преступника, взглянуть на него как на личность, а не просто как на субъект, опасный для окружающих, который нужно немедленно изолировать. — Большинство людей, представляя себе преступника, грешат элементом редукции — сводят сложное и комплексное до простого и узконаправленного. В свое время Ломброзо выделил несколько видов преступников: прирожденный, душевнобольной, тот, кто совершает преступление на почве страсти, выросший в окружении насилия и пренебрежения законом, и случайный, то, что в нашей сфере называется «преступление в состоянии аффекта». Это устаревшая систематика, но по-прежнему имеет популярность. Иначе говоря, преступниками либо рождаются, либо ими становятся. — А какова ваша позиция на этот счёт? — Я с ней не согласен. Предрасположенность имеет место быть, но не является основополагающей причиной. — Ничто в мире не рождается злым? — Именно.        Исаги потирает уголок рта. — Что ж, я с вами согласна. Из кого угодно можно сделать злодея... Хоть из ребенка. В подходящей среде, разумеется. Как нарцисса — это ведь те люди, которые были любимы только в определенных условиях. Скажем, Курапика. Он уже успел убить троих, и не жалеет о содеянном. Его гложет совесть, но ноги у этих угрызений растут из сожаления о том, что он замарал руки, а не потому что он чувствует вину за то, что отнял жизнь. Убийцей его сделали обстоятельства, но они не снимают с него ответственность за совершенные поступки. Курапика осознает то, что натворил, и поэтому крест, который он тянет на Голгофу, так тяжел. Он раб своей мести и убежден, что обрести покой можно только поквитавшись с Гёней Рёдан и хозяевами алых глаз… Впрочем, Рёдан далеко не единственный, кто стал жертвой Курапики — его ненависть разжигают всяческие подонки, его постоянно тянет в грязь, он весь покрыт шрамами. — И как получить покой? — Очевидно же — вернуть то, что утрачено. — Но мёртвых вернуть к жизни невозможно. — О да. — Что в таком случае нужно делать? — Устранить стимул. Побудительную причину, которая взвывает к действию. — Исаги взяла салфетку. — Стимул может быть внешним, награда, к примеру, или внутреннее, как чувство голода или убежденность. Вообще слово «стимул» происходит от слова, которое в переводе с латыни означает остроконечную палку, которой погоняли скот. Интересно, правда? Чтобы захотеть остановиться, палку нужно сломать. Курапика вбил себе в голову, что пока Гёней Рёдан живы, он не найдет себе покоя, и живёт в выдуманной иллюзии, что после мести обретет его, и тот его исцелит. Но на деле это ему не поможет — реальный мир попросту не сможет тягаться с его ожиданиями. После того, как Курапика получит то, что хочет, его иллюзии утратят силу убеждения, и он поймет, что месть не уймет его боль, а покоя ему не видать до конца своих дней. Для него это будет тяжелейшим ударом — человек не в силах выдержать реальность, где вся его ненависть и боль были бессмысленны от начала и до конца. Это принесет ему такие муки… С другой стороны, мытарства пойдут только на пользу — послужат ему уроком. По-моему, сама идея о том, что месть приносит исцеление, пахнет какой-то казуистикой, но до него почему-то это никак не доходит. Кстати говоря, если вы намерены вести дело с Курапикой, господин Паскаль, то имейте ввиду, что он весьма несговорчивый, но если вы намекнете, что знаете что-то о Гёней Рёдан или о владельцах глаз его соплеменников, то он сделает для вас всё что угодно. Используйте информацию в качестве обменной валюты, поверьте, не прогадаете. Ладно, что-то мы заболтались. Мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать Курапику, не так ли? — Между нами — как по-вашему, ему удастся поймать Гёней Рёдан? — Уже удалось. У Курапики имелась возможность покончить с Куроро Люфицером в Йоркшине, когда тот в буквальном смысле был в его руках. Но вмешались кое-какие факторы. — Какие? — Принципы. — Вы это не серьезно? Только не говорите, что Курапика пожалел ублюдка. — Нет, конечно. В результате не слишком хорошо продуманного плана, Геней Рёдан взял в заложники его товарищей. Курапика отпустил Куроро взамен на их жизни. Но на его выбор повлияло и понимание того, что это не игра в шахматы — даже при потере предводителя Паук всё равно выживет и продолжит двигаться. Получилось бы у него снова найти Рёдан, чтобы покончить с ними раз и навсегда? Несомненно. Уж у него-то точно. Я бы на вашем месте его не недооценивала и уж точно не надеялась бы, что Курапика сдал бы Куроро вам на поруки, чтобы вы выбрали для него наказание на ваше усмотрение. — «Бы?». Но выяснить причину употребления сослагательного наклонения не вышло; Исаги продолжила. — С точки зрения рвения, навыков, интеллекта и интуиции шансы у Курапики были бы крайне высоки. Он очень умный, очень одаренный, хотя часто и бывает близорук и импульсивен. Он бы с ними уже давно покончил, если бы не был в заложниках у гордости и своего прошлого. Увы, он не понимает, что всё, что его ждёт после мести — краткий миг удовлетворения, что он избавил мир от безнаказанно разгуливающего зла.       Розе привело в замешательство то, как череда насмешек в адрес Курута превратилась в щедрую россыпь комплиментов. — А тот, кто убил Нольте, получил краткий миг удовлетворения от того, что с ним сделал? — Следователь, а что вы сами думаете о Нольте? — В каком смысле?       Исаги положила вилку на край тарелки. — Мы с вами можем откровенно говорить друг с другом? — Вполне. — Вам жаль, что Йохаим Нольте мертв?        Над столом воцарилось молчание. Розе провёл языком по зубам. Взгляд его упирался в папку с делом Ренджи, и через какое-то время, после краткого размышления, поднялся на Исаги. — Нольте оказался там, где ему и место — в аду. Пусть горит, заслужил. Но он попал туда от рук человека, который с чего-то решил, что имеет право самолично судить и наказывать. Я не люблю карателей, Рика, и считаю их крайне опасными для общества, может быть даже опаснее чем обыкновенные преступники: убийцы, насильники, маньяки. У карателей зачастую развивается комплекс Бога. Они думают, что им все дозволено, все сойдет с рук. У них завышенные ощущения личных способностей и уверенность в своей непогрешимости. Они игнорируют правила общества, дискредитируют работу полиции, закон и сам порядок в системе. Сначала люди воспринимают их как отважных героев, которые не боятся единолично бросить вызов злу, но потом их участие становится вредным. Они превращаются в линчевателей, и граница между ними и преступниками становится очень размытой, пока разница между ними не стирается вовсе. Преступники нападают на невинных жертв, но их методы мало чем отличаются, а подчас и вовсе куда более кошмарные. Как с Нольте. Это библейская пародия на смерть Иуды — глумление над трупом, а разрез, намекавший на сравнение со скотом… Это мерзко и отвратительно, и не заслуживает одобрительных оваций. Тот, кто с Нольте сотворил такое — чудовище ничем не лучше своей жертвы. И если бы Мясник действительно хотел правосудия, он бы привёл Нольте к нам. Тот получил бы либо три пожизненных срока, либо смертную казнь. Чем плохо? Но он предпочёл убить Нольте самому. Он пытал его, разрезал ему брюхо и повесил для себя и получил удовольствие от того, что с ним сделал. Осознайте весь ужас выбора, который сделал Мясник, и тогда вы поймете, что разница между преступниками и карателями невелика. — Вы, я вижу, уважаете законы и правила. — Да, уважаю. — И что, когда им следуешь, жизнь протекает без проблем? — На то они и рассчитаны. — Ой ли?       Розе молчит. — Хотите сказать, что система правосудия не работает? Что ни закон, ни полиция, ни суды, ни тюрьмы ни к чему? В тюрьмах гниют за решеткой отъявленные подонки, тем самым предотвращая гибель невинных людей, которые могли бы стать их жертвами, будь они на воле, и допускать новых трагедий. Есть тюрьмы, которые сами надзиратели называют адом на земле. Поверьте, преступники в них молятся о смерти. — А что насчет остальных? — Кого? — Тех, кто всё ещё на воле, насчёт них. — Это и есть моя работа, прикладывать все усилия, чтобы… — Вы не поняли. Что насчёт тех, против кого ваши законы не работают? Я говорю о людях, которым позволяют находиться на воле.       Розе умолк, раздраженно поджав губы. — Давайте вернёмся к Ренджи. Сколько лет он был охотником за головами? Пятнадцать? Двадцать? И все закрывали на это глаза. Он убивал не как офицер полиции, агент органов правопорядка или военнослужащий, а как профессиональный убийца. Оказывал услуги за деньги. Подавляющее число его жертв, по большому счёту, заслужили свой конец — а что насчёт остальных? Вы же не будете отрицать, что на совести Ренджи есть смерти женщин и детей. По части моральных соображений принципов он не придерживался, и всем об этом было известно. Что вы на это скажете? Что вы делали с этим? — Послушайте… — Это был риторический вопрос, следователь. Все закрывали на это глаза, отчасти из-за привилегий хантеров, которые лично я нахожу весьма спорными, отчасти потому что кое-какие люди сошлись во мнении, что польза от его действий перевешивала вред. Я знаю, информация строго конфиденциальная, но для нас с вами не секрет, что Ренджи выполнял кое-какие заказы от руководства «Большой Пятерки». Я говорю о досудебной ликвидации врагов государства и неудобных личностей, которых он точечно устранял, чтобы политики продолжали вести свои подковёрные игры, а теперь сделали из Ренджи монстра, чтобы им было кого обвинить в проявлении людской натуры. Журналисты и прочая пишущая братия его четвертуют, люди желают ему смерти, а «Большая Пятерка» и Ассоциация Хантеров сообща это поощряют. Знаете, почему? Потому что ощутили, как горит порох в бочке, на которой вы все столько лет сидели. — её взгляд блеснул насмешкой. — У «Большой Пятерки» полно ручных псов вроде Ренджи, которых они используют в собственных целях, а теперь задаются вопросом, а в безопасности ли они? Не произойдет ли и с ними то же, что и с теми хантерами? Такие, как Ренджи — песчинки между шестеренками гигантской машины: они проскакивают ровно до тех пор, пока в результате стечения обстоятельств не вызывают сбой. Машина приходит в неисправность, а там, глядишь, и система рушится.       Розе как катапультой выбросило в воспоминания трехнедельной давности, в диалог с Шиго в её вилле на Бая-Маре.       «Высшие чинуши трясутся от нетерпения засунуть его поскорее в казенный дом до конца его дней или сплавить на тот свет. Ренджи никому не был предан — ни государству, ни какой-либо организации. У них нет на него рычагов давления, зато у Ренджи за пазухой их столько, что из них можно соорудить ядерную бомбу, которая их всех уничтожит». — Ваша система правосудия такова, следователь, что в вынесении приговора зачастую решающий фактор не тяжесть преступления, а политика. И так во всём. Как вы думаете, почему после того, что случилось в Йоркшине, мафия так быстро свернула свою охоту на Гёней Рёдан несмотря на то, что они грохнули сотни их людей? — Я не… Не знаю. — Потому что организованная преступность вливает в Метеор огромные деньги. Миллионы дзени. И как только они прознали, что Рёдан выходцы из этого города, то тут же прекратили на них рыпаться. Не хотели портить отношения с теми, кто помогает им отмывать деньги и обеспечивает рабочую силу. Кстати говоря о тюрьмах. Как-нибудь на досуге посетите Гарону и сравните количество заключенных, указанное в документах с тем, какое сидит по камерам. То, что вы обнаружите, вас неприятно удивит. — О чём вы? — Вот сами и узнайте, о чём я. Вы сгоняете всех преступников в тюрьмы, но как по мне это всё равно что запирать конюшню после того, как кобыла сбежала — борьба со следствием, иллюзия наказания за преступления. Страх быть заключенным в тюрьму не остановит от того, чтобы грабить, насиловать, калечить и убивать, потому что если человек хочет насилия, то он его получит, и ничто его не остановит. Ведь дело вовсе не в самом акте насилия. Беда-то вся в том, что с причинами, которые наталкивают на совершение преступлений, невозможно бороться, поэтому ваша отрасль будет развиваться, а преступлений станет только больше. Ваши преступники сядут за решетку и будут годами жить в окружении ещё большего насилия, чем снаружи, в среде, где их психика окончательно озвереет. Зверя винят в том, что он хочет есть, сажают в клетку и морят голодом, пытаются подавить его аппетиты, приручить его, направить голод в иное русло, но хищники всего мира, господин Паскаль, воспринимают только один язык. Существует ли наказание, которое в полной мере заставит ощутить вину за содеянное? Нет. Единственное, что чувствуют преступники — это сожаление о том, что они попались. Что им не хватило хитрости и смекалки скрыть содеянное тщательнее. — И что, по-вашему, современному обществу нужно делать? — язвительно отозвался Розе. — Позвольте спросить, господин Паскаль? — О чем? — Что вы приготовили для казни Ренджи? — Вопрос о препарате для эвтаназии находится не в моей компетенции. — Для эвтаназии… Эвтаназии. Интересная формулировка. Я бы это тоже так назвала. — задумчиво проговорила Исаги, — Ну да, разумеется, взбесившихся псов следует усыплять. А пытки перед смертью предусмотрены? — Нет. — По-вашему, он их не заслужил?       Розе уставился на неё, почти увереный, что ему послышалось. Нестерпимо долгое мгновение он смотрел на нее. — Ренджи один из немногих преступников, кого приговорили к смертной казни. Другие в свое время понаделали шуму, вызвав общественный резонанс. Не такой громкий, какой гремит сейчас, но всё равно приличный… Или шумиха вокруг него раздувается для того, чтобы отвлечь людей от чего-то более серьезного? — Исаги впервые за несколько минут повернулась, чтобы посмотреть на него. — Понимаете, к чему я клоню? — Нет, не понимаю. — Я говорю с вами обиняками, потому что у вас в ручке микрофон, и он записывает каждое слово. Вы что, всегда всё записываете, когда идёте на неформальную встречу? Можете проверить счетчик вашего диктофона, в каком месте было записано, как вы говорили, что не будете вести аудиопротокол.       Розе побагровел. Но кто же захочет, чтобы на пленке остался его голос, как он говорит Пойкерту, чтоб тот щёлкнул ручкой и выключил диктофон… — Мне очень хотелось бы спросить вас кое-что о муравьях-химерах, но, полагаю, это не понравится тем, кто будет слушать нашу беседу на плёнке. Кстати, вы знали, что первый муравей-химера был найден в Какине? На юго-востоке Каннауджи. А теперь они разбегаются из НЗЖ в соседние страны. Просто удивительно! Как же так вышло? Не пройдет и недели, как они окажутся в Сагельте, если кое-кто не примет серьезные меры. Вашему председателю Нетеро придется изрядно попотеть, чтобы вытравить всех насекомых. — Господин Нетеро справится. Он сильнейший.       