Глава двадцать девятая. Смотри.

«Надеюсь, вы ничего не имеете против злости, инженер? Я считаю, что она — самое блестящее оружие разума против сил мрака и безобразия».

«Волшебная гора», Томас Манн.

      Выждав, когда Розе Паскаль со своим напарником уйдут из ресторана, Сенрицу оставила возле тарелки восемьсот дзени за нетронутый рис с обжаренными овощами, побежала вниз по лестнице, перепрыгивая ступеньки, к гардеробу. Гардеробщик взял номерок, неспешно отыскал среди кучи верхней одежды её пальто, снял с вешалки и собирался помочь надеть, но Сенрицу выхватила его из его рук, подлетела к вращающейся двери, взялась за ручку — и остановилась, загнанно дыша:        Исаги и принц Церидних стояли на улице возле входа в ресторан. Исаги стоит к нему полубоком — сгорбленная фигура, голова опущена, спрятала руки в карманы пальто. Сенрицу было видно их отсюда, через прозрачное стекло, также отчётливо, как ей слышно то, о чем они говорят. — …а ты мне соврала. Сказала, что у тебя встреча по работе. Этот нюхач из Ассоциации и есть твой «деловой партнер»? — Что-то вроде того. — «Вроде того?» — передразнил он её, — Да брось ты. И что он от тебя хотел? — Разузнать что-нибудь о Ренджи, разумеется. — сказала Исаги. — То, что Ассоциация Хантеров захочет со мной пообщаться, было вопросом времени. Вот время и настало. — Это я понял. — щелкнув серебряной зажигалкой, он прикурил и выпустил в сторону струйку дыма. — Но что ищейка хотел от тебя? Ты же знаешь о том, где он, не больше других. Или я не прав? — На днях в Серенгети нашли какое-то письмо, которое написал Ренджи, и господин Паскаль решил, что со дня на день он нагрянет ко мне на порог. — Какое ещё письмо? — Никакое. Ерунда. — Если оно было так, Рики, этот клерк из Ассоциации в потасканном костюме не прилетел бы к тебе в такую даль. Не удосужился одеться во что-нибудь поприличнее, как-будто никогда не бывал в ресторане. Или легавые просто не знают, что такое дресс-код? — Не веди себя, как сноб.       Церидних стоял, оскорбленный в своих лучших чувствах, но затем рассмеялся. — О, прости! Я что, обидел твоего нового лучшего друга? — он самоуничижительно улыбнулся, на щеках мелькнули ямочки. — Как думаешь, я ему понравился? — Не знаю, Цери, но ты весьма искусен в создании ложного первого впечатления. — Теперь этот сыщик будет под тебя копать? — Будет. — Ты этим, я вижу, не сильно обеспокоена. — А есть повод? — Это ты меня спрашиваешь? Сама мне скажи.        Затянувшись, Церидних поглядел на неё, сощурив глаза. Потом покачал головой, прицокнув языком. — Я говорил, что ты в последнее время сама не своя? Помню, говорил. Кстати, с тех пор, твой опальный родственничек вышел в тираж. Даже мать это заметила. — Всего лишь неурядица, которую я скоро утрясу. У Её Величества нет поводов для волнения, и у тебя тоже не должно быть. — благоразумно отозвалась Исаги, не поворачиваясь к нему. — Ты так говоришь, потому что не хочешь обсуждать со мной своего восставшего из мертвых дядюшку или потому что теперь работаешь на мою мать?       Спрятав руки в карманы пальто, Исаги, косит взгляд на своего собеседника и усмехается. Эта хищная харизма, холодная уверенность… Сенрицу сглотнула. — Ты все никак не можешь успокоиться, Цери. Неужели тебя так бесит, что теперь моя жизнь сосредоточена вокруг выполнения её желаний и распоряжений, а не твоих? — Признаюсь, мне нравилось быть у тебя под крылом, но меня бесит вовсе не это, а то, что ты скрытничаешь. У нас ведь с тобой не такие отношения, Рики. У меня уже начинают закрадываться мысли, что ты меня избегаешь. А то, что моя мать возьмет тебя в оборот, следовало ожидать. Бьюсь об заклад, она давно это планировала, и выбрала для этого самое подходящее время, ведь скоро мы все погрузимся на Чёрного кита. — сказал Церидних, затягиваясь сигаретой. Его голос был текучим, как мёд из улья. — Ты нравишься ей. Говорит, напоминаешь её саму в молодости. Разве что за исключением неистового желания выйти замуж за короля, желания править и продолжить династию королей. — Ясно. — Ещё не передумала? — Мне казалось, мы с тобой закрыли тему. — Временно отложили, потому что ты куда-то опять спешила. Последнее время ты постоянно куда-то бежишь-спешишь, как савраска... — Ну хватит тебе ворчать. У тебя и своих дел должно быть достаточно, и тебе бы, Церидних, не мешало сосредоточиться на них — отплытие на Континент не за горами, как ты сам верно подметил. — Всё равно я знаю, чем всё кончится. — Ты что же, предвидишь будущее? — Мне и не нужно его предвидеть. — выпустив дым уголком рта, тот растягивает губы в улыбке, говорящей сама за себя. — Я строю планы с человеком, который поможет мне его соткать. — А ты никогда не слышал о присказке: «Если хочешь рассмешить Бога, не рассказывай ему о своих планах»? — глядя перед собой, сказала Исаги. — Не давай ему поводов для смеха — божественный юмор ещё никому не понравился, поверь мне. Если не веришь, вспомни, где оказался Гирей.        Скользнув по ней стеклянно-зелеными глазами, Церидних изгибает бровь и смеется. — Что ж, быть может, ты и права. Не хотел говорить, Рики, но у тебя какой-то потрепанный вид. Эти круги под глазами тебе не идут. Ты как?       Она покрутила туда-сюда ладонью: comme ci, comme çа. — Правда? — Правда. И хватит приставать ко мне с расспросами о моем самочувствие, как окаа-сан. — Я, между прочим, переживаю за тебя. Да, я переживаю! — настоял он, когда Исаги посмотрела на него с усмешкой и подняв брови. — Как насчёт вместе рвануть куда-нибудь, м? Что ты думаешь о Немуро? — Ничего о нем я не думаю. — Ну что ты. Может, махнем туда на выходные? Восхитительные виды: горы, лес, чистый воздух… Помнишь, как мы с тобой прошлом году ездили в Малый дворец вместе с Шиотой? Что, прошли счастливые денечки? Не вернуть их больше? — он повел рукой широким, театральным жестом, — Неужели ты не хранишь в сердце эти воспоминания? — У меня нет на это вре…       Но тут Исаги обрывает себя на полуслове, замолкая. Несколько снежинок, покружившись, опустились на волосы, кожу. Сенрицу слышит её сердцебиение и понимает, что что-то ворвалось в её мысли, причём так внезапно, что у неё чуть заметно дернулась голова. Её непонимающий взгляд заблуждал перед собой, после чего Исаги до предела выворачивает свою длинную шею к вращающимся дверям, через которые гости входили и выходили из ресторана — так гиена поворачивает морду в сторону стада, выискивая слабую добычу. И смотрит прямо туда, где стоит Сенрицу. Она никак не могла видеть её, но взгляд у неё был такой, будто она смотрела ей прямо в глаза.       Сенрицу отскакивает в сторону, в статую льва из цельного камня, и врезается об него головой — удар чуть не вышибает из неё дух. На какое-то головокружительное мгновение, пока её затылок пульсировал от боли, она пребывала в уверенности, что несмотря на зецу, Исаги всё-таки почуяла её ауру. Но спустя несколько мгновений по замедляющемуся пульсу понимает, что нет. — Что такое? — сделав последнюю затяжку, Церидних отщелкнул от себя окурок. — Кого-то увидела? — Нет…— отозвалась Исаги после незначительной паузы, но взгляд отводит от окна не сразу. — Нет. Никого.       К тротуару почти бесшумно подкатил огромный «Мерседес-Майбах», темно-синий с серебристой отделкой. Рядом тут же появился швейцар, готовый распахнуть дверцу, но со стороны водительского сидения вышел мужчина, одетый в строгий костюм, белую рубашку с галстуком, туфли на плоской подошве. Невзрачная, чопорная внешность — круглые глазки, как пуговки, длинный нос, гладкие волосы уложены в прическу, напоминающую шлем. — А-а, Марк! — принц, повернувшись к мужчине, заговорил с преувеличенным недовольством: — Ты с какого спутника Нептуна к нам ехал? На улице холод собачий, мы тут кости проморозили, пока тебя ждали. — Прошу прощения, Ваше Высочество, Исаги-сама. Пришлось объезжать пробку в конце улицы через соседний квартал… — Ладно-ладно, не важно. Отвези-ка нас в Ичигая. — Езжай без меня. Мне нужно закончить одно дело. — Похерь свое дело. У тебя уважительная причина — ты проводишь время со мной. — отмахивается Церидних. — Марк, заскочим по дороге в «Бато», мне отложили бутылочку «Петрюс». Откупорим, хорошенько клюкнем, предадимся целебной меланхолии… — он идёт к машине, но на полпути останавливается, когда замечает, что Исаги за ним не идёт. Разворачивается. Поднимает бровь: — Ну что еще? — в голосе отчетливо слышатся нотки раздражения. — Мне надо разобраться с ним до завтра.       В ответ на это у него поднимаются брови, на лице — физиономия, выражающая недовольство. — Да ты издеваешься надо мной? — очерченный рот кривится. Сенрицу показалось, он говорит, стиснув зубы. — Рика, что за хренотень происходит? Я думал, мы поужинаем, а теперь ты опять занята? Куда на этот раз тебе надо сматываться? — Прости, но, боюсь, оно не терпит отлагательств. Не обижаться не прошу, хотя бы проявить понимание. Её Величество не оценит, что вместо выполнения своих обязанностей я предпочла бездельничать с тобой. — Исаги умокла, а когда заговорила вновь, тембр её голоса изменился — стал ниже, теплее. Сенрицу никогда раньше не слышала от Исаги голоса, звучавшего на этой волне. — Цери, послушай-ка. Завтра я буду во дворце к семи, после оперы сходим на ужин. Где захочешь. Выберешь куда. Договорились? — и добавляет, — И, к сведению, поручение тебя касается. — Неужели? — Представь себе.       Тот глядит на неё сверху вниз, не отрываясь, со скептичным, казалось по виду, настроем, но Сенрицу слышит, как фон его настроения меняется — ответ его устраивает, не в полной мере, но этого достаточно, чтобы поумерить раздражение. Этот мужчина любит, чтобы мир вертелся вокруг него. — Ладно, так уж и быть, — коснувшись её лица, Церидних, усмехнувшись, проводит пальцем вдоль шрама — что-то интимное было в этом простом жесте. За ними виднелся освещенный храм Аой-дзи на вершине Натимисэ-дори, повиснув в вечернем небе, как капля лунного света. Стоя близко друг к другу, со стороны они производили впечатления то ли сообщников, то ли любовников. — На этот раз. — Ну всё. Прошу тебя. — её взгляд перемещается на мужчину, который стоял возле «Майбаха» в ожидании распоряжений. — И не опаздывай, уж пожалуйста. До завтра. Пригляди за ним, Марк.        