Усмехнувшись, Исаги оперлась подбородком на кисть руки. Розе смотрел в ее серые глаза секунд пять. Потом ему пришлось отвести взгляд. Девушка выглядела теперь какой-то очень легкомысленной и странно довольной, словно получила доказательство существования целого склада грязных секретов, которые в один прекрасный день обнаружит.       Это какой-то гребанный цирк! — Вы ужасно напряжены? Что-то не так? — Всё так. — проскрежетал Розе. «Всё так, твою мать!». — Вам показалось. Прошу прощения, что…       Исаги отмахнулась, не дослушав. Пойкерт поглядел на Розе. Глаза напарника встретили его таким острым и злобным взглядом, что его передёрнуло. Нащупав в кармане зажигалку, он достал из пачки сигарету, закурил, и заметил, что плохо контролирует движения в пальцах. Подошёл официант. — Хотите десерт? — Нет. — Кофе? — Из ушей скоро полезет. — он вмял окурок в пепельницу, мечтая до скрежета зубов о порции виски. — А мне сливочное суфле с солёной карамелью и чай. Спасибо. — Исаги отдала меню и, повернувшись полубоком, положила лодыжку левой ноги на колено правой. — Слышала, дело о муравьях-химерах передали под руководство Ассоциации. Видимо, количество жертв уже превысило допустимый порог. — Без комментариев. — Несколько дней назад их заметили в Пате, в Баменди. А теперь жертвы с похожими ранами и в Хасе находят. Далековато от НЗЖ продвинулись. Пересекут Сулусский канал, и на днях окажутся в Сагельте. Но огласка об опасности этих загадочных тварей все равно не звучит также громко, как звуки полоскания дела об убитых охотниках в Серенгети. Жертв перевалило за сотню, а вы всё носитесь за Ренджи. Не подумайте, что я вас критикую, однако заставляет задуматься, по каким критериям Комитет попечителей Ассоциации выставляет приоритеты в отношении уровня общественной опасности… Хорошо бы они вкладывали в ваши расследования столько средств, сколько в контроль восприятия. — её взгляд вкручивался в него, как штопор. Звучит вопрос; — Господин Паскаль, вы всё ещё женаты? — Да, — после паузы ответил он. — А у вас есть фотография вашей жены?       Розе поколебался секунду-другую, но все же достал из кармана бумажник и развернул его к ней жестом, которым полицейские обычно показывают жетон. — А у вас очень привлекательная жена. — Исаги наклонилась, чтобы рассмотреть Лизу получше. — Да, она красавица, — ответил Розе, убрал бумажник, а потом свел брови на переносице, хмурясь. — Что значит «всё ещё женат»? — Я слышала, она уже пять лет лечится в психушке в Меларене. Тронулась умом после того, что случилось в Йоркшине с вашим сыном.        Пойкерт увидел, что Розе нешуточно разозлился, — дыхание участилось, губы поджались, плечи напряглись. — Мне надо было разводиться из-за этого с женой? Вы в своём уме?        Пойкерт дернулся, и неудивительно: он и сам чувствовал, что вышло резко. — Вы часто её навещаете? — Это не ваше дело. — Лечение даёт какие-то успехи? — Я же сказал, — в голосе звякнула сталь. — Это не ваше дело.       За столом повисла неуютная тишина. Всё же опыт в полиции давали о себе знать во властном тоне, в тяжёлом взгляде из-за которых ему стало не по себе. Каждому, кто знал Розе в Ассоциации Хантеров, было известно, что у его жены помутился рассудок, но тема её душевной болезни негласно была под строгим табу: когда однажды тот услышал, как парочка практикантов отдела обсуждали Лизу, на следующий день обоих перевели в подвал в отдел канцелярии.       Исаги молча на него смотрела. Потом ткнула пальцем в пачку «Мэвиус», безмолвно спрашивая разрешения. Розе прокатил по столу сигареты в её сторону. Она вытряхнула сигарету, придвинула к себе пепельницу; он дал ей прикурить от зажигалки. — Простите, Розе. Я не намекала на то, что вам нужно развестись. Это ваш домысел, но понять почему он возник, несложно, поэтому мне следует перед вами извиниться. По вашей реакции понятно, что вы любите жену, и дорожите вашим браком. Это приятно слышать. Лишившись рассудка, она не потеряла для вас значимость. Вам её не хватает, правда ведь? Могу представить, как иногда по ночам вы просыпаетесь в полной темноте, в пустой постели, и вам не по себе от того, что её нет рядом… Не знаю, скольких трудов вам стоит держаться. — Ради неё. — Конечно. Ради чего продолжать жить, как не ради тех, кого любишь всем сердцем? Ведь именно они придают нам силы жить, а жизни — смысл. Любовь лучше всего лечит боль и помогает пережить горе, как вы думаете, господин Паскаль? — Он не ответил. — Многие из знакомых мне женатых пар вступили в брак по расчёту. В Какине при выборе партнёра предпочитают ориентироваться на общественный статус, родословную и на финансовое положение. Обратное скорее исключение. — Печально слышать. Желаю вам выйти замуж по любви. Хотя моя племянница мне говорит, что вашему поколению желать вступать в брак обидно и старомодно. — Не вижу ничего обидного в том, чтобы желать кому-то найти того, с кем захочется прожить бок о бок до конца своих дней — вам известно, что это за счастье, и хотите, чтобы другие его познали. Но любое счастье хрупкое… все равно что стекло. Потому что жизнь устроена слишком сложно и непредсказуемо, чтобы быть уверенным в благополучном исходе. Нам лишь остается прилагать все свои усилия, чтобы повысить на него шансы, и платить по счетам, даже когда цена неведома, надеясь, что этого будет достаточно.       Отвернувшись, Исаги смотрела куда-то в сторону, и выпустила огромное облако едкого дыма. Кончик языка коснулся рубца в уголке губы. Как и сам шрам, жест был едва заметен, но Розе его уловил. — Я читала о той истории с подрывниками из Метеора, которые мстили за своего сограждана после того, как его арестовала полиция Йоркшина. Его задержали по обвинению в убийстве мальчика-подростка. Тот отрицал свою причастность к преступлению, но в итоге в участке из него выбили признание. Лажовый адвокат, предоставленный государством, пошёл на сделку с окружным прокурором, чтобы суд вынес ему обвинение — тому хотелось поскорее закрыть громкое дело перед тем, как переизбираться на новый срок. Вы читали протокол заседания? Студент юрфака и то лучше справился бы с защитой. Бедняга отсидел, вроде, пару лет перед тем, как нашли настоящего убийцу. А потом пришли жители Метеора, и превратили всех, кто был причастен к этой вопиющей несправедливости, в кучку пепла… Вы же знаете, как они все погибли? — Не понимаю зачем вы… — Как они погибли, господин Паскаль?       Её пронизывающий взгляд действовал ему на нервы. — По словам очевидцев, смертники подходили к ним с целью спросить дорогу, и затем протягивали руку, якобы чтобы пожать. И взрывались. — Нэн-способность. — Исаги положила ложку на блюдце. Розе не ответил. — Значит, вы знали. Данных о том, что камикадзе из Метеора взрывали себя с помощью нэн не было в официальных протоколах, но вы, после того, что случилось с вашей женой и сыном, должно быть, досконально изучили каждый из тех случаев и пришли к тому же выводу. Кое-что не сходилось, верно? — На месте взрыва не нашли пороха. — Его отсутствие должно было насторожить криминалистов — взрыв произошел, а что взорвалось-то? — но по каким-то причинам эта деталь была упущена. Нэн… Понимаете, как работает эта способность? — Примерно. Для этой способности, очевидно, нужен контакт носителя со своей жертвой, иначе взрыва не произойдет. Это предположение можно вывести на основании, что все камикадзе из Метеора подходили к каждому и пожимали руку тем, кого собирались унести с собой на тот свет. — Только есть одна загвоздка — как тридцать с лишним людей могут владеть одной и той же способностью? — Никак. — А это значит?… — За всем стоял один пользователь нэн. — Вы быстро соображаете. И ещё, что подкрепит ваши подозрения и посеет в вашей голове кое-какие мысли — вам не кажется странным, что столько усилий было приложено к тому, чтобы отомстить всего за одного жителя Метеора, и в то же время жертвовать десятками других?       Исаги наблюдала за ним. Заметила, как расширились его зрачки и чаще забилась жилка на шее. Как дыхание стало прерывистым. Когда он сначала оперся пальцами о стол, то выглядел спокойней — Розе Паскаль по-прежнему сидел в той же позе, но спокойствие его улетучилось. Сейчас он следит за нитью суждений, пытаясь понять, зачем она спрашивает его о камикадзе. Что же это? Поступок, продиктованный вульгарным желанием покрасоваться? Но его пытливость и любопытство оказываются сильнее. — На что вы намекаете? — Те подрывники. Никто из них не выжил после взрыва. Нет трупа — нет вскрытия. Откуда вы знаете, что эти смертники вообще были из Метеора? — Благодаря записке, которую они оставляли на месте. — Забудьте о записке. Подумайте над вопросом. Разве тот, кто пожелал отомстить за своего сограждана, стал бы рисковать ещё кучей их жизней? Стал бы жертвовать ими? — Погодите-ка… Вы хотите сказать, что они не были людьми? — О нет, они были людьми! Из плоти и крови, с сердцем, мозгами и всей прочей требухой. Просто не из Метеора.       Розе помотал головой. Что? — Нет. Вы ошибаетесь. Они точно были из Метеора — кто стал бы жертвовать собой ради какого-то бездомного бродяги? — Кто ещё стал бы! Вдумайтесь в то, что вы сказали. Преданность метеорцев к своим землякам поражает, как и беспощадность в отношении тех, кто хочет им навредить. Вряд ли во всем мире наберется много людей, кто поступил бы также для своего, кто взял бы и прикончил каждого, приложившего руку к его страданиям. А они на это способны, жители Метеора. И дело не только в преданности в контексте. У тех, кто родился в стенах этого города, полностью размыты границы. Вернее, их вообще нет. Вы подгоняете их под мерки обычных людей, но они выросли совершенно в иных условиях, чем мы с вами, в среде, где нет и никогда не было четкой черты между добром и злом, наших законов, морали, норм поведения и границ, за которые нельзя переступать, не существует. И тот, кто отправил убить всех причастных к судебному процессу, не будет использовать тех, кого защищает, в качестве пушечного мяса. Он не станет подвергать их участи быть разорванными на куски — для этого есть те, кого не жалко. — сказала Исаги. Розе заметил, как у неё потемнели глаза, — Вы хотите что-то спросить, господин Паскаль? — Хочу. Допустим, камикадзе не были жителями Метеора. Кто они, в таком случае? — Не знаю. Я делаю выводы на основаны на чтении того дела, и из наблюдений после непосредственной встречи с Гёней Рёдан в Йоркшине. — И что это за выводы? — Мы с Курапикой как-то разговорились на эту тему. О том, что бойня в Йоркшине на неделе сентябрьского аукциона, имела причину и цель. Причина — смерть одного из Пауков, которого он уложил в сырую землю, а цель — реквием. — Заупокойная месса? — он не сдержал смешок. — Смеетесь, что ли? — А вы слышите смех? — Исаги складывает руки на столе. — Члены Рёдана в тот момент находились под влиянием ложной уверенности, что тот, кто убил Увогина — член одной из мафиозных организаций, которые собрались на аукцион. В каком-то смысле так и было, но Курапика действовал вовсе не из интересов мафии, а из своих собственных — ему подвернулся шанс схватить Паука, и узнать у него, где глазные яблоки его клана. Уво не пожелал поделиться с ним информацией, и Курапика его… ну, понимаете. И лидер Рёдана, Куроро Люцифер, воспринял его смерть крайне болезненно. Их настолько огорчило, что Уво сыграл в ящик, что они приняли решение компанейски уничтожить мафию в память о своём усопшем товарище. Помните, что было написано в посланиях камикадзе? «Мы заберем всё, что угодно, но у вас нет права отбирать что-то у нас». — подали десерт; Исаги взяла десертную ложку, полила на суфле горячую карамель, которую официант принёс отдельно в соуснице. — «Посрами нечестивых, Пламени предав их адскому, Сколь великий ужас настанет, Когда придет Судья»… — она вздохнула, и зачерпнула ложкой суфле. — Среди Рёдана есть один Паук, манипулятор, у которого есть нэн-способность управлять людьми. Этот, как его… Точно, Шалнарк. — И вы нам об этом просто так расскажете? — А вы ждете, что я с вами буду торговаться? — Исаги говорит это умиротворяющим тоном, будто общается с собакой, улыбаясь, отчего на впалых щеках видны ямки. — Надеюсь, что нет. — Полагаю, — сказала Исаги, — чтобы понять что-то о Гёней Рёдан, первым делом вам следует поразмыслить над тем, как появился город Метеор и что происходило в нём годами. Как Беймон изучал процесс пищеварения, вскрыв желудок святому Мартину.       Розе хранил молчание минуту прежде, чем вновь заговорить. — Мы можем рассчитывать на вашу честность? — Вполне. Его сила называется «Чёрный глас». Воткнув антенну в жертву, он может управлять ею с помощью нэн-мобильника, отдавать ей команды и все прочее. Другими словами, жертва находится в полностью управляемом рабстве. Благодаря его способности Рёдан освободил Увогина из плена. А способность, благодаря которой смертники подорвали себя вместе со всеми, кто учавствовал в обвинительном приговоре бродяги, родом из Метеора. Её забрали у их старейшины. «Солнце и луна». Её техника заключается в том, что носитель прикрепляет печать «солнца» и «луны» на ладони, и когда печати касаются друг друга, они детонируют. Словом, я к чему… — Я понимаю, к чему вы клоните. — Тогда скажите это. — Вы намекаете на то, что Гёней Рёдан замешан в этой истории? — Ваш вопрос меня удивляет. — Почему? — Потому что вы ненавидите Гёней Рёдан. С тех пор, как Мизайстом переманил вас из Международной полиции, в Ассоциации Хантеров именно вы ответственны за всё, что с ними связано. Вам поступает вся информация об их нападениях, показания свидетелей, кто по счастливой случайности остались в живых, все зацепки от хантеров, которые тоже идут по их следам… Ненависть объясняет, почему вы так истово хотите их поймать. — глаза племянницы Ренджи смотрели на него. — Скажите, Розе, вы сразу догадались о том, что это они стоят за смертью Уилли и пытками над Лизой? Им здорово досталось. Или, может быть, вы точно знали, что это они, но у вас не получилось доказать их причастность, поэтому вы перешли из Международной полиции в Ассоциацию. Преступники вроде Гёней Рёдан это пашня хантеров, и в Ассоциации вы получили гораздо больше условий и средств для того, чтобы найти их и наказать в полной мере за их преступления. — Я не намерен с вами обсуждать, что… — Пожалуйста, ответьте, следователь, или после нашего воссоединения с Ренджи вместо того, чтобы повести его на казнь, вы и ваши коллеги будете соскребать его мозги с пола.       На мгновение в глазах Исаги вспыхнул жестокий огонек. Розе подумал, что так сияет солнце, выглянувшее из-за туч под конец стылого и пасмурного февральского дня. Этот взгляд породил смутное беспокойство в душе, ему стало не по себе, причем не только потому, что тот, казалось, видел его насквозь — тут примешивалось кое-что еще. — Так когда вас посетило прозрение? — Когда понял, что на местах взрывов не нашли пороха. — Вы знали о существовании нэн, ещё когда работали в Международной полиции? — Я был знаком с Мизайстомом, поэтому знал. — Понятно. А вы сами-то после Йоркшина не пытались искать Рёдан? — В то время у меня были заботы поважнее, чем гоняться за Труппой теней. — Это так. Окружной прокурор Ричардсон, которому ваша жена обеспечивала безопасность, когда до всех дошло, что камикадзе по очереди избавляются от всех, кто приложил руку к обвинению, был последним из списка. Его засунули в люкс пятизвездочного отеля, выставив охрану на всем этаже, и должны были охранять. Потом, когда дело зашло в тупик, Секретная служба поняла, что держать прокурора Ричардсона в пентхаусе до конца его дней нет никакого смысла, и решила перевезти его на другой конец страны, в Эрдингер, но на пути их конвой подвергся атаке. Когда полиция прибыла на место нападения, то обнаружила дюжину трупов сопровождающих их оперативников спецназа, а их самих не было в фургоне. Операция закончилась полным провалом. Где был в это время Уилли?       На протяжении пяти лет, каждый раз, когда кто-то произносил имя его сына вслух, это выбивало его из колеи — имя, которое словно когтями скребет ему по сердцу, пока не потечет кровь. Первый год он надеялся, что это пройдет. Нет, не прошло.       Розе посмотрел на неё в ярости. — Как вы нашли дело? — Разве это важно? — Для меня важно, чёрт побери! — В архиве Международной полиции. У хантеров есть к ним допуск. — У хантеров со следственной лицензией. — Следственная лицензия лишь один из способов получить доступ к закрытой информации — обычной тоже можно, если знать как. — отвечает Исаги, и следом, выдержав паузу, говорит: — Следователь Паскаль, прежде чем подарить вам реальную возможность арестовать Ренджи в ближайшее время, я хочу узнать у вас одну вещь и, быть может, в процессе мне удастся объяснить вам кое-что о карателях. Я не займу у вас много времени. Позволите? — Не совсем понимаю, о чём вы… — В официальном протоколе дела о подрывниках нет ни слова о том, как убили Уилли, и где сейчас тот человек, который это сделал. Он на свободе?       Ответа не последовало. — Это ведь был кто-то другой, верно? Кто-то из Рёдан?       Какое-то движение на лице, в глазах зажегся огонёк понимания. — И кто же из них? Ответственный за пытки у них, Фейтан, если не ошибаюсь. Он? — нет ответа. — Ну, хорошо, будем считать, что молчание — знак согласия. Даже если это был не Фейтан, то точно кто-то из них. Прокурора Ричардсона нашли мертвым спустя три дня после всего, что случилось с вашей женой и Уилли. Кто-то из Рёдана свернул ему шею, и бросил в канализационный люк, туда, где ему, собственно говоря, самое место — к крысам и дерьму. А другой похитил Лизу и какое-то время пытал. Спрашивается, с какой стати им нужна была ваша жена, если они мстили тем, кто причастен к аресту того бродяги, но ответ на этот вопрос, думаю, очевиден для всех. Не стоило ей соглашаться защищать прокурора. Опрометчивое решение. Метеорцам, конечно, это не понравилось, и они решили её… проучить. — сказала Исаги, своим мягким голосом — голосом, который сначала нежно оборачивал, как перина из лебяжьего пуха, а потом душил тебя ей. Насмерть.       Пойкерт наблюдал, как Розе преображается на его глазах. Кажется, что меняется даже его внешность. Прозвучавшие слова заставляют его вспотеть. Отчетливо слышно, как тяжелеет его дыхание. Он видит, что он там, в том времени и месте, и думает сейчас так же, как думал тогда.       От того, как она смакует детали с мастерством профессионального подстрекателя, у Розе в душе поднималась гадкая муть. Ощущение было такое, будто её пальцы трогают его голову изнутри. Сердце колотится бешено, до тошноты.       «ЗАТКНИСЬ». — В показаниях говорится, что Лизу связали и заставили смотреть, как Уилли заживо сдирают скальп, уродуют его тело, отрезая от него куски. Вы заявили, что он умер, когда вы их нашли. Ей, наверно, было больно, что её муж не успел вовремя придти на помощь и спасти сына от такого конца. Видимо, ей не удалось с этим смириться. Как по-вашему, поэтому Лиза выжила из ума?        Пойкерт увидел, что все тело Розе дрожит — его бил неосязаемый гнев. Быть свидетелем открытых чувств напарника было все равно что увидеть его голым. Он был уверен, что тот влепит ей пощечину. — Ты… — Розе.       Лицо его исказилось, Пойкерт приготовился к взрыву… Но все обошлось.        Розе, застыв, почти не моргал. Трудно было даже увидеть, как поднимается его грудная клетка в такт дыханию. — Знаете, я думаю, ваша красивая речь о том, что тот, кто выбрал путь мести — тот же злодей, это попытка доказать себе, что сила не в ответе злом на зло. Что ж, ваша позиция достойна уважения. Курапика, как одержимый, зациклен на мести за свой клан: клан то, клан сё, но спросите себя, чем вы лучше? Вы испытываете к нему симпатию, это заметно, но в то же время в вас есть к нему и неприязнь. Может, потому что он — это тот каратель, кем вы могли бы стать, если бы вас не удерживала Лиза? Представьте, что и её у вас отняли. Кем бы вы были без неё?       Пауза, которая последовала за вопросом, была чудовищной. В животе свились в клубок скользкие угри. Исаги прикоснулись пальцами к своим губам, словно о чем-то раздумывая. В головах у людей много мягких, уязвимых мест, и каждое из них она знала очень хорошо. — Следователь Паскаль, похоже, что гнев, который вы испытываете, направлен не только на Рёдан. Вас вынудили сделать выбор — бросить сына на растерзание, но спасти Лизу. И что вы получили? Надгробный камень с его именем на кладбище и жену, обреченную доживать свой век в психушке. Конечно, во всём можно винить Рёдан, но вот в чем дело — вам пришлось сделать этот выбор, потому что вы были недальновидны. Вы не просчитали все риски, не учли всё, что может случится. Вам следовало лучше продумать меры безопасности для своей семьи. Вы могли спрятать Уилли получше, а не в пригороде, где его охраняли обычные копы и найти его было проще некуда. Вы могли заставить жену отказаться от защиты прокурора. К тому времени у полиции Йоркшина была дюжина дел об убийстве участников суда, и вам должно было придти в голову, насколько опасно ввязываться в это дело. Разве нет?       В улыбке Исаги смешались в равных пропорциях цинизм и сожаление. Розе никак не отреагировал на её слова, только таращился на лампу посередине стола, которая смотрела на него немигающим злобным оком, все подмечая и соглашаясь со всем, что она сказала. — И все же в трагедии, которая случилась с вашей семьей, нет вашей вины — с кем угодно могло произойти то же самое. Жизнь непредсказуемая, а видеть будущее нам не дано. Вы бы всё отдали, чтобы поступить иначе, только вот, увы, время вспять не повернешь. И когда вы запрёте Ренджи в камеру смертников, то прежде, чем погнать ему по вене смертельную инъекцию, задержитесь, чтобы поболтать с ним о выборе и о чувстве вины, о котором он распинался в своём душещипательном письме. Потоптавшись вместе на этой почве, вы найдете с моим дядей общий язык. Авось он поделится с вами своими выводами.        Исаги клонится вперед. Её локоть задевает тарелку, и десертная ложка, со звоном лежащая на ней, подпрыгивает. Розе дергается и понимает это, только когда та вновь заговорила: — Сталкиваясь с преступлениями, вы не раз изумлялись, как можно было совершить нечто подобное, кем надо для этого быть. Нам ведь не нужно делать вид, что вы не знаете, на какие зверства способны люди? На любые. Люди способны на что угодно. Вы ведь знаете это. Это мы — настоящие монстры. Но то, что вы видите, это лишь щепки от верхнего слоя. Попробуй вы чуть глубже вогнать нож в то, что только шкрябаете, и я вам обещаю, вы перестанете есть, спать по ночам и будете думать только об этом. Подобно тому, как в голове снова и снова играет одна и та же мелодия, мысли будут прокручиваться весь день, снова и снова, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. И что бы вы ни делали, чтобы избавиться от них, они остаются в голове. Вы себя обманываете, думая, что между вами и карателями, нет разницы. Это не так. Вы недалеко от них ушли. Вы тоже хотите поквитаться за зло, которое Метеор вам причинил. Вы такой же, как он, как Курапика. Разница между вами лишь в том, что вы продолжаете себя убеждать, что вы обязаны жить в системе. Когда-то и Курапика верил в законы, но потом решил, что он вовсе не обязан ни на кого оглядываться.       Нет ответа. Пойкерту на миг показалось, что Розе залепит ей пощечину, но напарник и сидел неподвижно. — Ну вот, вы знаете многое обо мне, а я о вас, и теперь мы с вами сможем построить доверительные отношения. Для дальнейшего сотрудничества. Видите ли, следователь, я считаю, в подобных делах доверие просто необходимо — оно помогает добиться взаимопонимания и уважения. Но его нельзя добиться без того, чтобы, так сказать, узнать друг друга поближе. Как вы считаете? — Вы больная. — цедит Розе раскаленным докрасна голосом. — Вы как помойная крыса, копаетесь в чужой грязи! — А вы разве нет, следователь? — ответила ему Исаги. Розе опешил. — Вы пришли сюда с ожиданиями, которые мне не удалось оправдать. Вы ждали от меня исчерпывающих сведений о Ренджи, которые помогли бы продвинуть ваше расследование с мёртвой точки, но не получили их, что вас сильно огорчило. Вероятно, вы ожидали другой реакции на письмо, которое вы принесли с собой, мистер Паскаль, и это ожидание ввергло вас в заблуждение, что его содержание вызовет во мне некое волнение. Письмо мне безразлично — оно важно только тому, кто его написал. Но у нас с вами возникло недоразумение — предположив, что я затаила на Ренджи обиду за то, что он бросил меня, вы решили найти детскую травму и поковырять её, чтобы выжать что-то стоящее, полезное для себя. Я хорошо знаю эти игры, и как в них играть. Они не ваше изобретение. Но в то же время вам хотелось услышать, что Ренджи испортил мне жизнь. Создается впечатление, что у вас к нему есть что-то личное… Это к вашему высказыванию о крысах, копающихся в помойке. — Если позволите мне вставить слово… — выцедил Розе. — Я позволю, если вы проявите вежливость и дадите мне закончить. — перекрыла его речь Исаги с тяжелым взглядом восходящей луны, пронзающий насквозь. — С самого начала была заметна ваша неприязнь ко мне, но вам не хватило такта её скрыть. Ваша тактика допроса была неуместна в рамках данного дела, что я нахожу довольно непонятным, учитывая то, вы далеко не заурядный бюрократ-крючкотвор из конторы, которому поручили дело, как будто бы слишком трудное для его уровня интеллекта и навыков. Перед тем, как мы начали беседу, вы заикнулись про оценку вашей компетенции. Угадайте, какую я поставлю?       Паузы неприятнее на памяти Розе ещё не было, однако он отметил этот властный приём — подчеркнуть его качества для достижения большего эффекта. — Я не намерена тратить время на то, чтобы пугать или унижать вас. Думаю, это дело бесполезное и неблагодарное. Но я хочу, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Впрочем, служба в органах правопорядка должна была научить вас с порога определять, кто есть кто и на что способен. Если я ошибаюсь — что ж, очень жаль. — Некоторое время за столом никто не произносил ни звука. Наконец, Исаги сказала: — Послушайте, господин Паскаль, я знаю, что нужна вам. Мы с вами хотим одного и того же — ускорить наступление момента, когда Ренджи почувствует, как затягиваются кожаные ремни на его запястьях и лодыжках перед уколом иглы. Я понимаю, какое у вас сейчас положение. — Значит, понимаете? — Да, господин Паскаль. — Рад, что вошли в мое положение. — Да, следователь, я вошла в ваше положение. — сказала Исаги, игнорируя яд в его тоне. — Я осознаю всю серьёзность и масштаб вашей проблемы — то, что Ренджи сделал с охотниками в Серенгети, компрометирует Ассоциацию и чем дольше тянутся его поиски, тем больше рвется нитей доверия к вашей организации. Ренджи расшатал её устои. Встал вопрос о том, что привилегии и вседозволенность хантеров должны иметь границы. Под давлением общественности «Большая Пятерка» сократит финансирование организации и наденет на всех вас намордники, если в ближайшее время вы не примете меры. Я предлагаю вам эти меры. С тех пор, как вы получили письмо, всё это время вы размышляли, как же вам использовать меня в качестве приманки, потому что знаете, что лучше возможности поймать его вам не найти. Грех не использовать меня, раз подвернулась такая удача, верно?       Приподняв голову, Розе замер, его глаза сузились. Градус негативных эмоций, направленных на человека напротив, снизился. — Допустим. — К сожалению, вынуждена сообщить, что не могу работать со следствием. У меня есть дела, которые крайне важно уладить как можно скорее. Я ещё раз повторюсь, что хочу вам помочь. И прежде, чем вы что-то скажете, у меня есть к вам предложение. Позвольте мне привести Ренджи к вам с повинной. Как вы на это смотрите?       Розе выпрямился. Утёр губы тыльной стороной кисти. — О чем вы толкуете? — Если Ренджи всерьез намерен встретиться со мной, то вскоре это произойдет. Помешать вы этому не сможете. Сами знаете. Он охотник за головами со стажем, и знает все ваши уловки. Ему известно всё о том, как поймать того, кто не хочет быть пойманным, и он использует весь свой богатый опыт на вас. Ждёте новых трупов, чтобы по ним выйти на его след? Зря. То, что произошло в Серенгети не поступок сумасшедшего. Протрите глаза, господин Паскаль, и посмотрите на то, что осталось от кладбища — одни руины. Была бойня, и он всех их уложил, чтобы самому не сыграть в ящик, но кто на кого напал первым, остается только гадать. Он пытался сбежать после того, как прикончил большую часть хантеров? Нет? Значит, остался добить их до конца? Ему было важно убить их всех до единого, и то, как он убил… Расчленяют на куски и отрубают головы либо у кого есть определенные отклонения в психике, либо те, кто испытывает желание выместить злость, а поскольку он выместил её на всех сразу, поищите связь между этим и тем, почему шестьдесят охотников оказались в одном месте в одно время. Но, так или иначе, это не приведёт вас к Ренджи.       