Церидних садится в «Майбах». Исаги какое-то время стоит посреди тротуара, провожая уезжающий автомобиль взглядом. Сенрицу еле сдерживалась, чтобы не выскочить на улицу, схватить её за руку, развернуть к себе и наброситься на неё, требуя объяснений, трясти, что есть мочи, пока у неё не отвалится голова. Больше чем когда-нибудь Исаги была ненавистна ей в эту минуту, и то был тот редкий случай, когда Сенрицу хотелось конфронтации. Конечно, это не самая мудрая линия поведения, но разве ей предоставится другой шанс расставить все точки над «и»?        Полтора часа назад, когда она, возвращаясь в гостиницу, шла мимо «Клермон», её появление застало Сенрицу врасплох. Она совершенно не ожидала её увидеть и застыла, как вкопанная. Но это была она — Рика вышла из притормозившего перед входом «Хаммера» прямо перед ней, хлопнув пассажирской дверью. В неизменном чёрном пальто, шерстяной шарф, тоже чёрный, замотан вокруг шеи, такая же худая, побледнее, чем была, руки в карманах, голова опущена, глядит себе под ноги, отстраненная, будто окруженная мягко-непроницаемым барьером. Глаза её были холодными и жесткими, но, скорее, они всегда были холодными и жесткими, просто теперь это стало заметнее.       Первым, бездумным порывом было развернуться и уйти, но Сенрицу почти сразу поняла, до чего это будет глупо. Замешкавшись, как бывает, когда ты привык видеть человека в одной обстановке и требуется время, чтобы приучиться видеть его в совершенно другой, Сенрицу не знала, что делать, и почему-то ждала, когда та её заметит. Но Исаги не заметила — ей явно было не до того, чтобы глазеть по сторонам. Вместо этого она поднялась по ступенькам и скользнула через вращающиеся двери, скрываясь внутри.       И Сенрицу пошла вслед за ней.        Прежде, чем Сенрицу успела толкнуть вращающиеся двери и выйти к Исаги, к бордюру подкатил тот самый «Хаммер», который привёз её к ресторану. Как только тот затормозил, она обошла машину спереди, открыла дверь и, оттолкнувшись от подножки, запрыгнула в салон. Одно сердцебиение — в машине был только водитель. Сенрицу выскочила из «Клермон», и в тот же миг, взревев движком, «Хаммер» газует и, мигая поворотниками, встраивается в дорожный поток.        Сенрицу провожает «Хаммер» взглядом, чувствуя одновременно облегчение и вину. Облегчение от того, что их встреча не состоялась — видит Бог, после всего, что Исаги натворила, и что скрывала от Курапики, в ней настолько закипали яростные эмоции, что она была почти уверена в том, что если бы успела и остановила её, то устроила бы сцену прямо посреди улицы. А вину — за то, что всё-таки этого не сделала.       Основательно продрогнув на продуваемой со всех сторон холодным ветром улице, Сенрицу, зарыв лицо в шарф, развернулась и в полном смятении побрела в отель. Меньше чем через три часа должен состояться аукцион «Валь д’Уаз», который до вчерашнего вечера она ждала с нетерпением. Но после концерта в Бункамура энтузиазма в ней поубавилось, потому как все пошло далеко не так, как она рассчитывала.       Шагая по брусчатке площади Токородзава, Сенрицу поднимает взгляд на фасад, напоминающий вход в храм. Листья высоких лавров тихо шелестят на прохладном воздухе; по бокам широкой главной лестницы стоят бронзовые львы. К филармонии Бункамура, величественному зданию, принадлежащему Культурному центру Тансена, один за другим подъезжали лимузины и дорогие машины представительского и высшего класса — «Роллс-Ройс», «Бентли», «Мазерати», «Феррари». Любители классической музыки спешат внутрь — сегодня здесь, впервые за пятнадцать лет затишья, дает свой концерт известный дирижер, композитор и музыкант Гаетано Драги. Музыканты Бункамура регулярно выступают с симфоническими программами, оперными и балетными постановками, пользуясь успехом не только в Какине, но и за рубежом, и подтверждением этому является большое количество иностранцев среди публики, которая пришла насладиться предстоящим концертом: из Сельфоса, Граваса, Хаса, Магальяниса, Локарно, Иль-де-Конте, Реналья, Сагельты. Премьеры в Бункамура — всегда событие, а концерт Гаэтано Драги событие ещё какое. На него попали лишь самые удачливые или самые состоятельные и влиятельные гости, потому как билеты были проданы буквально в считанные минуты, и с момента анонсирования на протяжении месяцев были главной добычей для перекупщиков, которые охотились за ними, как за единорогом. По слухам, ко дню премьеры стоимость билета (если бы они ещё были в продаже) взмыла до десяти миллионов дзени.       На ней шелковое платье с длинными рукавами и перчатки. Платье — синее, но темного оттенка, почти черное. На плече — вместительная сумочка на тонкой цепочке. В ней ключ от гостиничного номера, несколько банкнот и складная флейта по размеру с мундштук. Охранник на входе, проводящий досмотр, просит её открыть сумочку и, не найдя ничего подозрительного, проводит по ней металлодетектором. Дамы, стоящие в очереди, чтобы пройти досмотр, выглядели куда более эффектно. Все они, казалось, достали из своих гардеробов — или купили по случаю в элитных бутиках — лучшие платья, а в ювелирных украшениях в ушах, на шеях и запястьях так и сверкали, словно огоньки, драгоценные камни.        Сенрицу берет программку и проходит из вестибюля в фойе. Оно быстро наполняется. Гул разговоров, приглушенный звон бокалов, аромат дорогих духов. Светильники окрашивают мраморное убранство стен в мягко-лимонные оттенки, залы богато отделаны бронзой, позолотой и бархатом. Своды потолков высотой в пятнадцать футов расписаны красочными фресками, изображающих богов синтоистского пантеона и сюжеты из священной книги «Кодзики»: Изанами, Изанаги, Аматэрасу и Сусаноо. Десять рёбер из криптомерии, пересекая потолок, делят его на зоны, где в мельчайших деталях разворачивается повествование мифов, создавая «сетку», в которой каждому персонажу отведено определённое место. Вместе они производили впечатление грандиозного архитектурного сооружения, богатый декор которого не подавлял, а создавал впечатление расширения изобразительного пространства.        Завороженная фресками, Сенрицу, с задранной головой, разинув от восхищения рот, разглядывала потолок, пока не заставила себя оторваться от фрески, встряхнуться и напомнить о том, зачем она пришла сюда.       «Так, Сенрицу. Давай-ка, пора за дело».       Навострив слух, она пошла вглубь фойе и поднялась по лестнице. Ох, а тут ещё и стены отделаны фресками… Какие краски! Нет, всё, хватит, соберись!        Двери в концертный зал были пока закрыты, и гости толпились напротив в приемном зале с высоким, как в соборе, потолком. Организаторы устроили из мероприятия настоящий званый вечер — официанты разносили на подносах бокалы с минеральной водой, охлажденным вином и шампанским, столы ломились от легких закусок: канапе с креветками, крохотные ломтики сашими, киш-лорены с красной икрой. Многие гости стояли по группками, очевидно, из тех, кто давно друг друга знал, но были те, кто, как и она, гуляли по-одиночке. Отовсюду слышались обрывки оживленных бесед на кёцуго. Мужчины, независимо от возраста, выглядели во фраках не менее великолепно, чем их спутницы. Охранные мероприятия для обеспечения безопасности гостей также были на уровне — камеры видеонаблюдения в коридорах и залах, охрана на каждом этаже. Некоторые гости пришли со своими телохранителями.        Сенрицу боролась с желанием взять бокал вина, но ей нужна была чистая и ясная голова. Выпивка притупляла нэн, замедляла поток по каналам, и способности, в том числе и острота её слуха, который, казалось бы, от ауры не зависел, но факт оставался фактом, становились слабее, а их использование теряло эффективность. Все равно что пьяный попробует плясать танго: может, у него что и получится, но результат будет аховый. Сжимая в руках программку с репертуаром, Сенрицу взяла стакан воды и принялась разглядывать толпу в поиске людей, о которых говорил ей Курапика — Шиоты и Ичиро Йонебаяши.        Прилетев в Тансен, Сенрицу села на скоростной поезд синкансэн прямо в аэропорту Готогавара, который меньше чем за десять минут довез её до центра города, где один из поджидающих пассажиров таксист довез её до отеля. Благодаря тому, что дорога заняла гораздо меньше времени, чем предполагалось, у неё было достаточно время перед сборами на концерт, чтобы залезть в интернет и снабдить себя сведениями о Йонебаяши — одной из самых влиятельных семей в Азии, династии банкиров и меценатов, которые создали международную финансовую империю, контролируя банки в крупнейших городах, что сделало их одним из самых влиятельных кланов в мировой истории финансов. Их генеалогическое древо благодаря многочисленным связям с членами королевской семьи и кланами кугэ, высшей аристократии Какина, было обширным и безумно запутанным, но с горем пополам ей удалось в нём разобраться. Судя по нему, клан состоял из главной и младшей ветви. Главная ветвь шла от старшего сына основателя клана Шигехиро Йонебаяши, Китано, а младшая — от младшего, Юды. Главная ветвь управляла финансовым конгломератом «Йохберг Групп Инвестмент» и была главным держателем его акций, а также международной холдинговой компанией «Аомори», откуда, то бишь, в свое время и выперли Готфрида Ратнера, больше двенадцати лет назад. Капитал семьи был огромен, но точно не подсчитан из-за «секретности» и рассеяния по наследникам — их состояние представляло из себя сложную сеть активов, а не единую «кубышку», которые включали акции крупных мировых компаний, недвижимость по разным странам, произведения искусства, винодельни, прочее и прочее, при этом оценки колебались от сотен миллиардов до триллионов (глаза у Сенрицу стали размером тарелки) дзени.       Нынешним главой клана и наследником состояния де-факто являлся Мареношин Йонебаяши, которому было двенадцать, де-юре — его двоюродный дядя Андо Йонебаяши, который управлял делами клана вместе с Шиотой, матерью Мареношина, а его младший сын, Ичиро, не в столь отдаленном прошлом стал главой «Аомори». Пока Сенрицу переходила по ссылкам и читала статьи, у неё не только сложилось кое-какое представление о том, с кем ей вскоре предстоит иметь дело, но вместе с тем окрепло и смутное предчувствие того, что задание, которое дал ей Курапика, будет исполнить значительно труднее, чем казалось на первый взгляд, и намного опаснее. Ну, хорошо, предположим, ей удастся заговорить с кем-то из членов клана, а если они от неё отмахнутся, то воспользоваться козырем — довольно сомнительным, на её взгляд — что ей известны их связи с якудза. Сенрицу была немного удивлена, когда Курапика предложил ей использовать эту тактику. В отличие от неё, он умел брать людей за горло, и та, возможно, сработала бы в его исполнении, но Сенрицу — нет. Стоило признать, у нее плохо получалось загонять их в угол или шантажировать. Что дальше? Йонебаяши, поставленные в щекотливую ситуацию, либо попробуют выведать, что ей известно, либо не обратят на неё внимания, уверенные, что надежно защищены и никто не найдет доказательств того, что они пользуются услугами организованной преступности. А если им придёт в голову от неё избавиться? Сенрицу нервно усмехнулась. Нет, что-то у неё воображение разыгралось. Тем не менее, тактика все равно не самая лучшая, и к тому же оставался вопрос, как подвести к главному — Готфриду Ратнеру.       