Розе лишь снова потер челюсть и проговорил так, словно это вполне логичное предположение: — Выходит, вы наш единственный шанс. — Да, следователь. Думаю, у нас с вами получится договориться. Пожалуйста, не воспринимайте мои слова как знак неуважения или пренебрежения к силам, которые вы и ваши люди потратили на поимку Ренджи. Ни в коем случае. — Вы серьезно? — Более чем. Вам же безразлично, кто первым подоспеет с наручниками, но мы с вами понимаем, что лучше это будет Ассоциация Хантеров — поимка Ренджи следователями Ассоциации очистит её доброе имя и поможет реабилитироваться в глазах общественности. Я же в свою очередь не хочу, чтобы кто-то путался у меня под ногами, пока я разбираюсь с более важными проблемами. Простите меня за прямоту, но у меня просто нет на всё это времени. Мне нужно сосредоточиться, а внимание Ассоциации Хантеров и волочащийся по пятам Ренджи будут меня отвлекать, так что предлагаю вместе покончить с этой свистопляской. Я глубоко сомневаюсь, что для кого-то из нас воссоединение станет божьим даром. Мы сможем друг другу помочь, следователь, и все останутся в выигрыше. Никакого бюрократизма, никаких личных пристрастий, никаких вопросов о доверии и просьб сделать что-то в кредит. Как вы на это смотрите?       «Как стелит-то». — И как вы собираетесь добиться от Ренджи явки с повинной?        Пойкерт пнул его по лодыжке под столом — Розе и бровью не шевельнул. Не повернул головы. — Мы сядем. И поговорим. С глазу на глаз. Как с вами.       Исаги подняла письмо кончиками пальцев, словно засаленную тряпку, об которую не хотела испачкаться, и положила перед собой. Пододвинула к себе. Приблизительно с минуту её взгляд скользит по строчкам ксерокопии. Лижет палец. Переворачивает. — Если Ренджи станет раскаиваться и просить прощения, это покажет, что он уязвим. А значит он будет податливым для уговоров. Это будет несложно. Думаю, проблем быть не должно. Что скажете, господин Паскаль? — Мы убьем вашего дядю. Вас действительно это не волнует? Вы без малейших колебаний готовы отправить его на плаху? Он единственный оставшийся в живых член вашей семьи. У вас больше никого нет, Рика. — И что это меняет? — стерильный взгляд и тон, которым говорят, когда предмет разговора их не касается, когда нет желания быть к нему причастным. — В чем дело? Вы, вроде, казнить его все решили, а такое впечатление, будто меня отговариваете. Или уже передумали? — Вы не пожалеете? — О чём? — Вы думаете, смерть искупит его вину?       Исаги спокойно встретила его пристальный взгляд. — Смерть не искупает вину, господин Паскаль, а освобождает от неё. Если бы я желала воздать Ренджи должное, он бы жил долго. Очень долго.        За всё время от начала разговора Розе не один раз был на грани потери дара речи. Но тут он, наконец, и вправду его потерял. — Как мы узнаем, что Ренджи вышел с вами на связь? — Я вам сообщу. — И где мы возьмем гарантии, что вы не врете? — Придется поверить мне на слово. Понимаю вашу обеспокоенность. Вы хотите удостовериться, не хочу ли я вас провести или не дам ли я слабину. Поверьте, я этого не допускаю. Если я даю слово, то я его не нарушаю. Я живу по единому принципу, и оно не дозволяет делать исключений, даже для членов семьи. Именно так, я не лгу. Вот все, что я хотела вам сказать. Кроме того, я полагаю, вам не терпится уйти.       Розе не ответил на это. — Следователь Паскаль, сказать, почему те охотники в Серенгети погибли? — произнесла Исаги. — Не их день просто был.       В очередной раз за время их беседы Розе почувствовал, как подступило отвращение. Оно было на вкус, как рвота — горькое и тошнотворное. — Каков же ваш ответ? — Какой ответ? Я скажу, какой ответ — ты из ума выжила, если решила, что я соглашусь на твоё предложение.        Исаги вскидывает голову. Во взгляде нет изумления, будто бы она даже ожидала чего-то такого. Странное выражение лица, скорее, заинтересованное, чем озабоченное. Племянница Ренджи выпрямляется, и Розе ждет, что та вот-вот что-то скажет, как замечает, как к их столу кто-то идёт — аура улавливает приближение человека раньше, чем его успело засечь зрительное восприятие.        Он шел в сопровождении метрдотеля, но пройдя мимо окимоно из слоновой кости, сказал тому что-то, и метрдотель отступил в сторону, давая дорогу. Исаги замечает, что его взгляд прикован к чему-то за её плечом, но не оборачивается. Молодой мужчина, под тридцать, одетый в светло-бежевый кашемировый свитер и брюки со стрелкам. — Если глаза меня не обманывают, к нам идёт ваш бывший работодатель. — сообщает Розе.       В лице она не поменялась — лишь на секунду зажмурилась, словно его появление повлечет за собой массу непредвиденных обстоятельств. — Что… — Рики.       Принц Церидних подошел сбоку, положив руку на спинку стула, где сидела Исаги. — Великодушно прошу меня простить, что прерываю вашу беседу. — бросил тот, даже не взглянув в их с Пойкертом сторону; его внимание полностью сфокусировалось на ней: — Угадай, для чего нужен телефон? — Чувствую, в вопросе есть подвох. — О нет, нет… Я только пришел напомнить, если ты вдруг забыла, что телефоны нужны, чтобы видеть, когда тебе звонят, и вовремя отвечать. Вдруг что-то случится, а ты и не узнаешь об этом? — Что-то случилось, Церидних? — Ничего, но могло бы, к чему я и вёл, вообще-то. — ворчит тот, стоя в небрежно-расслабленной позе, спрятав руку в карман, будто бы не замечая или намеренно не обращая внимание на тех, кто сидит за столом. — Ещё шкуру с меня спусти. Что ты здесь делаешь? — Мать сказала, что у тебя вечером должна быть встреча в «Клермон», а так как я целый час слушал голос автоответчика, то решил к тебе заскочить. Её ты предупредила, а мне не сказала. — отозвался Церидних, вскинув брови, то ли поддразнивая её, то ли призывая к пояснению. — Судя по твоему тону, мне следует загладить вину за то, что я перед тобой не отчиталась. — Об этом мы ещё поговорим. Для начала — как насчёт поздороваться, м?       Не снимая руки со спинки стула, Церидних склоняется к ней; Исаги приподняла голову, подставляя щеку, и тот легко прикоснулся к ней своей щекой, вероятно, чуть дольше, чем принято по этикету, и получил ответный с едва уловимым звуком поцелуя, замершем в воздухе. Когда тот отстранился, Розе увидел, что вид у того стал, как у сытого кота, как будто он сейчас выплюнет перья канарейки. — Где Тета? — Отправил её в Индзай, разобраться с кое-какими делами, то сё… Передать привет твоей дублёрше?       Исаги вздохнула. — Церидних, прошу, не зови Тету дублёршей. Это некрасиво по отношению к той, кто круглосуточно разгребает твои проблемы. К тому же, напомню, что ты сам её выбрал. — Потому что моя главная звезда сбежала на другой континент работать на мафиози. — тот разводит руками, посмеиваясь. У него был низкий голос, в котором Розе слышал собственнический тон. — Ладно, ладно, так и быть, не буду обижать твою милую протеже. Стоит признать, из всех кандидатов Тета оказалась самым лучшим. — у него дрогнули ноздри. — От тебя пахнет сигаретами. Начала курить? — Господин Паскаль со мной поделился. — Прививаете дамам дурные привычки? — голова Церидниха повернулась, как у филина. Спокойный взгляд, даже отчасти доброжелательный, но не совсем. Розе почувствовал, как по коже побежали мурашки. Разговорный всеобщий в устах принца звучал четко, словно он декламировал. — Одна сигарета до привычки до доведёт. — Ну-ну, кто знает. — расщедрившись на смешок, Церидних продолжал оставаться в позе ожидания, чуть наклонив голову, пока Исаги, поднявшись со стула, не представила его. — Прошу прощения, следователь. Позвольте вас познакомить. Господин Розе Паскаль, заместитель главы следственного подразделения Ассоциации Хантеров, и его коллега, господин Пойкерт Сапен. — Ваше Высочество. — как будто и не ожидая, что Розе ему поклонится, выражая почтение, как принято в Какине, Церидних протянул ему руку со статусными «Ришар Милль». Рукопожатие — знак западного равенства, однако жест был не снисходительным, а дружески-небрежным, словно их представили друг другу на коктейльной вечеринке. Розе не растерялся и протянул свою. «Крепко» — подумал он, пока принц жал руку Пойкерту, присмотрелся к его лицу. Ростом он был повыше среднего, пластичен; в руках, в движении плеч чувствовалась гибкость и сила, элегантность хищника в прериях. Мужчина мечты ни дать ни взять. Красивый, осанистый, с ямочкой на подбородке. Пшеничного оттенка волосы завязаны на затылке. Прямая осанка делала его выше, чем он был на самом деле. Бледно-зеленые, как селадон, глаза. Безупречно ровные кафельно-белые зубы. Что-то аристократическое не то во взгляде, не то в линии подбородка — породистая физиономия, по которой так и хочется врезать. У него был вид богатого подонка, которого судьба щедро одарила всеми располагающими благами, и по тому, как он вёл себя, становилось понятно, что тот об этом осведомлен, но даже и не старался придать себе приветливый вид, не вызывающий агрессии. Однако впечатления избалованного хлыща не производил. Нет, он походил на воплощение джентльмена, холеного, полного достоинства, который умеет себя подать, запросто цитирует Петрарка, Данте и Байрона, разбирается в редчайших сортах вина и дарит своим пассиям старинные ювелирные украшения, и которому ни один мужчина не соперник. — Большая честь. — Можно без реверанса. — тот усмехнулся, продемонстрировав в довольно беспутной улыбке зубы. — Церидних Хойгоджо. Приятно познакомиться, — представился принц. Его облик, тон голоса, источали дружелюбие, но в то же время таили в себе насмешку, как и взгляд, оценивающий свое превосходство в финансовом и общественном положении явно не в его пользу. — Надо же. Ассоциация Хантеров. Давненько нас не посещал кто-то из вашей организации. Вы в Какине впервые, тантэй-сан? — Да, мне ещё не доводилось посещать королевство. — Вот оно что. И в Азии раньше не бывали? — Нет. Но моя жена в юности жила несколько месяцев в монастыре Кёдзан-дзи в Уракамэ. Говорила, рай на земле — сад камней, залы для медитаций и буддийские монахи, чтобы прочистить чакры. — Потрясающе. Надо и мне будет его как-нибудь посетить. У меня все чакры наверняка забиты насмерть. — Церидних улыбается, обнажая белые зубы. В стеклянно-зеленых глазах мелькает веселая нотка. — Вы приехали личному делу или по рабочим обстоятельствам? — По рабочим. Мисс Исаги согласилась помочь Ассоциации в текущем расследовании. — И какого рода эта помощь? — Прояснить кое-какие детали. — И как, внесение ясности прошло успешно? — Вполне. — вмешалась Исаги. — Но следователь Паскаль слишком вежлив, чтобы сказать, что не имеет права разглашать эти детали посторонним, пока расследование не завершено. — Намекаешь, чтоб я не приставал? — щурится Церидних. Голос пронизан насмешливыми нотками. — Да, Ваша Светлость, именно на это я и намекаю. — Исаги обратилась к нему. — Пожалуйста, простите его за любопытство, следователь Паскаль. — Постой, Рики. Я сам у него спрошу. — Поворачивается к нему. — Я проявляю излишнее любопытство, следователь? — Пока я этого не заметил. — Вот видишь? А ты переживаешь. — Было нечто неуловимо притягательное в окружавшей его ауре, в том, как он втягивает в свою орбиту. — Рики удивительно скрытная женщина, вы не согласны? Очень загадочная. Посмотрите на выражение её лица, точно как у Моны Лизы... Так что это за расследование, ради которого вы тут собрались?       Розе посмотрел на Исаги. Та сидела на стуле, скрестив ноги и сложив руки на коленях. Она сидела совершенно неподвижно, как статуя, вырезанная из камня. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым и дружелюбно-вежливым. — Ренджи Садахару. — А-ах, Ренджи Садахару, этот ваш окаянный охотник… Понятно. Полагаете, Бешеный пёс прячется в Какине? — Мы пока что этого не знаем, но если у нас возникнут подозрения, то ваши службы безопасности первыми об этом узнают.        С губ отпрыска королевской династии Какина сорвался еле слышный смешок, а с лица исчез весь прежний интерес. Розе обвёл взглядом зал. На них все косились. — Так вы закончили, следователь? А то мне нужно забрать у вас эту даму, у нас на вечер кое-какие планы. Отпустите нас? — Я узнал всё что хотел, — Розе закрыл вопрос, посмотрел на Исаги. — Если только вы не хотите что-то добавить, пока я не ушёл, Рика. — Пожалуй, что нет. — Тогда не буду вас задерживать. — Будем держать связь, господин Паскаль. — Разумеется. — подчеркнуто вежливо ответил Розе, щёлкнул ручкой, закрыл блокнот. — Благодарю за уделенное время. — он протянул руку к портфелю, достать бумажник, чтобы расплатиться, но Церидних вдруг пресек его поползновения поднятой рукой. — Не беспокойтесь об оплате. За счёт заведения.       Розе совершенно этого не ожидал. — Это ваш ресторан? — Нет, но я очень близко знаю владельца. — Благодарю, но… — Вы наш гость. — перебил его принц. — Доставьте удовольствие вас угостить. Уверяю, вы ничем не будете обязаны. Тем более, если бы я не предложил, кое-кто все равно не позволил бы вам закрыть счет. Не спорьте, тантэй-сан.       Озадаченный Розе перевел взгляд на Исаги. Еле заметное движение бровями, словно сигнал — не спорьте. Поднявшись из-за стола, она подошла к нему и протянула ему руку. Он не хотел её пожимать, но ему пришлось это сделать. — Приятно было вновь с вами встретиться. Надеюсь, у вас получится поймать того убийцу из Ирвинга, — сказала Исаги с таким лицом, как если бы желала выигрыша в лотерее. — Постойте, Рика. — понизив голос, сказал Розе, удерживая руку в своей, — Послушайте меня. Советую хорошенько подумать о том, что вы сейчас делаете. Если ваш дядя в самом деле имеет какие-то враждебные намерения в отношении Ассоциации, я не гарантирую, что письмо не окажется фальшивкой. Проще говоря, оно может быть приманкой — Ренджи будет ждать, что прочитав его и сделав выводы, на которые он рассчитывает, мы используем вас в роли наживки, и привлечём тем самым других хантеров, которых он убил. — Хм. Очень чреватый расклад. — Я бы не стал относиться к происходящему беспечно. — продолжал он, буравя её взглядом. — Надеюсь, что вы внемлите моим словам. Я настоятельно рекомендую вам сотрудничать с Ассоциацией. Я ничуть не преувеличиваю опасность, которая может вам грозить. Лучше оставьте Ренджи в покое и не вмешивайтесь в это дело. Будьте благоразумны. Вы с ним не справитесь, а ваш дядя будет казнен за то, что сделал. Но если он попытается выйти на вас, и вы скроете это, мы узнаем. Поверьте, в Беракдаре вам не понравится… конечно, если нам не придется соскребать с земли ваши собственные мозги.        Исаги выдерживает его взгляд. Розе разжал пальцы, чтобы отстраниться, но она удержала его ладонь, заключив в свои — кожа сухая, шершавая, как у столяра, который полжизни проработал за станком, на подушечках пальцев мозоли — стиснув до хруста костяшек, потом подалась к нему, приближаясь почти вплотную, склонилась к его голове. — Бог с вами, следователь. Но я вижу, что пришла моя очередь кое в чем вас уверить. Если судьба сведет нас с Ренджи лицом к лицу, и он даст мне хотя бы один повод подумать, что его голова полна враждебных намерений, я снесу её прежде, чем он успеет достать свою катану. Без оглядки на Чёрный протокол и всю вашу бюрократию. Вы думаете, у меня не хватит сил сожрать его живьем? Хватит. Поэтому у вас есть выбор: либо вы соглашаетесь на предложение, и получите нечистивца целым и невредимым, либо я пришлю его Ассоциации Хантеров по кускам бандеролью, дабы вы убедились, что я не голословна. Надеюсь, нам с вами удастся договориться. Жду ваш ответ в течение трёх дней. — следующие слова она прошептала, говоря прямо в его ухо: — В следующую годовщину подарите вашей очаровательной жене серьги с сапфирами. Они ей больше пойдут. Подчеркнут цвет глаз.       Тишина. И тишина эта была громче чужих разговоров. Розе застыл. Уши у него наполнялись невнятным гулом, словно он оказался глубоко под водой. Исаги повернулась и взглянула ему прямо в глаза. Одного взгляда на Паскаля было достаточно, чтобы убедиться, что покамест с ним всё улажено. Легко управлять хорошими людьми. Очень легко. А плохими бесполезно и пытаться.        Прежде, чем его голосовые связки разомкнулись, Исаги, вежливая до самого последнего момента, не могла повернуться к нему спиной: отпустив его руку, она отступила на шаг, развернулась и, сцепив руки за спиной, бесстрастно и отрешенно, как римский полководец с поля битвы, двинулась в глубину зала.        До Розе дошло, что он до сих пор стоит с протянутой рукой. Принц скользнул по нему взглядом и сказал: «Желаю удачи». Он так и не понял, пожелание это или угроза.       В ушах стояла какофония, сплетенная из разговоров гостей, перезвон бокалов с вином, столовых приборов, орудующих в тарелках с оссобуко, шницелями из телятины с ломтиками прошутто и шалфеем, обжаренным артишоками с морскими гребешками. В каком-то оцепенении Розе продолжал неотрывно глядеть ей вслед. За столом у балюстрады сидела супружеская пара — обоим где-то около пятидесяти, одеты неброско, но элегантно, для выхода в свет; выхватив из зала взглядом, женщина приподнялась со стула и махнула ей рукой. Исаги подошла к столу и согнулась в традиционном для Какина глубоком поклоне. В ответ женщина с улыбкой что-то ответила и предложила присесть, но она, качнув головой, учтиво отказалась. К ним подошел Церидних, и супружеская пара, подобострастно улыбаясь, поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать члена королевской семьи. Последовал обычный в высшем обществе ритуал обмена любезностями. После церемонных поклонов они завели беседу на какую-то тему; со стороны они выглядели персонажами картины, погруженными в собственные дела и заботы. Вскоре на лице принца Какина появилось скучающее выражение. В ответ на обращенный к нему вопрос тот покачал головой и нетерпеливо дернул плечами. Было заметно, что ему поскорее хотелось уйти. Потом мужчина обратился к Исаги и указал рукой куда-то вглубь зала, по всей видимости, приглашая их присоединиться. Исаги обратилась в его сторону, но Церидних схватил её за талию, словно та собиралась броситься под машину, произнес какую-то фразу и потащил её за собой к лестнице.       Розе выдохнул. Три глубоких выдоха подряд. Он провозился дольше, чем требовалось, запихивая бумаги в атташе-кейс, возбужденный и вымотанный до предела. Его нутро сотрясал ураган. Вытащив бумажник, он отсчитал за кофе, сунул купюры под чашку, схватил пальто и выскочил из «Клермон», проигнорировав хостес, пожелавшую ему хорошего вечера. Пойкерт в ускоренном темпе выскочил из ресторана вслед за ним и нагнал его возле переулка, куда тот завернул. — Эй, ты чего? — запыхавшись от бега, выпалил он. — Розе!       Но Розе его проигнорировал — или вовсе не слышал, что он там ему сказал. Зажав сигарету в зубах, он ходил взад-вперед с мобильником, прислоненным к уху, с знакомым Пойкерту выражением лица — как правило оно появлялось, когда напарник собирался дать кому-то взбучку.       Директор частного психиатрического пансионата выслушал массу неприятных инсинуаций в свой адрес на повышенных тонах за то, что никто не удосужился сообщить ему о том, что к его жене заявился посторонний. За ними последовало обещание на полную катушку разобраться как с владельцем, так и с ответственным персоналом за нарушение условий договора вплоть до подачи судебного иска о лишении учреждения медицинской лицензии. Спустя десять минут Розе отключился, оставив директора пансионата приходить в себя, звонить юристу и просить секретаршу найти в аптечке таблетку от повышенного давления.       Розе отошел к контейнеру у железной рабицы, повернулся ко нему спиной и позвонил ещё кому-то и разговаривал с собеседником какое-то время, оперевшись рукой о стену и глядел в пол — в этой позе он чем-то напоминал тренера перед концом жесткого матча. — Друган, э-эм… Я чего-то не понял. А что происходит? — спросил он, когда Розе повернулся к нему. — Эта девка приходила к Лизе. — Чего-чего? — Представилась её подругой. Я бы узнал об этом, если бы на этих выходных не торчал в Ирвинге, но она сказала про серьги, которые я подарил ей на нашу годовщину, — затянувшись, Розе отвернулся, выдохнул дым в сторону. Его лицо внезапно изменилось. — Дитер вчера сказал, что к ней на прошлой неделе подруга заходила. Я решил, что это Карен, та говорила, что навестит её перед Пасхальными праздниками. — Но это была не Карен. — Да.       Биты молчания. Загаженный переулок — мусорные бачки, не опорожненные по меньшей мере неделю, ржавые ливневые стоки, жестяные банки с переполненными окурками. С бордюра вспорхнула стайка голубей. Над головой тянулась паутина из проводов электропередачи. — Что будешь с этим делать? — кашлянув, нарушил тишину Пойкерт. — А что-то изменится? — Если хочешь, возьми отгул на день, езжай к Лизе. — предложил он. — Проверишь, как она, и вернешься.       Тот не отозвался, глядя куда-то в бетонную стену. Пойкерт подождал немного, и Розе подал голос: — Неделя прошла. Сейчас нет смысла срываться с места. — Так что было-то? — По словам Кэти, её сиделки, в тот день после обеда она ненадолго ушла в администрацию, а когда вернулась, то увидела их во дворе лечебницы. Потом девица ушла, и Лиза довольно долго плакала. Кэти дала ей таблетку, она уснула, а когда проснулась, спросила у неё, кто это был. Лиза сказала, что подруга, и Кэти не стала поднимать панику — у неё же в голове каша, она вечно всех, то меня то с Дитером, его принимает за санитара, то ещё за кого-то. — Что Исаги у неё спрашивала? — Без понятия. — солгал Розе, злобно прокручивая в голове последнюю часть встречи. Шея у него пылала. От гадливости и возмущения он затряс головой, думая о другом — как этой восемнадцатилетней соплюхе удалось достать дело о подрывниках в Йоркшине? Как?! В нём не было кое-каких деталей, которые по распоряжению преемника погибшего окружного прокурора не включили в протокол расследования. Когда он ушел из полиции в Ассоциацию, то постарался и надавил на прокурора, чтобы эти детали исчезли — к тому времени у него имелось для этого достаточно полномочий и нужные связи, и был уверен, что, читая дело, никто не обратил бы внимание на возникшие в результате «чистки» несостыковки. И все же нашлись те, у кого в голове что-то щелкнуло. Первым был Мизайстом, когда заинтересовался делом, и в итоге беседы предложил Розе работу в Ассоциации. После похорон и попытки Лизы покончить с собой он был не в себе, но до сих пор помнил ту деликатность, которую проявил Зодиак, когда расспрашивал его о том, что случилось в Йоркшине. После встречи со вторым он стоял в продуваемом переулке с ощущением того, что его будто переехал самосвал.       Розе сплюнул кислую слюну. — Твою мать.       Рядом он бросил окурок и остервенело придавил его каблуком, словно разделывался с врагом, которого ненавидел. Он не в первый раз сталкивался с тем, что люди предпринимали попытки узнать, что он из себя представляет, но он никак не ожидал, что Исаги влезет в его жизнь и устроит по ней беспощадный марш. Он зашагал по тесному переулку, как медведь по клетке.       «Не кипятись. Не кипятись. Остынь и подумай головой».       Сперва племянница Ренджи показалась ему контактной, и появилась надежда на шанс, что её показания помогут им в расследовании дела. Зря надеялся. Дело о Ренджи не сдвинулось ни на миллиметр. Вместо каких-либо зацепок и помощь следствию, он получил сомнительное предложение и смутное предчувствие, что совершил ошибку, сев с ней за один стол. Сам виноват.       Розе увидел, что Пойкерт на него смотрит. Его обычно такое открытое лицо стало непроницаемым, и Розе не мог прочесть скрытые за ним мысли. — И что теперь? — спросил Пойкерт, не шибко уверенный в том, что тот сейчас готов к мозговому штурму, но нет. — Задержать её не за что. У нас пока нет оснований полагать, что она скрывает информацию о том, где находится Ренджи. Принудительно заставить сотрудничать мы тоже не можем из-за её статуса хантера. Можно пригрозить лишить её лицензии, но что-то мне подсказывает, что толку от этого не будет. Придется ждать, когда он выйдет на наши радары. Рано или поздно это случится. — Или когда он постучится к ней на порог. — напомнил Пойкерт. Розе скривил лицо в гримасе. — Какие у нас варианты? — Нельзя допустить, чтобы Ренджи вышел с ней на контакт раньше, чем мы его обнаружим, иначе дальнейшее развитие событий будет зависеть уже не от нас. Мне пока трудно спрогнозировать что произойдет. Либо Ренджи её похитит, либо убьёт, либо она убьет его, либо… — Мы соглашаемся на её предложение. — закончил он, но Розе ультимативно отбрил: — Только через мой труп. — Э, типун тебе на язык! И вообще, давай-ка лучше обойдемся без трупов, у нас и так предостаточно. Не хватало ещё и твоего. — цокнув языком, Пойкерт сунул руки в карманы бомбера.       Продолжительное молчание. Под туманным венчиком фонарей лоснятся от дождя скамейки в парке через дорогу, шлеп-шлеп-шлеп, сырые, черные деревья. Чавкающие тропинки усыпаны листьями, спешат домой одинокие офисные работники. Розе — голова опущена, руки в карманах, глядит себе под ноги — убрал телефон и теперь бормотал что-то себе под нос. — Розе, зачем ты рассказал ей о Йоркшине? Ты никогда ни с кем не говорил о том, что тогда случилось, даже со мной, а тут решил пооткровенничать? — Думаешь, зря? — Думаю, очень зря. — хмыкнул Пойкерт. — Теперь понимаешь, зачем она тянула столько время? Чтобы разузнать о тебе, изучить тебя. И знаешь, зачем? Чтобы ты к ней и близко не приближался. Я предупреждал, чтобы ты говорил ей ничего существенного о себе, никаких подробностей, но ты не послушал и сделал по-своему, и в результате ты чуть не сорвался посреди кучи народу. Что на тебя нашло? — Хотел кое-что узнать. — Розе привалился спиной к шлакобетонной стене соседнего здания. — Ты сам говорил, что опросе приходится не только идти вперед, но иногда и отвечать на вопросы самому, чтобы получить результат. — А как же Лиза? — Всё уже было сделано, Пойкерт. Её визит к ней был до того, как мы вошли в двери «Клермон», а о том, что было в Йоркшине, она знала лучше меня самого. Разумеется, я никак не мог ожидать подобного, но перед поездкой в Тансен я и сам потратил уйму времени, выяснить о ней. — И? — И ничего. То есть, буквально ничего. Всё, что я нашёл в Берендре, все документы в архивах, сроком десятилетней давности, а о более позднем времени нет никаких данных. Ни в одном приюте и учреждении, которое занимается опекой сирот в Федерации Очима нет и никогда не было никого с её именем и фамилией. Ребёнок будто просто взял и исчез, но это не так, мы ведь говорили не с призраком. Такое впечатление, что кто-то постарался стереть все данные о том, что с ней было в промежутке между тем, как Ренджи увез её из Касане до сегодняшнего дня.       Лицо Розе казалось безмерно усталым — веки, как и белки вокруг сизых радужек, были покрасневшие, будто глаза заперты в клетку раскаленной проволоки — но малейшее изменение тона мгновенно отражалось на нем. — Я наблюдал, как над ней работали дознаватели в Аскиме. Ощущение такое, что её натаскивали на то, чтобы выдерживать любые методы допросов, в том числе те, в которых используют не только психологическое давление, но и физические пытки. Не ведется на провокации, уловки, манипуляции, как будто слишком искушена в них. Курапика вёл себя так, словно снял пистолет с предохранителя и только ждал, когда ты дашь ему повод положить его на спусковой крючок, но с ним хотя бы можно найти общий язык. А с этим ребенком невозможно договориться. Я должен был понять это сразу. — Ей восемнадцать — уже не ребёнок. — Ребенок, Пойкерт. — пробормотал Розе. — Крайне исковерканный ребёнок. И в том весь ужас.