Готфрид Ратнер. Один из крупнейших строительных магнатов в Сагельте, влиятельный и рукопожатный человек в Эрдингере. Знают ли Йонебаяши, что их бывший работник, мало того, что стал криминальным авторитетом, еще и распространяет наркотики, которые производят их якудза, эти Хейл-Ли? Не нужно обладать особыми талантами, чтобы понять: эти факты каким-то образом связаны между собой. Тут явно зарыта какая-то собака, а Курапика был мастером раскапывать зарытых собак. Готфрид Ратнер работал в отделе стратегического распределения средств и капиталовложения «Аомори», пока его не назначили на управляющую должность, и уже в тридцать восемь он обеспечил себе место в правлении, престижную должность с жирной зарплатой, личным водителем и местом в руководящем составе компании. Ни дать ни взять — восходящая звезда индустрии, которую ждал многообещающий полет на ещё более впечатляющие вершины. Но карьера Готфрида достигла своего апогея, когда тот присвоил себе тридцать миллионов дзени.        Узнав, что Готфрид попытался навариться на сделке и покрыть недостачу за счет манипуляций с бухгалтерским учетом, Сенрицу подумала: что за лажа. Нет, правда, чушь какая-то. Успешный бизнесмен, имевший завидную карьеру, солидный доход и безупречную репутацию, пожертвовал всем ради тридцати миллионов? Денег, которые мог бы заработать за пару-тройку лет в «Аомори»? Трудно поверить в то, что жадность настолько застлала Готфриду глаза, что он рискнул всем ради не особо-то и крупной наживы. Это не могло не вызвать недоумение, и, конечно же, вопросы, ключевой из которых спрашивал, не могла ли эта «махинация» быть кем-то подстроена, и если ответ «да», то зачем? Кто-то захотел его убрать, чтобы получить лакомую должность? Готфрид перешел кому-то дорогу, и это месть? А может, тут нет никаких тайн, и Готфрид действительно решил прикарманить средства компании? В этой истории было много чего, что вызывало вопросы. Например то, что узнав о «дыре» в бюджете, «Аомори» не подала иск в суд на взыскание средств. Урегулировали дело в досудебном порядке?       Пока Сенрицу усиленно размышляла, её взгляд внимательно оглядывал проплывающие мимо лица. Гостей в зале было столько, что яблоку негде упасть. По поручению Курапики, одному из информаторов Ностраде удалось тайком подкупить и опросить человека в Бункамура: важные премьеры Шиота Йонебаяши обычно посещает. Она всегда появляется в последний момент и занимает одну из лучших лож, почти вплотную к сцене, первого или второго яруса, где сидит с кем-то из родственников или близких друзей, оставляя охранников в коридоре у двери. Центральная ложа, возвышающаяся над амфитеатром, предназначалась исключительно для членов королевской семьи Хойгоджо, и билетов в неё никогда не было в продаже.        Сенрицу бросает взволнованный взгляд на часы на руке — до начала концерта оставалось всего пятнадцать минут, с минуты на минуту должен прозвучать первый звонок, оповещающий об открытии дверей в концертный зал. И в тот момент, когда она поднимает взгляд от часов, Сенрицу видит Шиоту Йонебаяши. Есть женщины, которые выглядят столь прекрасными, что даже стыдно дышать с ними тем же воздухом — одной из таких была госпожа Йонебаяши. У неё было лицо королевы, спокойное и безмятежное, с полными, чувственными карминово-розовыми губами, по цвету напоминающему лепестки садовой розы. На вид ей можно дать чуть больше сорока, хотя в действительности ей было за пятьдесят: в уголках глаз лучились морщинки, а овал лица был несколько оплывший, но они нисколько не умаляли её величественной красоты. Отливавшие серебром волосы струились по спине каскадом, перевязанные лентой такэнага. Почти шести футов ростом, её фигура была облачена в ошеломляющее ее кимоно из редчайшего темно-синего шелка, расшитого золотыми нитями с узором соловьев угуису в сосновых ветвях, и накидкой, навевающей сходство с мантией. Ее шею обхватывало колье — сапфиры в изысканной огранке, отправленные рядами бриллиантов в виде крошечных лун, сверкали в свете люстр, освещавших зал.        Сенрицу с некоторым благоговением присматривалась к госпоже Йонебаяши. Ослепительная. Самая красивая женщина из всех, когда-либо виденных Сенрицу. Можно было бесконечно наблюдать, как необычайно грациозно она двигалась, незаметно вовлекая в движение все тело, за уверенным разворотом её плеч, осанкой, отражающей стать и гордость. Шиота шла по залу со спутницей, темноволосой женщиной в чёрном платье из шифона, и о чем-то с ней беседовала. Поглощенные разговором, они не посмотрели в ее сторону, хотя Сенрицу стояла достаточно близко от них, буквально в каком-то метре. Йонебаяши казалась оживленной, её губы непрестанно двигались. Взмахнув веером с крохотными, вышитыми вручную козодоями, золотистый шелк которого поймал отблеск света, льющегося в залу с хрустальной люстры, Йонебаяши наклонилась к подруге и что-то сказала — обе засмеялись. Их окружала особая, притягательная аура, которая притягивала, приковывала к ним все взгляды. Вскоре к Шиоте и её спутнице подошла супружеская пара; Сенрицу лихорадочно размышляла о том, как же ей подобраться к Йонебаяши, как назло прозвенел звонок.       Слушатели плотным потоком устремились в концертный зал. Сенрицу не поскупилась и приобрела билет на бельэтаже над партером. Зайдя в «гнездо» из красного плюша, она садится в одно из отделанных позолотой кресел, обитого алой тканью. Отсюда была видна вся публика. На подлокотнике сотрудники Бункамура предусмотрительно оставили миниатюрный бинокль со складной ручкой для того, чтобы разглядывать сцену — или лица слушателей. Занавес поднимется через пять минут, но ложи на нижних ярусах пока пустовали.       За минуту до того, как в зале погас свет, начиная с более дешевых мест, Сенрицу увидела в бинокль Шиоту. Она только что прошла сквозь портьеры в ложе, где уже сидел пожилой мужчина в смокинге. Он поприветствовал её, согнувшись в глубоком поклоне, после чего они оба сели на козетку, обитую бархатом с бахромой. Она со вздохом опустила бинокль. Что ж, до антракта уже ничего не поделаешь. Прозвенел второй звонок. Вновь подняв бинокль к глазам, она наблюдала, как усаживаются слушатели, как в спешке и суете торопятся к своим местам опаздывающие.       Концерт начинается. Огни гаснут. Гул голосов в зале сходит на нет. Малиново-золотой занавес поднимается, и сердце её начинает скакать галопом. Трепеща от возбуждения, Сенрицу наклоняется вперед, не сводя глаз со сцены. Оркестр музыкантов в вечерних нарядах с инструментами в руках встречает аплодисменты. Драги среди них пока что нет. Наконец, радушные овации стихают, и концертмейстер вместе с главой Бункамура приветствует собравшуюся публику. После короткой, но пламенной речи, посвященной прославленному композитору, и на сцене появляется сам Гаетано Драги. Его встречают оглушительными аплодисментами, забитый под завязку зал грохочет от рукоплесканий. Переполненная эмоциями, Сенрицу чуть не подскакивает на месте, но сдерживает себя, правда, с большим трудом. Вот и он! Композитор, великий пианист, дирижер-виртуоз, которым она восхищалась с самого детства. Бабушка, школьная учительница музыки, посадила её за фортепиано в пять лет — музыкальную грамоту Сенрицу осваивала под её руководством. Пластинки Драги она слушала на её стареньком проигрывателе и разучивала каждое сочиненное им произведение за её фортепиано в гостиной. Драги был её кумиром с того самого дня, когда она побывала на его концерте. Её нэн-способности не были приурочены к какому-то конкретному музыкальному инструменту — из всех инструментов Сенрицу предпочитала фортепиано и виолончель, но ни то, ни другое нельзя было эффективно использовать в чрезвычайных ситуациях, когда счёт шел на секунды, и поэтому из практичности она выбрала флейту. Надо сказать, её способности к игре на флейте были далеки от совершенства, и уж точно в подметки не годились Кушите, который в восемь играл как Дютийе, как Таффанель. — Вы, видно, любите его творчество? — спросил её сосед, мужчина за пятьдесят, который видел, как Сенрицу с жаром рукоплещет Драги. — Очень! — воскликнула она, вероятно, чуть громче, чем следовало, и покраснела. — Ой, прошу прощения...        За годы затворничества Гаетано Драги претерпел значительные изменения. В расцвете карьеры это был высокий, худощавый, остроумный мужчина, с энергией, бьющей ключом, сердцеед, эксцентрик, не чуравшийся экстравагантных выходок, на сцене — охваченный экстазом гений, который, садясь за пианино, играл Баха, Бетховена и Шуберта так, будто возносился в потусторонние миры, в измерения, где в полной мере освобождался его дар — волосы в разные стороны, голова запрокинута, подпевает себе, руки летают над клавишами, как крылья птицы, босые ноги жмут на педали. В то время, где бы не проходили концерты, каждое его выступление сопровождалось аншлагами и ошеломляющим триумфом.        Сейчас же на сцену вышел ссутуленный, сухопарый, угрюмый человек с копной седых волос, в засаленном свитере, закрученный в безумный шарф красного цвета в желтую полоску, какие носят разве что чокнутые бабули. Когда концертмейстер протянул ему руку, тот компульсивно дернулся и с большой неохотой, почти брезгливо, кривясь, протянул свою ладонь, замурованную в кожаную перчатку. Вместо того, чтобы поприветствовать собравшуюся ради него со всех уголков мира публику, Драги обвёл её безразличным взглядом, развернулся и прошаркал к пюпитру. Ухо с обычным слухом этого не уловит, но Сенрицу со своим слышит, как овации становятся жиденькими; слушатели в недоумении переглядываются между собой, но, пожав плечами, садятся на места.        Сенрицу медленно опустилась на сидение, не отрывая взгляд от Драги, пытаясь в этой трагической версии стареющего гения увидеть хоть какие-то признаки влияния партитуры «Сонаты Тьмы». На первый взгляд в его внешности особо ничего не поменялось, кроме того, что он постарел и набрал вес — за столько-то лет. Морщины бороздят лицо, густая шевелюра превратилась в жидкие волосы, отвисшие щеки покрыты недельной щетиной, свитер обтягивает округлое брюшко, но ничего не выдавало в нём встречу с дьявольской партитурой.        На глазах у затаившего дыхание зала, он достал палочку. Взмахнув, он застыл в неподвижной позе — миг спустя оркестр начинают играть, и музыка, вечно прекрасная независимо от времени, заполнила зал.        Несмотря на то, что Гаетано Драги уже не был тем человеком, которым его запомнил мир до того, как тот стал отшельником, как дирижер, был по-прежнему хорош. Растворившись в музыке, Сенрицу получала истинное наслаждение. В репертуаре оркестра были произведения, которые она знала не понаслышке, а некоторые играла и сама: Симфония до-диез минор Адажиетто, полонез Гольдберга, «Чакона» Баха, симфонии Брамса, Гайдна, Рахманинова… В середине акта вышел хор, исполнивший мотет Палестрины — восхитительное, бесплотное созвучие голосов, пронзительное, жемчужный хор под аккомпанемент органа, как самого из Рая. Однако ни одного произведения Драги оркестр не сыграл. Более того — сам Драги, один из величайших пианистов своего времени, ни разу не сел за фортепиано. Он ни сделал от пюпитра ни шагу. Он только дирижировал.       Завершение акта ознаменовал собой «Реквием» Моцарта. Переживая музыку, Сенрицу сидела, словно зачарованная, прикрыв веки, чтобы полностью раствориться в ней. Когда месса дошла до крещендо и устремилась к апофеозу, открыв глаза, она обнаружила, что мир перед глазами подергивается за мутной пеленой и моргнула — и из глаз на подол платья шлепнулась слеза. Вытерев их ладонями, она порадовалась, что в зале было темно, и никто этого не видел.       Последние ноты затихли, загорелся свет на антракт, зал вновь наполнился гулом голосов. Стряхнув с себя наваждение, Сенрицу навела бинокль на ложу Шиоты. Обмахиваясь веером, Йонебаяши говорила с соседом по ложе на кёцуго, склонившись к его голове. Из-за отсутствия какого-либо знания кёцуго от её слуха ни черта не было толку. Проклятый языковой барьер! Пока она рассматривала Йонебаяши, Шиота вдруг повернула голову, словно пытаясь уловить какой-то отдаленный звук, и повернулась лицом к Сенрицу. Потом подняла к глазам бинокль. Сенрицу могла бы поклясться, что бинокль направлен прямо на неё. Вспыхнув, она тут же сползла вниз, прячась за впереди стоящим креслом, и сделала вид, что изучает программу, скрывая лицо в тени.       Подождав, пока Шиота покинет ложу, Сенрицу выскочила из зала. В коридоре было не протолкнуться. Антракт будет длиться всего десять минут, и за это время каким-то образом ей необходимо выловить Йонебаяши, пока кто-нибудь не втянет её в светскую беседу — после концерта времени у неё не будет, иначе она упустит Драги. Других вариантов у неё тоже нет — сколько бы она не просматривала партер, амфитеатр и ложи, сколько бы не силилась вслушиваться в беседы, ни в одной не мелькало лицо или имя Ичиро. Он точно был в списках слушателей, но на концерт, судя по всему, по какой-то причине не дошел.       «Ничего страшного, я и с ней справлюсь».       Сенрицу оглянулась по сторонам. Слушатели разбрелись — кто-то вернулся в зал хлебнуть шампанского с тарталеткой, кто-то спустился в фойе, на улицу или в уборную, но большинство остались на этаже, обсуждая, как концерт и Драги, который произвел на публику не слишком приятное впечатление. Весь акт он дирижировал, повернутый к залу спиной, а сбоку его профиль выглядел так, будто ему хотелось немедленно убраться со сцены. Сенрицу уже изнывала от желания выяснить причину столь радикального метаморфоза, случившегося с человеком, который когда-то жил музыкой и сценой. Но на это у неё будет время, а сейчас ей нужно было искать Шиоту.       Мимо проходящая женщина, галдя по мобильнику, задевает её и даже не оборачивается, чтобы извиниться. Сенрицу напрягает слух, выслушивая голос Шиоты среди сотен прочих голосов, и спустя несколько секунд улавливает его в вестибюле. Перебросив сумку назад, она в спешке несется вниз по лестнице, протискиваясь сквозь толпу, высматривая Йонебаяши. Людей просто намеренно — со всех сторон на неё наваливается какофония из голосов, которая на мгновение сбивает её с толку, но ей удается вычленить из них тот, который нужен — похоже на поиск нужной частоты, когда настраиваешь рацию. Сенрицу удается прорваться сквозь толпу перед лестницей в фойе. Шиота стояла в нескольких метрах от фонтана. В центре — скульптуры из мрамора, изображавшей монаха с бивой, расположенного на постаменте. Сама Йонебаяши говорила с кем-то по телефону. Сенрицу успевает притормозить в нескольких шагах от неё, видя, что рядом стоит один из телохранителей — коренастый мужчина с волчьими чертами, одетый в униформу личного телохранителя: костюм чёрного цвета, покрой которого выполнен так, чтобы не было видно кобуру, рубашка, туфли. Если не принимать в расчет охрану, то ей выпал шанс застать её одну, и она не собиралась упустить шанс.       Но как бы не так.       Не понимая ни слова из того, что говорит Шиота, по отрывистым, сердитым интонациям, которые сопровождали каждую фразу, было понятно, что разговор у неё крайне напряженный. Сенрицу замерла в нерешительности и перевела взгляд на широкую спину телохранителя: он стоял перед хозяйкой с той же профессиональной глухотой, какая нападала на них с Курапикой, когда Неон начинала торговаться в магазине с отцом, чтобы получить вещь, стоимость которой выходила за черту лимита на её банковской карте (Ностраде установил его после того, как та в Глэмгазлэнде в шоппинговой лихорадке скупила половину ювелирного). Телефонный разговор все не заканчивается, и за это время сердитость искажает черты лица Йонебаяши до неузнаваемости. Выслушав собеседника с застывшим лицом, та выговаривает на кёцуго тираду, выцеживая слова сквозь зубы, и заканчивает её репликой, которую произносит на повышенных тонах и с таким нажимом, что Сенрицу, даже не понимая, о чем идёт речь, дергается. Что-то случилось. Что-то точно произошло, но для неё это остается тайной, потому как ей доступен только способ восприятия информации, подобный тому, какой получал от человека полиграф: синхронной регистрации параметров дыхания и сердечно-сосудистой активности. Наконец, Йонебаяши сбрасывает звонок, поворачивается к телохранителю, который смотрит на свою госпожу обеспокоено, и что-то приказывает. Тот почтительно кивает, прислоняет палец к гарнитуре, бормочет в неё. Было видно, что Шиота на взводе — лицо пунцовое, челюсть сжата, глаза сверкают. Озадаченный телохранитель наблюдает за тем, как его госпожа мечется туда-сюда: делает несколько шагов — туда-сюда, потом снова — туда-сюда. Проведя ладонями по лицу, Шиота смотрит в телефон с таким видом, будто ей только что сообщили, что их семья разорена, и все они отныне банкроты. Не проходит и минуты, как телохранитель говорит Шиоте слово, и они… идут к выходу!       «Черт, черт, черт!». На неё покосились парень с девушкой, фотографирующиеся на фоне фонтана, и Сенрицу поняла, что чертыхалась вслух. Ротовой аппарат работает быстрее, чем разум, и зовет: — Прошу прощения! Госпожа Йонебаяши!       Услышав голос, Шиота остановилась и обернулась. Взгляд голубых глаз поискал источник, пока не нашел её. Одновременно с этим телохранитель делает шаг в её сторону, в глазах — настороженность и бдительность. Он смотрел на неё так, как во время боксерского матча осматривают соперника на ринге, прикидывая, трудно ли будет свалить его в нокаут. — Я вас знаю? — спрашивает Йонебаяши, перейдя на всеобщий с приятным акцентом. У неё был низкий, грудной, бархатный голос, как у оперной дивы — ей подходит идеально. — Нет… — Сенрицу сглатывает. — Извините меня за беспокойство. Меня зовут Сенрицу. Вы меня не знаете, мы никогда не встречались, но мне очень нужно поговорить с вами. Это действительно очень важно. У вас не найдется для меня несколько минут? — Извините, Сенрицу, но, боюсь, у меня нет и минуты, я очень спешу. — говорит Шиота, вежливо улыбнувшись— так улыбаются швейцарам, официантам и кассирам, равнодушной улыбкой в пространство. В сердцебиение слышится нервозность и нетерпение. — Прошу вас, пожалуйста, выслушайте меня, это действительно очень важно. То, о чем я хочу с вами поговорить, касается вашей семьи… — О, поверьте, большинство людей, которые хотят со мной что-то обсудить, начинают именно с этой фразы, — усмехнувшись, перебила её Шиота, и телефон в её руке издал «дзиньк!». — Масуда, дай этой особе визитку секретаря. Позвоните на указанный номер и поговорите с ним, а там уж он мне передаст. — Светлые брови приподнимаются вверх. Это легкое движение бровей могло означать все что угодно, но Сенрицу увидела в нем только одно: «Надеюсь, это все?».       Визитка. Шиота решила отделаться от неё визиткой, как от какой-то попрошайки. Неожиданно Сенрицу разозлилась. Наверняка её телохранитель таскал с собой уйму визиток, которые всучал каждому докучливому приставале, чтобы тот отцепился. Неужели придется использовать нэн? Рука сама тянется к сумочке, к сложенной флейте. Телохранитель, Масуда, замечает движение; Сенрицу слышит, как его пульс подскакивает, он подается вперед, рука тянется к кобуре. — Мисс, я попрошу вас отойти назад. Это первое и последнее предупреждение. — Госпожа Йонебаяши, прошу прощения за настойчивость, но я думаю, нам с вами нужно поговорить о том, что произошло между вашим кланом и Готфридом Ратнером.        Сенрицу намеренно не повысила голос, как сделали бы большинство, а понизила его, убавила тон, чтобы подчеркнуть, что тема деликатная. Обычно эта хитрость срабатывала, дергая за нужную струну и заставляя человека прислушаться.        Как только она произносит имя Готфрида, сердечный ритм Йонебаяши меняется в мгновение ока. Сенрицу слышит, как он сбивается, будто электрический импульс, рожденный в предсердии, споткнулся обо что-то по пути к желудочкам, после чего, учащаясь, происходит то, что в медицине называют «экстрасистола» — преждевременное сокращение, которое звучит как кувырки, как камень, сброшенный со склона, натыкающийся на препятствия. Она никогда в жизни не слышала настолько сильного волнения у кого бы то ни было.       