***

      Вернувшись в отель, вместо того, чтобы поработать, Розе включает телевизор и тут же об этом пожалел. На канале «Сагельта Ньюс» передавали конец репортажа из зала для пресс-конференции Ассоциации хантеров. Полыхали фотовспышки, щелкали и жужжали камеры. Бинс стоял перед обступившими его журналистами, репортеров и операторов с телеканалов, подобно монстру Франкенштейна, загнанному оравой крестьян с факелами. По бокам от него стояли Акайджи и Сеймур из отдела по связям с общественностью. Где-то на заднем фоне маячила седая голова Ханди, помощника Бинса. Из них только он немного напоминал живого человека. Остальные – биороботы, клонированные и растыканные туда и сюда.  — …уверяю вас, мы ведем тщательное расследование, и не успокоимся, пока виновник этого отвратительного и бессмысленного преступления не будет найден.        Совершенно фальшиво и неубедительно. С таким же успехом Бинс мог произносить случайные буквы.  — Прошел уже месяц! Как вы продвинули дело за это время? У вас есть какие-нибудь зацепки? — выкрикнул из толпы один из репортеров.  — Несколько дней назад мы получили одну важную для расследования улику в каньоне Серенгети, которая позволит в скором будущем выйти на след Ренджи.  — Заместитель Бинс, что это за улика?  — Что вы нашли в Серенгети?  — К сожалению, мы не можем ответить на этот вопрос на публику, так как эта улика содержит в себе информацию, которая может поставить под угрозу безопасность важного свидетеля...  — Кто это? О ком вы говорите?  — Кто ваш свидетель, заместитель? — Люди хотят знать, когда вы поймаете Ренджи Садахару!        Несколько щелчков, несколько вопросов, а потом — бешеные вспышки фотокамер, сущая лавина света и шума. Камеры впились в него, крики репортеров, вооруженных микрофонами и фотокамерами. Вспышки, вспышки… Акайджи попытался утихомирить журналистов, а Бинс драпанул, если называть вещи своими именами — поднялся из-за стола и удалился с пресс-конференции с таким видом, словно если просидит ещё минуту, то на кого-нибудь набросится, но его нельзя было винить. Зря он вышел на пресс-конференцию. Лучше бы поставили Паристона. Паристон был невероятно телегеничен и обожал выступать на публике, поддерживая имидж Ассоциации в прессе: он умел подстраиваться под любую аудиторию в зависимости от её контингента и говорить то, что люди хотят слышать, а если они и сами не понимают, чего хотят, то тот им это внушит. На каждой пресс-конференции журналисты приветствовали Паристона, как рок-звезду, как властителя умов, повелителя Вселенной. Несмотря на то, что у многих в Ассоциации от него было несварение, тем не менее, тот и там имел свой кагал фанатов; когда инцидент в Серенгети с Ренджи Садахару подмочил репутацию Ассоциации, Паристону же удалось увернуться от зловонных брызг.       Ближе к десяти Розе понял, что больше не может торчать в гостинице. Они нашли бар на углу улицы, где стоял отель, и, проскочив под брызгающим водой кондиционером над входом, оказались внутри.       Для вечера понедельника посетителей было вполне прилично — занята почти половина столиков в зале. Стены были обшиты дубовыми панелями, стулья и диванчики в кабинках обиты коричневым кожзамом, припахивало солодом и жирком от кацудона, а по стенам висели вымпелы популярных бейсбольных команд. — Я не против пропустить стаканчик, но я думал, ты хотел поработать. — сказал Пойкерт, когда они сели в кабинку, подальше от барной стойки. — Мы и будем работать, но здесь. Меня уже тошнит от гостиниц. Я живу в них последние полгода, скоро крыша поедет. Ещё немного и в Джека Торренса превращусь.        Из допотопного музыкального автомата звучала музыка, хиты «Радиохед», «Мелвинс» и «Смэш Маус». Бар выглядел старым и довольно-таки обшарпанным, но чистым: на столах не было мусора, липких пятен от стаканов, заполненных окурками пепельниц. Посетителей обслуживал парень студенческого возраста, высокий и тощий, как велосипедная птица, с проколотой бровью и футболке с надписью «Кисидан». — Добрый вечер. Виски, безо льда, две порции. — сказал Розе, когда подошел к стойке. — У нас есть «Сантори» и «Ямадзаки». Какой будете? — Парень перестал вытирать стаканы, посмотрел ему в лицо, добавил: — Есть ещё «Бенчмарк» и «Джим Бин». — «Бенчмарк», — выбрал Розе с облегчением, услышав знакомое название. — Тысячу двести. По карте или наличными? — Наличными.        «Или здешний, что ли, взять?» — проскакивает у него в мыслях, когда бармен повернулся к нему спиной, потянулся за початой бутылкой бурбона, пряно-ржаной вкус которого Розе знал ещё со студенческих времен. Нет, они сюда пришли не за дегустацией здешнего ассортимента спиртного. Строго говоря, ему вообще бы нельзя было пить из-за таблеток, которые ему прописал после того, как он вышел из больницы, но Розе не слишком прилежно придерживался рекомендаций, хоть врач и пригрозил, что если он не будет их соблюдать, то его с высокой силой будет ждать либо язва желудка, либо кровотечение из прямой кишки. К тому же, в прошлом месяце он заметил, что в последнее время слишком часто с нетерпением дожидался шести часов, чтобы глотнуть спиртного. Это его встревожило, и он дал себе клятву, что завяжет. «Все, хватит. Клянусь. Больше никакой выпивки — я не превращусь в запойного пьяницу. Все что угодно, только не это. Надо взять себя в руки. Я не хочу себя угробить». Но такое обещание Розе давал себе уже в сотый раз. А то и в тысячный.  — Можно задать вам вопрос? — нарушил молчание парень, разливая виски; он то и дело кидал на Розе быстрые взгляды, а по голосу было слышно, как его распирало. — Что? — Вы коп? — Вы по тому, что заказывает посетитель определяете, кем он работает? — Не, я кобуру увидел, когда вы бумажник доставали, ну и… Спросить решил. Но вы не похожи на обычного легавого. Прокурор? — Следственный отдел. — Ого… Расследуете убийства? — Розе услышал, что парень разогревается для расспросов. — А что, у вас тела на заднем участке закопаны? — Прошу прощения. Извините, сэр. — пролепетал тот; в голосе прозвучала приторная вежливость.       Дождавшись заказа, Розе вернулся за стол. — Кандин звонил. Сказал, что из лаборатории пришли результаты ДНК по реснице, которую нашли в веревке. — сообщил Пойкерт. — Отлично, — сдернув с себя пиджак, он положил его рядом, нашел телефон в кармане и перезвонил. — Какие новости? Пролей мне бальзам на душу. — По классике — есть хорошая и не очень. — Начинай с любой. — Как угодно, но ты бы хоть для приличия поздоровался, что ли. — Здравствуй, дорогой дружище, весь день мечтал я услышать твой голос. — слащаво пропел Розе. — Теперь доволен? — Спасибо за подачку, засранец ты эдакий. — не остался в долгу Кандин. — Как денек? Встретился с племянницей Ренджи? — Угу. — Как все прошло? — Погано вообще-то. — Как тебе она? Скажи хоть что-то.       «Что мне сказать? Сказать, что она поставила меня раком и отымела в мозг? Что приходила в гости к моей жене? Что пообещала отправить Ренджи в Ассоциацию живьем с чистосердечным, если мы не будем путаться у неё под ногами, а в противном случае — бандеролью по кускам?». Эта девка — ненормальная. Он сразу понял, что она ненормальная, как только увидел её, пусть и не мог это сказать. — Это потом. Что с ресницей? — Сорок шесть хромосом, набор гетерогаметный. Наш клиент — мужчина. В базах его ДНК нет, ни в наших, ни в полицейских, ни в федеральных. Ни в каких. Запрос прогоняли через программу сорок часов подряд — ни одного совпадения. Одним словом, тот ни за что не привлекался. Сейчас надо постараться вычислить, что он собой представляет. В самом общем виде. Вот смотри. Допустим, он арестован. Ты входишь в камеру. Ты на него смотришь и говоришь себе: «Так я и думал!» — Мы работаем с фактами. Вот тебе факты. Мы ищем мужчину, предположительно со светлыми волосами, учитывая ресницу, левшу. Он не слишком высокий, шесть футов или меньше, не крупный, телосложение ближе к худобе, с сороковым размером ноги. Возраст от двадцати восьми до сорока пяти лет. Обеспеченный, умеет обращаться с холодным оружием и вязать узлы. Добавьте к поисковым особенностям подозреваемого военное прошлое, может, он служил на флоте или в военно-морской пехоте. И еще положите в основу розыска профессии, связанные с этими навыками: мясные комбинаты, скотобойни, фермы. Медицина. — добавил Розе. — И он знает, что Хирокадзу и Корэда не совершали самоубийства, их смерть — рук дело Нольте. Из этого можно извлечь зацепки. — Думаешь, между этими троими есть связь? — спросил Кандин. — Думаю, Мясник взял не первые попавшиеся органы, чтобы скормить их Нольте. — Я имел ввиду, что он как-то связан с этими девушками. — Нет, сомневаюсь… Я уверен, что прямой связи между убийцей и Хирокадзу с Корэда нет. — глядя в стакан, Розе трет лоб. — Честно говоря, когда ты сказал мне о том, что их нашли повешенными, мне пришла в голову мысль о том, что эти органы… Имеют то же значение, что и разрез на брюхе. — В смысле? — В том смысле, что каждой деталью убийства Мясник демонстрирует сущность Нольте, его скотское нутро. А то, что мы нашли у него в желудке, намекает, что Хирокадзу и Корэда не единственные. Самоубийства были сфальсифицированы с целью получить их органы — мы с тобой знаем, есть люди, которых возбуждает то, что они обладают плотью молодых, здоровых, привлекательных девушек, и готовы за это платить. — По-моему опыту, некрофилы обычно предпочитают цельные трупы. — Я тебе не о том. Я говорю о том, что органы Хирокадзу и Корэда, вероятно, лишь малая часть. Боюсь предположить, сколько нераскрытых убийств, похищений и исчезновений без вести хранится в его коллекции. — Нунан сказал, что привез из Лиллесанда в отдел больше двухсот экспонатов.       Розе прижал прохладный стакан к щеке. В Ирвинге у него промелькнула мысль о том, что это дело намечает стать самым сложным — и самым масштабным — за всю его жизнь. — Ты смотрел то, что я прислал тебе по Хирокадзу и Корэда? — Пробежался взглядом. — Розе вытащил из кейса планшет, положил на стол. — Я не думаю, что нам потребуется эксгумировать тела, чтобы подтвердить насильственную смерть. По сути, у нас уже есть на руках доказательства. Если самоубийства подстроены как добровольный уход из жизни, то вскрытие должно было это показать, но в протоколах вскрытия что Хирокадзу, что Корэда основная причина смерти — механическая асфиксия по факту суицида, а это значит что заключения сфабрикованы. Нужно найти этого судмедэксперта. Завтра у меня будет встреча со следователем, который занимался делом Хирокадзу, заодно и выясню, где его найти. — Насколько ты планируешь задержаться в Какине? — Скорее всего, на несколько дней.        Поговорив с Кандином, Розе хлебнул из стакана и откинулся на диван — за спиной заскрипела обивка. — Знаешь, что странно? — сказал он, сложив руки на груди. — Что? — Утром, когда я говорил с Нунаном, тот сказал, что девять месяцев назад с Нольте внезапно разорвали контракты несколько частных галерей и аукционных домов, с которыми он сотрудничал в качестве эксперта, и приблизительно в то же время его выперли из университета Миволл, где он читал лекции об истории искусств. Любопытно, чем и перед кем Нольте провинился, что ему встали на горло и перекрыли кислород в мире искусства. — Хочешь выяснить? — Один из этих аукционных домов в Тансене, «Валь д’Уаз» и ещё местная картинная галерея Цутэнкаку. Было бы неплохо поболтать с кем-то из руководства. Думаю, после встречи со следователем, как раз к ним и заедем. — взгляд был устремлен в глубину бара, с лица не сходила задумчивость. — Хотелось бы знать, как Рика познакомилась с Нольте… Ей известно о нём то, что обычно узнаешь, только если вертишься в определенных кругах. Среди людей с особыми предпочтениями, если понимаешь, о чем я. И эта история с глазными яблоками Курута уж больно мутная. Судя по всему, Курапика ни сном ни духом, что посредник в том заказе, который выполнил Ренджи, был Нольте. Допускаю, что она и заказчика знает. — Так ты… э-э-э… Ты что-нибудь решил насчёт Ренджи? — Ничего я не решил. Позвоню завтра Мизаю и Бинсу, послушаю, что они скажут. — буркнул Розе и прикончил оставшиеся полстакана, но все никак не мог успокоить расшалившиеся нервы. — А как же письмо? — В содержании лишь призрачный намёк на то, что Ренджи будет искать встречи с племянницей, в который очень хочется верить. А ещё письмо почти месяц лежало на кладбище, прежде чем Кандин его нашел. С того времени, когда Ренджи оставил его, прошла уйма времени, но что-то он не торопится навестить свою племянницу... У меня была идея поговорить с Бинсом о ПЗС, но во-первых, утвердить её получится, только если мы будем уверены, что Ренджи придёт за ней, а во-вторых для ПЗС нужно согласие свидетеля, но что-то мне подсказывает, мы его не получим. — ПЗС неплохой ход конём, — заметил Пойкерт.       ПЗС или Программа Защиты Свидетелей, была внедрена в правоохранительные органы чуть ли не полвека назад. Свидетель, содействующий правосудию, как участник расследования играет крайне важную роль в решении одной из приоритетных задач уголовного процесса — установлении истины и восстановления картины происшествия. Защита свидетеля считается необходимой в связи с тем, что обвиняемый может либо попытаться избавиться от свидетеля, либо путём угроз заставить его отказаться от дачи показаний. По большому счету, программа существовала только на словах, потому что заниматься защитой свидетелей было слишком дорого и муторно, за исключением высокопоставленных должностных лиц в государственной машине. Простых же смертных скидывали на полицейских и патрульных. Организовывать защиту для хантера это вообще был какой-то нонсенс, но Пойкерт сразу понял, почему Розе подумал о программе — как предлог для организации слежки. — Выходит, письмо нам никак не помогло? И что теперь? Будем сидеть, блин, и ждать, когда Ренджи сам выйдет на радары?       Розе не ответил. Он на него вообще не глядел, а куда-то вглубь бара, где пара возле музыкального автомата бурно обсуждала выбор песни. Пойкерт попытался задать какой-то вопрос, но передумал и стал терпеливо ждать. — А если наёмных хантеров привлечь? — предложил, понизив голос. — Ну, понимаешь. Неофициально. Чтобы за ней следили.       Щелкнув языком, Розе мотнул головой. — Нет. Нельзя предугадать последствия. Они могут отпугнуть Ренджи, и эта девица… Я бы не стал с ней этим заниматься. — Почему?       Розе несколько мгновений смотрел на погасший экран планшета, потёр щетину на челюсти. — Я почти уверен, что за ней самой следят. — В каком это смысле? — Прямом. — он поморщился, — Пойкерт, ты пораскинь мозгами. У неё в Какине есть влияния и рычаги давления. Откуда-то они взялись. Я уверен, кто-то за ней приглядывает. Втихомолку, конечно, и ей об этом известно, вот и держит рот на замке. И эти связи с королевской семьей, с кланом Йонебаяши… Я спрашивал про приют, чтобы получить какие-нибудь подсказки о том, как они ее подобрали из Федерации. Или в Какине. Вопрос тогда в том, как она попала в Какин, когда и где была все это время… Пойкерт, давай отложим этот разговор на завтра. Я больше не хочу сегодня говорить ни о Ренджи, ни о Рике Исаги.       Розе взялся за планшет, зашёл на внутреннюю почту Ассоциации, куда Кандин сбросил ему видео убийства Нольте, из кафе и с площади Маритогрет. Последнее интересовало его больше всего.       15:18. Камера наружнего видеонаблюдения на площади, направленная на пятачок возле магазина «Дель Пар», снимает, как Финкс говорит с кем-то по телефону. Спустя минуту, расталкивая прохожих, он побежал к центру площади и исчезает из поле зрения камеры. Спустя шесть минут на записи с камеры у кофейни «Кофе Бюро» видно, как согнувшийся пополам Финкс харкает кровью себе под ноги, пока Нобунага, Фейтан, Мачи и Франклин обступили его со всех сторон. Их обтекает со всех сторон толпа людей, которые в панике бегут с площади, стремясь убраться подальше от Собора Святой Репарты и висящего на его стене трупа. Розе кликает мышью и останавливает видеозапись на той минуте, когда в поле обозрения попадает человек, чье поведение разительно отличается от остальных. Он стоит. Стоит в трех-четырех метрах от самых опасных преступников последнего десятилетия, но если замерить у него гальваническую реакцию кожи в момент, когда он сосредоточен на жертве, эта реакция будет ровно такой, как у тигра в горных прериях. Он хочет наброситься, но сдерживает себя, потому что вокруг сотни бегущих, мешающих охоте существ. У него слишком мало времени, а такие не любят суету и спешку — они должны быть с жертвой один на один, заманить её куда-то, где его никто не будет отвлекать.       Розе делает снимок с экрана и экспериментирует с контрастностью и резкостью до тех пор, пока не выбрал самый качественный, на его взгляд, вариант. Детали все равно размыты, но что-то разглядеть можно. Мужская куртка из мембранной ткани или аловы, демисезонная, тёмно-коричневая — в такой и на рыбалку, и на охоту, и для того, чтобы пуститься в бега. Штаны из того же материала, оба предмета одежды достаточно свободные и широкие, чтобы скрыть телосложение. Уличные камеры не лучшего качества — лучшие ставят на дорогах для фото- и видеофиксации, чтобы собирать штрафы с незадачливых водителей в государственную казну; на них можно увидеть даже модель телефона, по которому трендел за рулем нарушитель правил дорожного движения. На ногах — ботинки, на толстой подошве, тяжелые, размер на глаз не прикинешь; на голову надета кепка, сдвинута на лицо, одно слово — камуфляж, стать незаметным, слиться с толпой; он сделал все, чтобы скрыть фигуру, скрыть комплекцию, скрыть рост. С того ракурса, с какого снимает камера, не разглядеть, не ясно, белый или чёрный, но статистика показывает, что личностей, способных на преступления, среди белой расы встречается больше, чем среди прочих — этому есть свое объяснение в супремасизме. Он держит сумку на плече, достаточно крупную, чтобы втиснуть туда штурмовую винтовку, М-16 или SCAR-H. Конечно, ни о каком огнестреле нет и речи — от Мясника не будешь ждать настолько очевидную глупость. Что же ты мог нести в ней? Розе зацепился за мысль об оружии. Ну конечно, свой обвалочник «Вюстхоф», которым он выпустил Нольте кишки, а еще джутовую веревку, в которой тот летел с петлей на шее из окна собора, с органами Хирокадзу и Корэда, захваченными в шалле их хозяина в Лиллесанде…       В Лиллесанде…       Ну-ка, погодите. Если у Мясника был в сумке нож и веревка впридачу с почками, печенью и поджелудочной железой, то каким образом он провез её из Лиллесанда в Ирвинг через таможню?        Розе поглядел в стакан, потом одним глотком осушил. Из Лиллесанда до Ирвинга около семьсот пятидесяти километров. Крейсерская скорость для коммерческих дирижаблей оценивается в диапазоне ста — ста пятидесяти километров в час, выходит где-то часов пять, на машине — часов восемь. Самый быстрый способ— самолёт, чуть меньше часа. Мяснику нужно было добраться до Ирвинга по меньшей мере за час до Рёдана, чтобы все подготовить и найти Финкса, а потому у него был только один выбор — по воздуху. Но на рейсы что на дирижабль, что на самолёт, любой пассажир вынужден проходить через таможню. Частных рейсов в ту ночь не было. Знал кого-то на пограничном контроле? Розе открыл на планшете почту и увидел, что Нунан прислал ему записи с камер наблюдения из Управления дорожного транспорта Лиллесанда, данные рейсов из аэропорта Кёппен в ту ночь со списком пассажиров. Рейсов оказалось всего три, включая ещё один, который должен был долететь до Йоркшина, но совершил экстренную посадку в Ирвинге из-за погодных условий.       Он взялся за мобильный, лежащий на краю стола: — Мадлина, это Розе. У меня к тебе просьба. — Я слушаю тебя.       Он краем глаза заметил, что бармен-студент глядит в сторону их кабинки; Розе поймал его взгляд и поднял два пальца — повтори. — Я же тебя не разбудил? Ещё не запомнил, что между Какином и Сагельтой десять часовых поясов. — Сейчас одиннадцать утра, так что я вся во внимании, дорогой мой. — На фоне слышится музыка. Розе пытается угадать по мотиву мелодию. А, точно, «Раммштайн». Похоже на «Mein Teil».  Да, точно, «Mein Teil». В ней поется про каннибала Армина Майвеса, который убил и съел своего сексуального партнёра. Господи боже, Мади… — Собери с Нунаном команду, столько, сколько нужно. Прогоните по всем базам паспортные данные пассажиров каждого рейса из Лиллесанда в Ирвинг в ночь с третьего на четвертое апреля из аэропорта Кёппен, и ещё тот, что должен был лететь в Йоркшин, но совершил посадку в Ирвинге в десять утра из-за непогоды. Потом пусть обзвонят каждого из них, если не ответят на звонки — едут к ним домой. — Домой? Ты серьезно? — Серьезнее некуда. Домашний адрес указывается при бронировании билетов. — Только если оформлена страховка. — заметила Мадлина; он слышал, как шуршит ручка по бумаге, — Это не проблема, сказала чисто так, к сведению. Для расширения кругозора. — Ну спасибо. Если заметите что-то странное, сразу звоните мне. — Получается, нам надо обзвонить около четырехсот с лишним пассажиров. — Я рад, что ты умеешь считать, Мадлина. — говорит он вовсе не язвительно… ну, только если чуть-чуть. — Тц, что ты за гадость, Рози. Я хотела добавить, что это в самом скором раскладе займет около недели. Порядок? — Если управитесь до пятницы, с меня ящик «Гиннес». — Лучше бы отдал наличкой, но если поговоришь с мастодонтом насчёт премии, то замётано. — Идёт.       Когда Розе сбросил звонок и подошел к бару забрать заказ, то вдруг его посетила мысль — а откуда этот маньяк мог знать, что Финкс будет в Ирвинге? И что вообще он там делал?       Вернувшись обратно, он глотнул виски и продолжал размышлять, покусывая кончик карандаша. — Ты как, братан? — вторгся в его раздумья Пойкерт — тот сидел, развалившись на диване, и не сводил с него глаз. — Чего? — У него раскалывалась голова; Пойкерт заметил, что его глаза покраснели, и вообще он выглядит странно. — Спрашиваю, как ты? — Нормально. — Что-то не очень похоже. — Я вполне работоспособен. — А я не о работоспособности спрашивал. — Пойкерт, чего тебе надо? — со вздохом сказал Розе. — Не знаю, наверное, вычислить, какова вероятность того, что через пару-тройку часов мне придется тащить тебя на себе в номер после того, как ты захандришь и высосешь бутылку виски. — с кивком на стакан, поскреб отросшую щетину. — А ещё, что мне надо будет утром искать аптеку, чтоб купить тебе пачку «Алка-зельтцер».       Розе поднял на него взгляд. Пауза была такой, словно они в пьесе в каком-то камерном театре, и он, актёр, позабывший свою реплику, пытался вспомнить, что ему говорить. — Это правда? — нарушил затянувшуюся паузу Пойкерт. — Ну, про Лизу и… э-эм… — Моего сына зовут Уилли, а не «Сам-Знаешь-Кто». — «Звали» — напомнил себе Розе, вспомнив слова психотерапевта в одну тех встреч, которые он, к сожалению, посещал года три, а то и четыре назад. «Употребляя имя близкого человека в прошедшем времени, вы не отвергаете память о нём, но осознаете, что его больше нет — это помогает принятию горя». Не сказать, чтобы эти встречи, где его мозги препаривали в попытках выяснить, что мешает ему отгоревать по сыну, были для него откровенной пыткой, но удовольствия в них было мало, как и пользы, и всё же Розе прилежно ходил, иначе Дитер не подпустил бы его к Лизе. В конечном счёте, где-то полгода спустя, вернувшись домой после очередной встречи, он внезапно осознал, что просто отваливает кучу денег за то, чтобы раз в неделю посидеть на чужом диване. Та встреча стала последней. — Слушай, с тех пор, как мы ушли из «Клермон», ты сам не свой. По-моему, тебе нужно снять напряжение. — «Снять напряжение»? — переспросил Розе. — Открыть рот и сказать что-нибудь, что надо бы сказать, но не говоришь, потому что держишь в себе. Знаю, ты, мужик, нюни не распускаешь, «меньше слов — больше дела» и всё такое, но мне-то можешь выговориться. — «Выговориться»? — повторяет Розе, как попугай, только потому что был слишком удивлен. — Зачем?       Пойкерт жмет плечами. — Хочешь квасить — пожалуйста. Дело твоё.       Одно из главных достоинств Пойкерта, помимо неочевидного профессионализма, за которое Розе его всего ценил — ненавязчивость. Впрочем, этим качеством обладает каждый второй в их профессиональной сфере — та учит держать всё в себе. Они годами вынуждены молчать о том, что видят и с чем сталкиваются на своей работе ежедневно, и не иметь возможности поделиться переживаниями с близкими людьми, что дает свои гнилые плоды. Зачастую им приходится настолько глубоко вовлекаться в жизни преступников и их жертв, что ни у кого из них не оставалось ни сил, ни желания вмешиваться в жизни друг друга. Однако Пойкерт смотрел на него выжидательно — не чая особо надежды, но выжидательно. — Не уверен, что это именно то, что мне надо. — Понял, старик. «Алка-зельтцер» тебе с утра подогнать.       Несколько секунд Розе таращится из-под набрякших в стакан, затем переводит взгляд на папку толщиной четыре дюйма с делом Ренджи. Обычно работа его отвлекала. Он любил само это слово — «работа». Оно означало конкретное и немедленное задание, оно как бы очищало голову, приводило мысли в порядок. Обычно так и происходило. Обычно. Но не сейчас. — Гм…       Розе потребовались усилия чтобы заставить голосовые связки разомкнуться, и ещё больше на то, чтобы вытолкнуть из себя слова. Но две порции двойных виски сделали свое дело. И он начал говорить. Не зная, зачем ему это нужно. Он просто говорил, стараясь не смотреть напарнику в глаза. — Мы… У нас с Лиз долгое время не получалось завести ребёнка. Почти десять лет. Шесть выкидышей подряд и ещё две замершие беременности. Один ребёнок родился мертвым раньше срока. Очевидных проблем со здоровьем ни у неё, ни у меня не было. Мы перепробовали всё что было доступно, от гормонов до ЭКО. Врачи разводили руками и говорили, всё, мол, из-за работы, из-за хронического стресса, её организм не готов вынашивать ребёнка в тех условиях, что мы живем, и дает об этом знать... Лиза в то время работала оперативником в полиции Йоркшина, а я только получил должность следователя в убойном отделе по особо тяжким — нервы и там, и там треплют порядочно. Мы не хотели в это верить, но после того, как ребёнок умер на четырнадцатой неделе, решили прислушаться. Лизе посоветовали снизить нагрузку и перевестись на офисную работу. Она подала резюме на вакансию в офис окружного прокурора, и её взяли. Через полтора года родился Уилли.       Они оба были не в меру настойчивыми, и, возможно, именно их настойчивость сыграла свою роль. Врачи уговаривали их прекратить попытки, но они отказались. Лиза даже не рассчитывала, что Уилли выживет — Уилли появился раньше времени, на восьмом месяце, и сразу после родов его увезли в отделение неонатологии, чтобы выходить. Первые дни после родов они его даже не называли его никак — готовили себя в тому, что в девятый раз их ждет сокрушительное поражение. Лишь спустя неделю, когда медсестра принесла завернутого в пеленки младенца — розовенького, сердитого и вполне здоровенького — поняли, что Уилли будет жить. Они не могли поверить своему счастью, когда наконец привезли их домой — переглянувшись над кроваткой, они оба разрыдались, как дети малые.       Ему никогда не казалось, что любовь к ребёнку выше, осмысленнее, значительнее, чем любая другая, и все же она особенная, потому что в её основе не физическое влечение, не разум, не доверие, а страх. После рождения Уилли, он осознал, что хоть и был полицейским, и к тридцати годам всякого успел в жизни навидаться, но доселе он не знал настоящего страха — с появлением сына весь мир превратился в вереницу опасностей, поджидающих на каждом углу это маленькое, слабое, беспомощное существо, которое без него и Лиз пропадет. Все чувства, которые он испытывал с той минуты, когда в роддоме взял сына на руки до тех пор, пока не положил его в гроб, были окрашены страхом.       А страх был всегда. Как и все долгожданные и выстраданные дети, Уилли рос залюбленным ребёнком, ребенком, которого опекают сверх меры — первый год они с Лизой тряслись над сыном не в меру, обращаясь с ним бережнее некуда, словно тот был хрупкой фарфоровой чашечкой, которая при любой неосторожности, любой оплошности с их стороны может разбиться. Номер педиатра из ближайшей больницы у них был на быстром наборе, радионяни по всему дому, камера видеонаблюдения в детской, десятки тысяч дзени тратились на гиполлергенные, самые качественные, баснословно дорогие игрушки, одежду, смеси, присыпки, соски, пустышки. Они вызывали осуждение даже у самых опекающих и тревожных родителей, но он понял это, когда Уилли исполнилось полгода.       В шесть месяцев у него начались колики, и они с Лиз месяц не спали сутки напролёт, качая днём и ночью хнычущего от боли сына, передавая его друг другу из рук в руки по очереди, чтобы каждый из них мог хоть немного поспать. Не успокаивали его ни игрушки, ни массаж, ни мили кругов по коридору и примерно тысячу раз спетая «Спи, моя радость, усни». Для него эти дни были наполнены стрессом не только из-за хронического недосыпа, но и психоза от не покидавших ни на секунду его мозг навязчивых мыслей, что Уилли чем-то болен, что с ним происходит что-то гораздо серьезнее, чем колики. Его плач был монотонным, ужасающим, сводящим с ума. Его мозг — неуправляемый от бессонницы — размышлял о завороте кишок, о непроходимости, о раке кишечника, и твердил себе, что он спятил. С младенцами не случается рак… ведь так? Или случается? А что если малыш каким-то образом проглотил гвоздь, и тот застрял где-то у него в животе? Это глупо, они пользовались подгузниками «Хаггис», никаких гвоздей даже близко к Уилли не лежало. Ну не может ребёнок столько времени заходиться воплями из-за каких-то колик! Пока он качал Уилли на руках, игнорируя болезненные прострелы в пояснице, воображение рисовало ему до жути ясную картину: скорбящие вокруг маленькой могилы, гробик, еще того меньше... В конце концов, испуг Розе не раз заставлял его везти сына в приемное отделение ближайшей больницы, где УЗИ и рентген неизменно показывали, что в горле или желудке нет инородных тел, повреждений кишечника тоже нет, что он ничем не болен и со здоровьем у сына полный порядок. Иными словами, он просто никак не мог заткнуться из-за болючих колик.       Потом Уилли научился ходить, и он до одури боялся, что тот поскользнется и расшибет голову об угол кроватки или свернет себе шею, упав с дивана. Спустя несколько недель он поменял всю мебель в доме, закупился мягкими чехлами и застелил коврами полы, которые они с Лизой замучились пылесосить. Когда сыну пришло время идти в детский сад, он зашил радионяню в его любимую игрушку, плюшевую улитку Джо, которую он всюду таскал с собой. Тут Лиз впервые покрутила пальцем у виска со словами, что у него, мол, рвет кукушечку. В четыре года, когда у него начались, в общем-то, безобидные тики, он на протяжении полугода каждую неделю таскал его в клинику на прием к детскому неврологу. Уилли было всё равно, что папа водит его к какой-то тётеньке в белом халате с молоточком — в этом возрасте дети принимают как должное все, что делают взрослые. Если б сын увидел, как мама с папой ходят по потолку, стреляя лазером из пальцев, то и глазом бы не моргнул. Водил он его до тех пор, пока после неизвестно какого по счёту приема врач не посмотрела на него, как на слабоумного, и не сказала:       «Послушайте, папаша, отстаньте вы уже от ребёнка. А вот вам бы голову не мешало подлечить».       