Шиота смотрела на неё, как могло показаться, очень-очень долго, не отводя взгляда своих ярко-голубых глаз. Уголки её рта дёрнулись вниз — это выражение можно было трактовать не иначе как враждебное. — Масуда! — рявкнув, Шиота разворачивается и быстрым шагом идёт по направлению к фойе. Сенрицу порывается вслед за ней, но телохранитель перерезает ей путь. Сенрицу видит, как тот, приподняв полы пиджака, достает рукоять «Ругер» 22-го калибра с оптиковолоконным прицелом на три четверти, готовый — готова поклясться — пробить ствол её мозга, если она сделает ещё шаг. В чертах мужского лица — смертельная неподвижность. — Настоятельно рекомендую вернуться на концерт, мисс. — произносит телохранитель. Его всеобщий, в отличие от всеобщего госпожи, с сильным акцентом — но угроза звучит одинаково на всех языках мира. — Дайте мне визитку. — отчеканила Сенрицу, глядя на него в упор, хоть и под прицелом этого ледяного взгляда ей не просто дискомфортно — страшно дискомфортно. Отчего-то она ожидает, что тот ухмыльнется. Но телохранитель достает из кармана внутренней части пиджака прямоугольный кусок бумаги, бросает ей под ноги и уходит.       В полном смятении Сенрицу, стискивая в ладони визитку, возвращается и занимает свое место в бельэтаже за несколько секунд до начала акта. Грудь вздымается в глубоком, судорожном вздохе под звуки вступившего оркестра — 12-й концерт Арканджело Корелли, изумительное произведение, и она с удовольствием бы его послушала, если б только её голову не перетряхивали вопросы.       Весь остаток концерта Сенрицу глядела на пустующую ложу, только и думая о реакции Шиоты в ответ на имя Готфрида Ратнера. «Прости, Курапика, но твой план я провалила. Но эта реакция… Я застала её врасплох. Ей явно что-то известно о Готфриде, иначе бы упоминание его имени не изменило бы настолько ее сердцебиение. Шиота держала себя в руках, и если бы я не слышала её пульса, то подумала бы, что та просто рассердилась».       Он прав. Тут явно что-то нечисто».       Утихает последняя нота, и публика взрывается аплодисментами, крики «Браво! Браво!» отражаются эхом от стен зала. Сенрицу аплодирует вместе со всеми. Концерт закончился долгой овацией — зал все еще сотрясали аплодисменты, когда уже и свет погас, и Драги покинул сцену. Драги. Как только мысль о «Сонете Тьмы» ворвалась в её сознание, она решительно поднялась с места.        Выйдя из зала, Сенрицу, следуя указаниям Калле, проходит через дверь в конце коридора, спускается по короткому пролету лестницы и оказывается в обитой малиновым штофом галерее, идущей вокруг партера. Навстречу ей поднимается швейцар. — Госпожа? — окинув её взглядом, он учтиво кивает. — Добрый вечер. Вам помочь? — Добрый вечер, — Сенрицу прочистила горло. — У меня назначена встреча с мистером Драги. Я от Калле Дюпона.        Сенрицу познакомилась с Калле Дюпоном, экспертом по предметам религиозных культов и протеже Лоро Деварвена в аукционном доме «Валь д’Уаз» несколько месяцев назад, в Консерватории Йоркшина. Это он дал ей наводку на то, что в скором времени Драги анонсирует свой концерт в Тансене и предложил устроить с ним встречу — конечно же, за услугу с её стороны.       Спустя несколько томительных секунд швейцар спросил её имя, позвонил кому-то и после краткого разговора на реймер открыл дверь. — Прошу. Господин Драги ждёт вас.        Он открывает дверь, и она оказывается за кулисами, в тяжелой полутьме боковых декораций, где грохочет музыка из открытых репетиционных комнат — музыканты молотят по барабанам тайко, сплетаясь с переливчатыми звуками рютэки, гэнкан и куго. То и дело из мрака выплывают мужчины и женщины в нарядах эпохи Хэйан, монтировщики снуют в соответствии с расписанными задачами — в то же время, что и концерт, в соседнем зале проходило представление Гагаку. Они шли сквозь узкие галереи со снующими туда-сюда рабочими сцены, поворачивали направо, поворачивали налево, отступали назад через лабиринты с непонятными схемами и знаками, пока Сенрицу перестала понимать, где находится.       В конце галереи их встречает охранник, скорее всего, от Драги. С ним они спустились вниз по лестнице, на цокольный этаж, с комнатами отдыха артистов, тянувшимися по обе стороны. Весь шум остался там, наверху, а здесь, в коридоре с низкими потолками, царила плотно запечатанная тишина — лишь едва уловимый гул, доносившийся из оркестровой ямы.       Испытывая мощное волнение, Сенрицу ускоряет шаг, едва поспевая за охранником. Полы устланы красным ковролином, заглушающим звуки шагов. Сердце у неё гулко стучало.       «Я бы сейчас не отказалась от божьей милости. И целого вагона везения».       Охранник остановился перед одной из дверей, не имевшей, как и все остальные, каких либо обозначений, предупредительно постучал и только после этого открыл, пропуская её внутрь. — Проходите.        Сенрицу зашла в комнату. Просторное помещение было по-совместительству гримёрной и комнатой для отдыха артистов. У стены стоял трельяж со столиком, сбоку от него — рейл с концертными смокингами, к которым Драги не притронулся, решив выйти на сцену в побитом молью свитере и штанах. Рядом с ним был бар, набитый под завязку таким несметным количеством бутылок, что их хватило бы на то, чтобы напоить до беспамятства всех слушателей концерта: виски, текила, бурбон, джин, водка, коньяк, абсент. Центр комнаты занимал диван, кресла, стоящие друг напротив друга, между ними — низкий столик. Стоял ощутимый травянисто-сырой запах свежих цветов — помещение было завалено роскошными букетами из роз, гербер, лилий, хризантем, пионов, калл и альстромерий в тиши. Сенрицу заметила, что мусорная корзина возле рейла была доверху забита конвертами и открытками. Сам Драги сидел на диване, забросив голые пятки на оттоманку, прихлебывая из пузатого стакана с прозрачной жидкостью. — Господин Драги, добрый вечер, для меня большая че… — Пресвятые угодники! — воскликнул он, перебив её. — Чудо-юдо ко мне пожаловало! Слушай, поделись секретом, ты мальчик или девочка?        Сенрицу показалось, что её к лицу прилила вся кровь, почувствовала, как оно загорелось от стыда и неловкости. — Меня зовут Сенрицу, я… — Да-да, хантер, знаю, мне передали. — перебив её, тот нетерпеливо отмахнулся рукой. — Так что, ответишь на мой вопрос? — Вопрос? — переспросила она. Слава Богу, хоть голос не дрожал. — А ты не очень-то смышленая для хантера, — хмыкнул Драги. — Я спросил: ты мальчик или девочка? Видишь ли, я затрудняюсь понять по внешности, которую перед собой вижу, твою половую принадлежность, а мне ведь нужно знать, как к тебе обращаться.       Тут она совершенно онемела. Румянец, красный, как яблоко, расплывался пятнами на щеках. — Я женщина. — А! Значит, «мисс»! Мисс Сенрицу, присаживайтесь, не стесняйтесь.        Только в этот момент, садясь в кресло по «любезному» приглашению Драги, Сенрицу поняла, что у него что-то не так с голосом. Пересматривая старые интервью, она запомнила, как звучал хорошо поставленный голос композитора, но этот голос Драги был хриплый, грубый и запинающийся — голос запойного пьяницы, который регулярно не отказывает себе в том, чтоб опрокинуть рюмку-другую. — Превосходный концерт, господин Драги. — Могло быть и лучше. — скептично хмыкнул тот. — Ты пьешь? — Пью ли я?... Нет-нет, спасибо, не надо, — ответила она. — Ты же не против? — Драги потряс бокалом, но видно было, что он и до ее визита уже порядочно накатил, особенно если учитывать разнообразие спиртного, которое тот обязал включить в свой райдер. Несколько капель попало ему на свитер. Его руки по-прежнему были в перчатках, но это было не самой большой странностью, бросавшейся в глаза. — Нет, пожалуйста. — ответила Сенрицу, чуть не ляпнув «Пейте на здоровье». Она надеялась, что несмотря на некоторые изменения, которые произошли с ним, один из её любимых музыкантов окажется человеком здравого ума, но то, что произошло дальше, развеяло эту надежду. — Итак, — устроившись на диване поудобнее, Драги посмотрел на неё. Оставалось только гадать, насколько он был нетрезв, но фокус его взгляда был нацелен чётко на её лицо. — Я, пожалуй, повременю пока с вопросом, какое же несчастье с тобой, юная леди, приключилось, или ты вся такая с рождения, и… Так, погоди-ка, с тем, что ты женщина, мы разобрались, а сколько же тебе лет? Ты уж прости, но угадать возраст по твоей причудливой внешности также трудно, как идентифицировать твой пол. — произнес он драматическим шепотом. — Мне двадцать три. — сказала Сенрицу. Наверное, от замешательства у неё запаздывала реакция, потому как вывод, что Драги законченный урод, её разум сделал не сразу. — Двадцать три! Прекрасный возраст, самый расцвет юности! С этим мы разобрались. Стало быть, ты моя фанатка? — Да, но… То есть, я огромная поклонница вашего творчества с тех пор, как побывала на вашем концерте, когда мне было семь лет. Вы один из моих любимых композиторов. Я слушала все пластинки и знаю все ваши произведения для фортепиано… — Так уж все? — усмехнулся тот, глядя на неё с каким-то пренебрежением, пропустив ее восторгание своей персоной мимо ушей. Он ей не поверил. Это её задело, и на какой-то миг её обуяло желание доказать ему, чего она стоит, но почти сразу же она отдернула себя. Не для этого она пришла к нему. — Мистер Драги, я попросила о встрече с вами, потому что я ищу партитуры «Сонеты Тьмы». — Сенрицу сосредоточилась на частоте его дыхания, на пульсе, на ритме его сердца. — Вам что-нибудь известно о ней? — Известно ли мне что-нибудь о «Сонете Тьмы»? — спросил Драги с ухмылкой, напоминавшей оскал. — О да! Проклятый стан, погубивший мою карьеру. Если лишить музыканта возможности играть, то ему, дорогая, считай, незачем — и не за что — жить. У неё загудело в ушах. Не в силах поверить своему везению, Сенрицу аж подалась вперёд. — Прошу вас, расскажите, как вы её получили! — Как? — развалившись на диване, Драги почесал небритую щеку. — Как же я её получил… Ох ты, Господи, это было так давно… Я уж и не помню, пятнадцать лет прошло… — К вам приходил человек по имени Кареджи? Это он дал вам партитуру?! — её голос от волнения непроизвольно взмыл вверх. — Спокойно, дорогая, не нужно так волноваться, дыши глубже. А то я и сам начну, и ничем хорошим это не кончится. — Драги поднял руки вверх, зажав стакан меж пальцев. — Не знаю я никакого Кареджи. Это кто, позволь полюбопытствовать?        Сенрицу выводило из себя это его снисходительное «дорогая». Хуже дорогая могло быть только «милочка», будто он говорил с какой-то несмышленой дурочкой, соплюхой. — Человек, который подарил партитуру моему другу. Сыграв её, он умер на четвертой ноте. Я только слушала её, и мелодия сделала со мной это.        Сенрицу протянула руку и закатала рукав.        За все время пребывания в изуродованном теле она видела самые разные реакции, от шока до отвращения. Испытывая последнее, люди пытались как можно скорее его скрыть, чтобы не обидеть её, но эта деликатность была ни к чему: по их сердцебиению ей отчётливо было слышно все, о чем они думают. Безобразие. Уродство. Настоящее уродство. Кожу покрывали нарывы, болезненные, красновато-синюшные, гнойники, незаживающие язвы, которым ничто не помогало — вероятно, из-за силы проклятья. Струпья и рубцы, похожие на кратеры, везде — на шее, ключицах, на груди и животе; они причиняли боль, и боль эту нельзя было описать одним словом — ощущение, что тело было одной сплошной горячей, кровоточащей язвой. И запах. Как только ей не приходилось изгаляться, чтобы скрыть запах, гнилостное зловоние, как от трупа, выкопанного из могилы, от разлагающегося тела. Почти все люди ужасались её лицу, но они ничего не знали о том, что скрыто за балахонами одежды. И хорошо, что не знали.        Драги оглядывает её обнаженную руку несколько долгих секунд. Он не изменился в лице, как и не изменилось его сердцебиение. Неужто настолько пьян, что даже не в состоянии разглядеть её кожу? Но последующая фраза опровергла это предположение. — Страшна как смертный грех, — протянул он и глотнул из своего стакана, — И что, так с тобой везде? — Да, — с едва уловимой ноткой раздражения в голосе сказала Сенрицу, опуская рукав. — Тот, кто сыграл хотя бы несколько нот партитуры, умирает в страшных муках, а с тем, кто ее слушает, происходит это. «Сонета Тьмы» существует, мистер Драги, и мы оба стали её жертвами. Три года назад я и мой друг Кушита получили партитуру для флейты от человека, которого зовут Кареджи. Он подарил партитуру нам, сказав о том, что её якобы написал сам Дьявол, и сыграть её способен только выдающийся музыкант, дарование от Бога. Мы с Кушитой ему не поверили. Мы решили, что этот человек шарлатан. Его рассказ звучал, как развод, и потому мы сомневались, что нечто подобное существует на самом деле. По его словам, в мире существует четыре версии партитуры «Сонаты Тьмы»: для скрипки, флейты, фортепиано и арфы. Вы владели партитурой для фортепиано, мистер Драги? — Ну и ну! — тот почесал бровь указательным пальцем, — Вот так история! Ага, значит, ты заявилась, чтобы узнать, не получил ли я от Кареджи партитуру для фортепиано… Смею огорчить, дорогая, никакого Кареджи я в глаза не видел. По правде говоря, я понятие не имел, что попало ко мне в руки. О том, что эта партитура творение аж самого Дьявола, сказал мне коллекционер. «Редчайший проклятый артефакт». — пробрюзжал он. — После того, что произошло в тот вечер, я долгое время не мог сообразить, в чем дело. Думал, думал, думал! Но до меня все никак не доходило, что все из-за этой дряни, что с партитурой что-то не так. Я ведь и не подозревал о существовании подобных вещей, дорогая моя Сенрицу. Дьявольская партитура! Кто бы мог подумать, существует мелодия, которую написал Дьявол? Я — нет. Я скорее бы поверил в то, что меня поразила кара Господня! — поболтав кубики льда в стакане, он вперился в неё взглядом. — А с чего тебе вообще пришло в голову, что я владею партитурой? — В Йоркшине я познакомилась с Калле Дюпоном. Он сказал мне, что в скором времени вы выставите партитуру на ежегодный аукцион «Валь д’Уаз». С учетом того, что пятнадцать лет назад вы неожиданно прекратили свою карьеру и больше не появлялись на публике, я подумала, что это может быть как-то связано с партитурой… — Надо же, сообразительная какая. — Сенрицу пропустила мимо ушей саркастическое замечание. — Ну да, я зачем-то сохранил её. Я ведь вообще не собирался её продавать, но в Рождество меня решил навестить старый друг, мой бывший агент. Его зовут Гарри. — уточнил Драги таким тоном, словно Сенрицу была обязана знать, как зовут его бывшего агента. — Так вот, мы с моим импресарио давным-давно не виделись, и я не знал, что Гарри, как выяснилось, бросил шоу-бизнес и сделался арт-дилером. Начал приторговывать искусством, спонсировать беспощадно отвратительные артхаусные фильмы про бездомных детей в чигирях, которые снимают феминистки-лесбиянки, грайм-музыкантов, художников перформативного жанра, открыл свою галерею в Йоркшине… Ну так вот, Гарри пришел ко мне домой, и ему попалась на глаза моя партитура. Уж не знаю, как он умудрился высмотреть её среди хлама, но не суть важно. У него чуть глаза на лоб не вылезли. Он сказал, что мне нужно показать её коллекционеру, потому что это невероятно редкая вещь, и свел меня с мистером Дюпоном, а тот предложил мне выставить партитуру на торги. — И сколько вы хотите получить за неё?       Драги вскинул свой дряблый подбородок, и то, как он на неё посмотрел, Сенрицу не понравилось. Внутри что-то ёкнуло — это колотились из глубин подсознания дурные предчувствия. — В смысле «сколько»? Я продал её.        Её как обухом по голове ударило. — Что?... — губы еле шевелились. — Вы что, шутите? — Простите? — Это какой-то розыгрыш? — Сенрицу таращилась на Драги. — Да? — О нет, дорогуша. Мне нужны были деньги, и я продал ее неделю назад человеку, который предложил мне вчетверо больше, чем то, на что я мог рассчитывать на аукционе. Видишь ли, не ты одна прознала, что я продаю партитуру, но другой, увы, оказался проворнее тебя. — Драги пожал плечами. — Accidit in puncto, quod non speratur in anno. Случается в миг, чего не ждешь и год.       Сенрицу сидела и смотрела на него, не веря своим ушам. Как это возможно? Как только предмет попадает в аукционный дом, его нельзя получить обратно никаким иным способом, кроме как выиграть торги. — Подождите… — Сенрицу потрясла головой. — Подождите, я не понимаю… — Что, проклятье «Сонеты» поражает ещё и мозги? Я думал, только тело. — заметил Драги. «Твои-то точно поразили ты, старый пьяный дурак!». — Надеюсь, не обидел. Это все джин. — Я пережила огромное число уничижений, господин Драги, и поверьте, ваши весьма посредственные. — колким тоном ответила Сенрицу. — Но я не понимаю, как вы могли продать партитуру, если её приобрел аукционный дом. Вы же подписали договор с «Валь д’Уаз». Разве он не запрещает вам распоряжаться партитурой? — С чего ты это взяла? — сказал Драги, наклонившись вперед. — Как раз-таки по договору я имел право отозвать партитуру в любой момент. Пришлось, правда, заплатить кое-какую неустойку, но это ничто по сравнению с тем, сколько денег я получил. — За сколько вы её продали? — Четыреста миллионов, дорогуша. — Хватит называть меня «дорогуша!» — не выдержала она. — Не могу поверить… Вы продали вещь, которая убила сотни людей, потому что вам нужны были деньги?! — А что я должен был, по-твоему, с ней делать? Повесить в рамочку? — он поглядел на неё насмешливо, не очень внятно выговаривая слова заплетающимся языком. — Уничтожить, чтобы больше никто не пострадал! — Его слова окатили её яростью, словно кипятком. — Узнав, что это за вещь и насколько она опасная, вместо того, чтобы избавить от нее мир, вы решили продать партитуру! Что вы наделали?! Откуда вы знаете, что человек с ней сделает?! Вы понимаете, сколько людей могут погибнуть?! Я видела, как от нее погибают, и это настолько страшная смерть, что вы и вообразить себе не сможете! Да как вы могли!… — Где-то написано, что я обязан был это сделать? — нарочито наивным тоном спросил Драги, захлопав глазами как девочка-припевочка.       Когда до неё доходит, что он валяет дурака, Сенрицу закрыла глаза, набирая и выдыхая воздух. — Что с вами не так?! — Хочешь знать, паршивка?! — процедил Драги внезапно полным злобы голосом. На виске от напряжения у него вздулась жила, а белки глаза были увиты сетью капилляров — ещё немного, и нальются кровью. Он неуклюже поставил стакан на стол, расплескав почти все содержимое. — О, я тебе покажу!       И с этими словам он рывком сдернул с себя кожаные перчатки. Вместе с руками!       «Руки» Драги со стуком упали на столик, стоящий между ними, прямо посреди конвертов, надо думать, с письмами от фанатов — тех конвертов, которые не поместились в помойное ведро. От неожиданности Сенрицу не сразу и сообразила, как оказалась на ногах. Что за… мама родная… Её взгляд переместился наверх — и в этот момент все стало ясно.        «Руки», лежащие на полу, были протезами, которые скрывали уродливые культи, торчащие из рукава — куски обглоданного до кости мяса, сырого и блестящего, вспухшие узлы мышц вместо кистей, которые и культями назвать было нельзя, скорее обрубками. Глядя на них можно было подумать, что кто-то с очень острыми зубами взял и откусил его кисти. — Господи… Это?... — она потянулась к «рукам» в кожаных перчатках, как тот грубо рявкнул: — Не смей!        Сенрицу, вздрогнув, подчинилась. Кряхтя, Драги наклонился и забрал протезы. От него несло пойлом так, будто он им потел. Сенрицу посмотрела на него. — Теперь тебе понятно? — Как это… Как это произошло? — После концерта в Йоле. Я нашел партитуру среди кучи писем своих поклонников — тогда я их ещё открывал. В то время я регулярно получал произведения учеников консерваторий по всей стране. Многим из этих юных дарований очень хотелось попасть в мой оркестр, так что они сочиняли свою музыку, записывали свою игру кассеты и присылали, чтоб впечатлить меня. Я решил, что кто-то из них прислал мне партитуру сонаты, чтобы я оценил. И я оценил. Я прочитал сонату, и мне стало любопытно, кто же её написал, но ни имени, ни адреса отправителя на конверте не было. Когда я сыграл ноту, то не прошло и минуты, как я потерял сознание. А на утро, когда пришел в себя, увидел это. — Его речь вызвала бы у нее больше сочувствия, если б у него не заплетался язык. — Я не давал концерты пятнадцать лет — не мог сочинять музыку, и студии разорвали со мной контракты. Жил на выручку с пластинок, но вскоре её стало едва хватать, когда я перестал выходить на публику. Тридцать лет карьеры псу под хвост. Все, что мне осталось, это дирижировать, но так я смог прожить только год, и в конце-концов возненавидел дирижировать, да и не получалось у меня с ними также, как раньше. Я потратил все свои сбережения на пластические операции, но ни одна не просто не помогла, а делала только хуже. Наконец, я нашел того, кто вылечит мои руки, но я бы никогда в жизни не заработал столько, сколько этот парень запрашивает. Говорят, у него особые способности. И, как благословение Господне, на меня вышел человек, готовый вывалить почти полмиллиарда за партитуру, которая разрушила мою жизнь! — Не только вашу, — пробормотала Сенрицу; она уже сидела на диване. Протезы в кожаных перчатках были у Драги на руках.       