Он тогда не нашелся с ответом. Что ему было ответить, если у них дома лежал реанимационный набор для экстренной помощи, которым они с женой понятие не имели, как пользоваться, но им было просто спокойнее от того факта, что у них он есть? Только когда Уилли исполнилось пять, в какой-то день, вернувшись с работы, он зашёл к нему в комнату и увидев, как мальчуган, распластавшись на кровати звездой в пижаме с Губкой Бобом, сладко посапывает во сне, пуская слюни на подушку, в груди у него разжался кулак. Розе сел возле кровати на корточки, выдохнул и подумал — всё. Всё. Никуда он от них не денется.       Откуда ему было знать, что их всё еще ждёт впереди? — Когда я приехал и увидел трупы полицейских и отца Лизы, я сразу понял, чем все кончится. — голос у него уже заплетался. — Не верил в это, но знал. На столе на кухне лежала карта с отметкой, чтобы я знал, куда он его увёз. Это Каллавей, район на севере, в котором какое-то время назад строились жилые комплексы, но во время кризиса строительная компания, финансировавшая проект, обанкротилась. С тех пор недостроенные дома стояли заброшенные, и в них нашло себе убежище всякое городское отребье — наркоманы, мелкие воры, психи, вандалы. Конечно, кто-то из них мог захотеть ограбить дом. Но увидев полицейских, они бы тут же сбежали. Если бы полицейские их не остановили, то вряд ли они стали бы забирать ребёнка. Зачем? Это просто бессмысленно. Ради выкупа? Отец Лизы жил в обычном спальном районе. И уж тем более оставлять свои координаты. Но стоило мне подумать о Лизе, как все сразу встало на места, и я догадался, что это они. Что это наказание. За защиту проклятого прокурора. Когда я нашел их в одном из тех заброшенных домов, тот сказал, что я могу забрать только одного — его или её. Уилли был… Он бы не выжил. У него не было ни шанса. С его травмами он ни за что не выкарабкался бы. Даже взрослый бы не выжил. Я сразу это понял, когда увидел его, поэтому, как только он дал знак, я подхватил Лизу.       Он не помнил, как очутился на улице. Все подлетают к ним — копы, детективы, врачи со «скорой» — в здание сразу хлынул спецназ. Лиза билась у него в руках, рвала на себе волосы и кричала без остановки: «Ты спас не того! Ты спас не того!», пока он держал её безумной хваткой. В этих криках была предсмертная боль их ребёнка, её собственная боль. Она молотила его, вырываясь из рук, вопила, пока её голосовые связки не надорвались и крики не перешли в хриплый лай.        Розе убеждал себя, что в тот день принял верное решение, что его было уже не спасти. Тут следовало добавить: «Но не прошло и дня, чтобы я пожалел об этом», но это было бы неправдой. Не жалел. Не потому, что не любил сына, или Лиза была ему дороже. Всему виной рассудочность — он вытащил её, потому что даже в те кошмарные минуты, которые сейчас казались ему страшным сном, понимал, что Уилли обречен, и если он выберет его, то потеряет их обоих.       Поминальная служба прошла в церкви Святого Патрика, и даже в своем омертвевшем состоянии он видел всех, кто пришел — их родителей, друзей, коллег, и друзей Уилли, которые уже учились в первом классе, и их родителей. После его смерти, когда страх за сына исчез, в глубине души он испытал извращенное удовлетворение, что его многолетние страхи оказались небеспочвенны. В глубине души он ждал, что Уилли рано или поздно покинет юдоль земную — его погибшие братья и сестры посеяли в нём это ожидание, какая-то его часть будто заранее смирилась с тем, что и этот ребенок пробудет с ними недолго.       Потом все полетело в бездну. Его родители пробыли с ним какое-то время, после чего уехали домой в Бойсе. Ещё через неделю он вернулся к работе, и посвятил себя поискам Гёней Рёдан. Лиза на работу не вернулась. Долгие месяцы она почти не разговаривала. Возвращаясь домой, он видел Лизу, свернувшуюся клубочком на диване, Лизу, уставившуюся в стену, Лизу, которая никогда не заговаривала с ним первой. Когда он думал о жене, у него сводило живот от возвращения в дом, где его не ждут. Он не мог даже прикоснуться к ней, отчасти от несправедливого, но неотступного стыда, что провалился как муж, и как отец. Но ведь они не пасуют перед трудностями. Они все преодолеют. И поэтому, спустя восемь месяцев после того, как Уилли не стало, когда они в очередной вечер сидели по углам дивана в гостиной, он попробовал заговорить о том, не завести ли им еще одного ребёнка.       Чудовищная ошибка. Каким надо было быль ослом, чтобы предложить ещё раз попытаться. У него, наверное, случилось помрачение сознания. Закончился этот разговор ужасно — это была самая жуткая ссора за все годы их брака. Услышав о ребенке, его отстраненная от всего со дня похорон, погруженная в горе жена вздрогнула и повернула к нему голову — её невидящий взгляд, в котором секунду назад не было и проблеска внимания, впился в него с бледного лица со жгучей злобой. В мгновение ока она превратилась в клубок ненависти — впервые Розе увидел, как Лиза вышла из себя: крики, ругань, оскорбления, обвинения, разборки всех его промахов, всех разочарований, всех ошибок за все годы. Яд лился без остановки. То ли из-за изнеможения, то ли из-за бессилия, прикусить язык у него не вышло, и в итоге словесная перепалка превратилась в настоящую свару. Розе знал, что ему следовало заткнуться и выслушать всё молча от начала до конца, а после проглотить, как горькую пилюлю, потому что его жена была явно не в себе и не понимала, что творит. Но вместо этого он совершает фатальную ошибку, выпалив, что если бы не её упрямство и нежелание уйти со службы, у неё не было бы столько выкидышей: твоя, мол, вина, дорогая, что всё наши дети рождались на свет мёртвыми, работа, видать, была важнее.       Поняв, что натворил, он тут же начал просить прощения, но Лиза, побелев, подскочив к нему, с размаху влепила ему пощечину и толкнула так, что он влетел головой в кухонный шкаф. От боли у него полетели искры из глаза, и несколько секунд он ничего не видел.       Они оба тяжело дышали. Лиза держалась левой рукой за плечо правой, раскрыв рот, и глядела на него сверху вниз в ужасе. — Согласен, заслужил, — просипел Розе, потирая затылок, не зная толком, как и реагировать на то, что произошло. Было скорее… неожиданно, чем больно. До этого у них случались мелкие склоки — его жена всегда была вспыльчивой и за словом в карман не лезла, но чтобы рукоприкладство? Это звучит невероятно. Это звучит, можно сказать, смешно. — О Боже… — Лиза, схватившись за столешницу, покачнулась, и, словно не удержавшись на ногах, села на пол, будто у неё отказали ноги; — Боже мой, прости, прости!        Закрыв лицо руками, Лиза разрыдалась. Он опустился рядом на колени, сгреб её в охапку, прижал к себе и стал утешать. Уткнувшись ему в ухо, она захлебывалась и тряслась в рыданиях. Было уже не важно, что она сделала. А проснувшись утром, он осознал две вещи: детей у них не будет. Никогда. На самом деле, он даже не хотел никакого ребёнка. Их брак и так трещал по швам, а если у Лизы снова случится выкидыш, то это будет конец. После смерти Уилли все изменилось. Ко всему прочему, он чувствовал, что не готов снова стать отцом. У него было две племянницы, но проводя время с ними он не мог себя заставить эмоционально вовлекаться. Однажды одна из девочек упала с игровой горки — пришлось везти её в больницу, накладывать швы. Сидя в кабинете, Розе смотрел, как врач накладывал младшей племяннице швы, а сам только и думал о швах, которые пришлось наложить Кейми, чтобы подготовить тело для похорон.       Первый раз Лиза попыталась покончить с собой накануне годовщины смерти Уилли. То была субботу, в воскресенье с утра должны были приехать Дитер с женой, их родители, после чего они все собирались идти в церковь на поминальную службу. Костюм был отложен, но он никак не мог найти пару чёрных туфель. Отчасти из-за переутомления, но в большей степени из-за тревоги за то, как пройдет завтрашний день, черные туфли к костюму превратились для него практически в наваждение. Он категорически не хотел надевать никакие другие, кроме чёрных, и решив, что без черных туфель никак не обойтись, бросился на улицу. Кое-как он отыскал открытый обувной магазин, и взял первую попавшуюся пару. Домой он шел еще более измученным, но с подходящей парой туфель. Вернувшись, он вышел из прихожей, повернулся и увидел, что лестница на чердак спущена. В животе заворочался липкий ком. Он понял все одним махом. Даже не стал окликать Лизу — бросился к лестнице и вверх по ступеням, сломя голову. Только после того, как приехала неотложка, до него дошло, что если бы пришел хотя бы на минуту позже, то не успел бы вытащить её из петли.       Он думал, что это был нервный срыв, крик о помощи, депрессия — да всё что угодно, но не то, что его жена действительно хотела покончить с собой. Но не прошло и месяца, как она заперлась в ванной и проглотила тридцать таблеток сероквеля. После той попытки на чердаке он потащил её к психиатру, который выписал таблетки. Он прятал их и лично выдавал жене по расписанию, потому как тот настрого запретил держать лекарства на виду. Но ей все-таки удалось добраться до них. Врачи реанимации больницы, куда отвезли Лизу после того, как он вызвал «скорую», постарались подготовить их к её смерти и сказали, что даже если она выживет, то, скорее всего, останется овощем.       Лиза пролежала в коме неделю. Правила отделения реанимации и интенсивной терапии позволяли навещать больных только членам семьи. В конце-концов она пришла в себя, но очень скоро стало понятно, что от головы у жены ничего не осталось: она не узнавала родителей, не узнавала ни его, ни брата, ни друзей — никого.       Прошло пять лет, но он не состоялся ни как тот, кто сумел отыскать и посадить Куроро Люцифера и его шайку за решетку, ни спасти жену, ни примириться с самим собой. Три страйк-аута подряд — бейсболисты называют это «Золотым сомбреро». За эти годы он перепробовал всякое, но его прежняя Лиза куда-то ускользала вместе с восемнадцатью годами их брака. По совету врачей он согласился поместить её в психиатрический центр. Не только из-за того, что ей было необходимо профессиональное лечение и постоянное наблюдение, а ещё потому что до смерти боялся, что она снова попытается покончить с собой, и в следующий раз он уже не успеет вытащить ее с того света.       Пойкерт молчит, и Розе тоже молчит, таращась на свое обручальное кольцо. В такие моменты на него наваливалась всеобъемлющая, всепоглощающая тоска. Он чувствует, что ещё немного, и потеряет терпение. Он устроил, чтобы у Лизы было самое лучшее лечение, какое только возможно, самые лучшие условия, чтобы с ней работали самые квалифицированные врачи. Но ничего не менялось, ни на йоту не сдвинулось с мертвой точки за столько лет. Всё было без толку. Они обращались к разным специалистам, и весь этот процесс был таким утомительным и таким бесполезным — до знакомства с врачами, Розе понятие не имел, что можно сказать «понятие не имею» столькими способами. У него опускались руки, а мозгоправы были горазды только болтать о душевной травме и тяжести проблем его жены с головой — лучше бы они нашли способ, как ей излечиться от этих долбанных проблем. Что это за хрень? Он и так держится как может. Он понимал, что Лиза не виновата в том, что не выдержала того, что произошло с Уилли, что её «помутнение» — защитная реакция, что нельзя, как приговаривали врачи, на неё давить, иначе она может замкнуться в себе, застыть навсегда, чтобы уйти от этой боли. Но порой он злился на неё за то, что она не смогла пережить смерть их сына. Розе никогда не говорил этого вслух, никому — эти мысли заставляли его чувствовать себя конченной мразью, винящим жену в слабости. За этим всегда следовал сеанс самобичевания, после которого он заводился и впадал в иступленный гнев и обиду. Он готов был примириться со смертью сына, даже забыть о растреклятых Гёней Рёдан, лишь бы человек, без которого он дышать не мог, стал прежним. Неужели он многого просил?        Пойкерт все глядел на него, видно, не зная, что сказать. — Слушай, ты же всё для неё делаешь. Стараешься как можешь. — А толку-то нихуя нет.        Эти слова звучат как рефрен. Ему потребовалось на весь рассказ минут пять, всего-навсего. Поразительно, удивился Розе, как легко все его беды, все пинки от судьбы-злодейки укладываются в краткое резюме. — Эй? — проговорил Пойкерт и протянул руку к его плечу, но он отдернулся. Голова повернута в сторону, руки скрещены на груди, остекленевший взгляд. — Прости. Ерунда, — ответил Розе. — Минутная слабость. — Веки тяжелеют, речь не совсем разборчива. Он хорошо выпил, ещё стаканчик, и будет совсем пьяный. — Пойду покурю. — Я закажу ещё порцию. Накатишь? — Нет. Хватит с меня на сегодня.        Но, конечно же, своим словам он не внял: вернувшись в номер, он нашел в мини-баре бутылку бурбона, пошел на балкон и прикончил её, отхлебывая снова и снова из горлышка, тщетно пытаясь отключить голову.       Последнее, что Розе помнил, когда вылакал бутылку до дна — как сидел на кровати, пытаясь раздеться, и чувствовал себя просто ужасно. На прикроватной тумбочке стояла свадебная фотография. Он таскал эту фотографию с собой в каждую командировку и ставил возле кровати, чтобы напоминать себе, что прошлое — не сон. Улыбка в тридцать два зуба приклеилась к лицу, руки обнимают жену за талию. Волосы Лизы завиты и распушены, свадебная вуаль развевается за спиной. Торжественная часть прошла на озере Рейке в штате Шайло. После вспышки фотокамеры, Лиза развернулась и с жадностью потянулась к нему, как ребенок, которому разрешили взять из вазочки конфету, чтобы поцеловать — синие глаза сияют, ресницы сцепляются с его, дыхание согревает ему губу под носом, её теплые губы прижимаются к его. Ещё вчера фотография его успокаивала, но сегодня, впервые за все время, ему захотелось затолкать поглубже в чемодан. Он видеть её не мог.       Из него вырвался полувздох-полустон, похожий на всхлип, как у собаки, которой прижали хвост.       «Кем вы могли бы стать, если бы вас не удерживала Лиза? Представьте, что и её у вас отняли. Кем бы вы были без неё? Во что бы вы превратились без неё?».       Это суровая правда, резкая, как вкус виски. Не надо было ей так говорить. Всю ночь он все думал и думал над её словами. Не мог остановиться.