И тут — впервые — Драги поглядел на неё как-то осмысленно. — Ну и что, твой друг двинул концы, потому что ему досталась эта проклятущая партитура? — спросил он таким тоном, будто Кушита попал в несерьезную аварию. — Партитура для флейты. — И что, он тоже был музыкантом? — Изумительным. — А ты музыкант? — Я играю с трёх лет. Скрипка, фортепиано, виолончель, флейта и арфа. Окончила Национальную консерваторию Бьюне-Рефли в шестнадцать. Я хотела продолжить учиться в Академии Сефьё, но отец отказался оплатить обучение. Мы с Кушитой сбежали из родного города, чтобы построить карьеру музыкантов и прославиться в Глэмгазлэнде. — А, Глэмгазлэнд! «Город грёз»! Значит, ты разбираешься в сольфеджио?        Он выжидательно уставился на неё, до отказа вытаращив свои серо-голубые глазки. Сенрицу кивнула. — Ты изучала партитуру?        И снова — кивок. — И что ты знаешь о тритоне? — Это интервал между си и фа. Это интервал, состоящий из трёх целых тонов. Он известен как «дьявол в музыке» из-за своего диссонантного, напряжённого звучания, которое требует разрешения. Тритоны — самые неустойчивые интервалы, так как строятся на неустойчивых ступенях лада и, но в то же время они являются движущей силой в гармонии и мелодии. Их… Их можно услышать во вступлении к «Пляске смерти» Сен-Санса, «Мефисто-вальсе» Листа и в опере «Борис Годунов» Мусоргского. — Прекрасно! Я так давно не общался с молодежью, что даже на какое-то время забыл, что ваше поколение вообще не разбирается в сольфеджио. Зря тритона избегали в средневековых хоралах, а теоретики оставляли без внимания… Итак, ты, возможно, заметила, что вся партитура сплошь состоит из тритонов? Если посчитать, сколько их, то цифра выйдет примечательная — 666, так называемое «Число Зверя», символ Антихриста и Сатаны в христианстве.        Сенрицу молчит. Партитура имела «дьявольские» знаки, но вовсе не тритоны и их количество являлись основой её губительной силы. Было что-то ещё, какое-то проклятие. Порождение нэн-силы? Все может быть. Вернее, Сенрицу была в этом уверена. Партитуру нельзя уничтожить «обычным» способом, к примеру, разорвать её на куски или сжечь. Как ты над ней не будешь изгаляться, хоть обливать маслом и бросать в костёр, или утопить в чане с кислотой, она останется целой и невредимой. Ей удалось избавиться от неё только после овладения нэн-способностью. Но вот в чем парадокс: материализованные с помощью нэн вещи исчезают через какое-то время — их свойства таковы, что они не могут долго находиться в мире, так как их существование зависит от количества и силы ауры, а также выносливости хозяина. Поэтому ей нужен был Кареджи. Ей нужно было знать, как партитуры были созданы им, и им ли вообще. А вдруг они действительно задумка самого Дьявола, которому стало скучно в аду? — У тебя есть любимый композитор?        Видимо, Драги почувствовал какой-то интерес к её истории, потому как перестал вести себя, как урод. Но все ещё было только впереди. — Палестрина. — Почему? — Полифония. — Вот как? — Он замечательный композитор. Его музыка простая, но красива и изящна. Он достиг вершин технического совершенства и равновесия в искусстве полифонии, его мессы, мотеты, литании отличаются гармонией, какую почти ни у кого не услышишь. Его музыка стала образцовой моделью в практике обучения музыкантов искусству полифонии, а наследие сотни лет практически не знает забвения. Слушая её, кажется, что он словно достиг Рая и слышал, как играет сам Бог. Палестрина верил, что у музыки есть сила исцелять души. Я тоже в это верю. — Высокопарно. Но Бах тоже работал с полифонией. Тебе знакома «Искусство фуги» Баха? Великолепный сборник пьес, изысканные и разнообразные полифонические разработки, до которых вовек не додумается ни один наш современник…        Сенрицу не стала говорить, что не «переваривала» Баха, он был для неё тяжеловат. — Как же получилось, что партитура досталась твоему другу?        Сенрицу рассказала ему — не вдаваясь в подробности, как Курапике, хотя ей и этого не хотелось делать. Воспоминания о смерти Кушиты и по прошествии трёх с лишним лет оставались болезненными, и если Драги решит их прокомментировать в своей уродской манере, то тогда ей точно не сдержаться. — То есть, какой-то проходимец просто втюхал вам партитуру, и вы её взяли?        «То же мне! А сам-то?». — Кареджи сказал, что долгие годы искал человека, достойного сыграть «Сонату Тьмы», одаренную личность с выдающимися способностями к музыке. Наши головы были затуманены от вина, и Кушита принял его подарок из любопытства, тем более, раз бесплатно. — На мгновение Сенрицу замолчала, задумавшись о том, сколько же лет эти партитуры ходят по миру, через сколько рук они прошли, сколько людей погибло, людей, не знающих о том, что умрут, сыграв лишь одну-две ноты… Быть может, не один Кареджи ищет тех, кому бы отдать партитуру. Музыканты пытливы и любознательны: они без задней мысли сыграют произведение, которое привлечет их творческий интерес. Они с Кушитой все время искали произведения, чтобы наращивать своё мастерство — старые, редкие и забытые, преданные забвению. Особенно Кушита, будучи вундеркиндом. Уже в детстве было ясно, что у него дарование, о котором молятся музыканты, которое он оттачивал годами, пока его игра не приобрела филигранную гармонию и четкость — каждая нота была абсолютно чистой и ясной, не смешиваясь с другими. — Кушита мечтал стать великим. У него был прирождённый талант, непревзойденный музыкальный слух. Мало кому к чему-нибудь дается такой талант. Он был гением. Без всякого преувеличения, мистер Драги. Такие люди рождаются также редко, как Бетховен. У меня нет и сотой доли его таланта. — Значит, в ту ночь судьба совершила ошибку, отдав партитуру в руки твоего друга, оставив в живых тебя. Очень жаль, очень жаль… В мире и без тебя полным-полно посредственностей и криворуких бездарностей, крапающих никчемное подобие музыки, которое и музыкой называть язык не поворачивается. Если бы Гайдну или Шуберту дали послушать то, что люди слушают сейчас, они бы в гробу перевернулись. Способных музыкантов днём с огнем не сыщешь, не говоря уж о талантах. Талант! С годами я все больше убеждаюсь, что с каждым поколением это сияние встречается все реже и реже и постепенно гаснет. Уж не знаю, кто виноват, этот вонючий интернет или ещё что. По-настоящему даровитых личностей уже почти не рождается.       По всему её существу словно пробежал ток, что-то страшно больно ударило её в сердце. Она не пошевелилась, словно ее тело больше ей не принадлежало, словно она была под анестезией. Это была правда, и с этим ничего не сделаешь. Драги просто нашел самый обидный способ сказать её. — Да, — сдавленно произнесла Сенрицу, — Все именно так. — Какая потеря.       Её тонкие губы были сжаты. — Значит, ты хочешь уничтожить «Сонату тьмы», чтобы уберечь других. Это мне понятно. Но зачем тебе искать Кареджи? — Я хочу знать, почему он отдал партитуру нам с Кушитой. Тот ли он человек, от которого вы получили партитуру для фортепиано, и почему он это сделал. Он разрушил жизнь моего друга, мою жизнь, вашу. Я хочу знать, почему. Мне нужен мир в душе.        Сенрицу говорила и чувствовала, как в ней вновь закипает гнев. Как бы разделаться с этим подонком? Как заставить его ответить за все? — И все дело в этом? — протянул Драги. — Считаешь, если найдешь ответ, обретешь мир? Вроде как знание как-то исправит положение? Думаешь, дорогая, после ты обретешь покой? А не лучше ли вместо того, чтобы спрашивать себя, что произошло, просто принять то, что произошло. — Как только я найду Кареджи и узнаю, зачем он это сделал, я попробую это принять. — И что же от этого изменится? Друга своего ты уже не вернешь. Ты готова годами бегать за призраком? Что если этот тип вообще уже сдох? А? Что тогда?        Сенрицу молчала. — Ты веришь, что если найдешь Кареджи и заставишь покаяться, то это принесет мир твоей душе? — Да. Я верю в это. — Что ж, давай мы с тобой перевернем вопрос и поставим его другим ребром. Сколько ещё тебе нужно вынести боли, чтобы сказать себе: «Я сделала достаточно»?       Сенрицу оцепенела. У нее комок встал в горле, но не хотела, чтобы он видел, как она нервно сглатывает. — Что, по-вашему, мне нужно сделать?        Драги наклонился к ней. Она заметила глубокие морщинки вокруг его глаз и крошечную родинку у носа. — Забыть о прошлом. Радуйся, что ты осталась жива. Ты одержала победу над ужасом «Сонаты Тьмы», над самим Дьяволом, что написал её. — А как быть с тем ужасом, что живёт во мне? С тем, что может родиться ещё в сотнях людей? Я проживу со своим ужасом до конца своих дней, а как быть с ними? — Люди каждый день умирают от чего-то, дорогая. На прошлой неделе я услышал по новостям, что ежегодно от рака умирают десять миллионов человек, а от сердечного приступа и того больше — целых восемнадцать миллионов. Еще несколько миллионов бестолочей умирает в автомобильных авариях. Только вдумайся в эти цифры! — он пожал плечами. — Словом, я к чему — никакой значимой пользы ты миру не принесешь, если убережешь несколько десятков жизней, уничтожив партитуры. Да и, если подумать, какое тебе дело? Не ты же повинна в том, что они умрут. Зачем тебе их спасать? Или ты так хочешь загладить свою вину за то, что осталась жива? Это что, какая-то вина выжившего?       Драги смотрит прямо на неё с задорным, едва ли не агрессивным выражением, затем наклонился взять бутылку и подлил себе виски. — Меня от вас тошнит. — А вот это уже не моё дело, дорогая; я не твой психиатр. И чтоб ты знала, дорогая, благими намерениями выстелена дорога в ад. — и с этими словами, довольный собой, он откинулся на диван. — Кому вы продали партитуру? — Ничего о нём не знаю. Покупатель пожелал остаться анонимным. Но если тебе позарез нужно узнать, кто он, то тебе следует идти в «Валь д’Уаз», к тому, с кем я подписал договор. — Кто этот человек? Скажите его имя. — Дорогуша, я думаю, ты и сама справишься с тем, чтобы его узнать.        Сенрицу застыла в ступоре, однако, очень быстро до неё дошло. Ну конечно. Протеже Лоро Деварвена. Калле.        Наступившая тишина, казалось, будет тянуться вечно, пока Драги не спросил ее с того ни с сего: — А ты ему завидовала? — В смысле? Вы про?… — Другу, этому твоему Кушите, — нетерпеливо уточнил Драги: — Злилась, что ему достался талант от Бога, а не тебе? — Я… — Судя по твоим словам, если бы паренек остался жив, то мог бы построить феноменальную карьеру. — И что дальше?! — взбеленилась Сенрицу. — Что это меняет? Из-за этого Кушита умер? Потому что какой-то подонок ему позавидовал?! — О да! — пьяно расхохотался Драги. — Почему, по-твоему, Сальери отравил Моцарта? Но признайся честно — ты же хочешь найти Кареджи, чтобы он сказал, как тебе из жирной страшной коротышки вернуться в свой прежний облик? Признайся, Сенрицу. Должно быть, несладкая у тебя жизнь. Мужчине уродство ещё сойдет с рук, а вот если женщина страхолюдина — всё, пиши-пропало. Посмотри на себя. На тебя же невозможно смотреть без отвращения.       Похоже было, он еле сдерживает смех. Он находил ее смехотворной. Отталкивающей и смехотворной. Она была отталкивающей и смехотворной. Её затрясло. Ноги свело судорогой. «Спокойно, спокойно… Держи себя в руках!». Что-то внутри неё переполнилось. Как же хотелось его ударить. И это тот человек, которым она восхищалась? Великий музыкант? Этот обрюзгший, невыносимый пьяница, который над ней измывался? — Мне вас жаль, мистер Драги. — Сенрицу еле дышала от захлестнувшего ее гнева. Раньше она никогда не говорила так агрессивно. Обычно она была застенчивой и неуверенной в себе, готовой посочувствовать — но не в этот раз. — Сказать, почему? Вместо того, чтобы бороться, вы предпочли пятнадцать лет сидеть и жалеть себя, наматывая сопли на кулак. Вам плевать на то, сколько жизней могут погубить партитруры. Вам все равно на всех, кроме себя самого. Вы променяли жизни сотен людей на деньги, потому что вбили себе в голову, что без ваших рук вы — никто, пустое место, никому не нужный жалкий отшельник. О Господи… Вы ведь даже и не пытались разыскать Кареджи! Вас все это время заботила только ваша собственная шкура! — Вот именно. Только это меня волнует. Господь Всемилостивый, девчонка, какая же ты занудливая! Советую и тебе подумать о своей, если не удастся поймать того засранца. Или хочешь до конца своих дней прожить уродиной? А если не выйдет, то желаю удачи смирении со своим положением, ведь его не исправит никакая пластическая операция. Хорошо, что жизнь это не навсегда, а? — Знаете, что?! Вы всё это заслужили! — задыхаясь, почти в истерике выкрикнула Сенрицу, и её крик отдался в ушах собственным бессильным воем в ночь смерти Кушиты. Драги не ответил.       Сенрицу стояла над ним, ожидая каких-нибудь слов, когда рука охранника не легла ей на плечо. Он потянул её к двери. Она отбросила её, но пошла за ним. Вслед ей Драги разразился тирадой о лицемерии и о том, что некоторые люди не состоянии принять реальность.        Она так быстро выскочила из филармонии, что и не видела, куда идёт, но квартала через три-четыре её начала бить крупная дрожь, поэтому пришлось свернуть в маленький загаженный парк к югу от Бункамура, где она, задыхаясь, тяжело осела, словно у неё исчезли все мышцы, в шелестящей тени парка на запыленную скамью и зажала голову между коленями — её платье подмышками насквозь промокло от пота.       Чесались глаза, саднило горло. На то, чтобы оклематься, у неё ушло минут двадцать. Подняв голову, Сенрицу спрятала лицо за ладонями, досчитала до десяти, и опустила руки. — Скотина! — выпалила Сенрицу в сердцах. Она редко ругается вслух, предпочитая слово «скотина», которое в её устах звучит очень едко. Её бесила одна лишь мысль, что такое ничтожество, как Драги, влачит свое существование на этом свете, тогда как её Кушита гниет в земле. В голове шрапнелью проносились его крики, полные невыносимой боли, по сравнению с которыми собственная боль казалась сущей мелочью — в ту ночь его предсмертные муки жгли её изнутри белым пламенем.       И чего она добивалась? Лишившись рук и способности сочинять музыку, Драги погряз в своей трагедии, и все это время занимался тем, что упивался жалостью к себе — несчастный человек, который заслуживал бы сочувствия, если б не вёл себя, как мразь. Сенрицу была вне себя от ярости.       Сидеть на скамейке было холодно, на незлом весеннем ветру ей сделалось зябко, одиноко. Голуби вспархивают, бьют крыльями. Машины с ревом влетают в туннель. Мимо спешат прохожие — домой, к семье, на встречи, к кому-то в гости; старушка выгуливает мопса, пьяница возле закрытого газетного киоска роется в мусорном баке, компания подростков идёт через мост в сторону оживленной улицы с барами и ресторанами, смеются, подталкивают друг друга. Странно было смотреть на эту веселую толпу людей, не знавшую того, что делалось у нее в душе… По трассе с воем проносится пожарная машина, бешено мерцая мигалками в темноте — с её обостренным слухом звук похож на гул падающих снарядов. Зажав уши ладонями (шум от этого не стих, а скорее усилился), Сенрицу замерла на лавке, пытаясь все обдумать, и, главное, понять, что делать дальше.       Надежда на то, что Драги что-то прояснит рухнула с треском. И пусть она оказалась правой насчёт того, что тот оборвал свою карьеру из-за того, что подвергся воздействию мелодии «Сонаты тьмы», толку от этого ничуть. Более того, его история с партитурой была совершенно невнятной. Нет полной уверенности в том, что письмо отправил именно Кареджи, а клетки мозга Драги за столько лет настолько пропитались пойлом, что вряд ли он помнит, что ел на завтрак, не то что события давности пятнадцати лет. Но если предположить, что это дело рук Кареджи, что это он отправил партитуру Драги, и чем дольше Сенрицу думала об этом, тем сильнее укреплялась в догадке, что жертвы Кареджи — гении мира музыки, те, кто обладает исключительным талантом, и часть её вцепилась в эту мысль, ибо предположение значительно сужало круг поисков тех, кто мог пострадать от партитур, свидетелей, которые встречали Кареджи. Пусть вышло так, что от Драги толку оказалось, как от козла молока, ну и ладно — зато после их встречи наметились проблески дальнейшего плана.       Однако нерешенной оставалась самая важная часть проблемы — партитура.       С одной стороны, все было ясно: какой-то предприимчивый человек узнал о том, что Драги владеет партитурой «Сонаты тьмы» вышел на Драги, предложил ему цену, от которой тот не смог отказаться, и выкупил её. То, что хозяин партитуры именно Драги, покупатель мог узнать только от распорядителей аукциона «Валь-д’Уаз», потому что только им известен список людей, пожелавших выставить свою собственность на торги. Почему покупатель предпочёл остаться анонимным тоже не вызывало вопросов — партитуры «Сонаты тьмы» входили в список особо опасных артефактов Ассоциации хантеров, любое упоминание об их местонахождении или о том, кто ими владеет, повлечет за собой международное преследование, и наказывают за их хранение по всей строгости, вплоть до пожизненного заключения. Единицы, включая её, охотились за партитурами, чтобы уничтожить — большинство искали вариации сонаты из корыстных побуждений, чтобы перепродать на чёрном рынке.       Есть только один способ узнать, кто он — пойти на аукцион и выйти на распорядителей. И вот тут-то и была загвоздка: самый приватный аукционный дом в мире, тщательно оберегающий конфиденциальность своих клиентов, а потому не раскрывают никаких сведений ни о продавцах, ни о покупателях — их личные данные строго засекречены. В плане надёжности «Валь д’Уаз» стоял на уровне кантональных банков Иль-де-Конте, которые настолько оберегали данные своих клиентов, что не сотрудничали с полицией, федеральными агентствами безопасности, а безопасностью их серверов занимались программисты, среди которых даже имелись хантеры. Лишь запрос от одного-единственного звена во всём мире мог заставить их раскрыть информацию о клиенте — из Совета Безопасности V5.       На её банковском счете лежит двести миллионов дзени — сумма, накопленная за три с лишним года работы, которую Сенрицу собиралась потратить на торгах за партитуру. Все её сбережения. Допустим, найдет этого покупателя — что дальше? Что предложить тому, кто потратил на прихоть почти полмиллиарда? Выкуп — не вариант. У неё нет столько денег. Неизбежно Сенрицу подумала о Калле, который дал ей наводку на Драги. «Валь д’Уаз» не брали взяток, не оказывали услуг «по знакомству»; встретив его в Йоркшине, Сенрицу, зная о неподкупности сотрудников дома, спросила о партитуре, не надеясь на успех. Кое-что всё-таки заставило его проболтаться, но больше у неё этого козыря не было.       Со страдальческим вздохом Сенрицу опустила руки. Ладно, тут уж теперь ничего не поделаешь. Она не жалела, что отдала лицензию, но знай, что так все может обернуться, она бы, конечно, трижды подумала бы, стоило ли это делать. Что ж, задним умом все крепки. Тем не менее, она чувствовала себя злой и решительной, готовой к борьбе. Надо взять себя в руки и хорошенько всё обдумать. «Нет, сперва — успокоиться». Это первостепенно. Ну, всё, хватит тебе злиться, приговаривала себе. Бог свидетель, ей не хотелось быть похожей на Курапику. Да, она восхищалась его умом, его силой воли, тем, как непоколебимо он предан своей семье, а его мужество показало ей, как бесполезен страх, но гнев делал его совершенно другим человеком.

***

      Сенрицу вернулась в гостиницу и поняла, что времени на сборы почти не осталось — ровно в девять за ней должна приехать машина, чтобы отвезти на аукцион «Валь д’Уаз».       Сходив в душ, она достала из чемодана чехол с платьем из изумрудного муслина, отделанным на лифе ажурным кружевом, с ниспадающими рукавами, воротником-стойкой и декоративными пуговицами. Платье ей шло, насколько вещи вообще могли идти кому-то вроде неё, а глубокий зеленый подчеркивал бледную кожу. Это было лучшее её платье, которое она купила в Йоркшине для аукциона. Перед поездкой Сенрицу отдала его портному, чтобы тот подогнал его по фигуре: взрослые вещи ей всегда велики. В ней всего 140 сантиметров роста (если быть абсолютно честной, то 137, но Сенрицу всегда округляла). Надевая платье, она не отворачивалась от зеркала. Давно перестала. Зачем прятаться от тела, если она уже знала, какое оно омерзительное?       Поставив на раковину косметичку, она достала румяна, тушь, консилер, пудру и все прочее. Ей хотелось хоть как-то себя приукрасить, пусть и знала, что бесполезное занятие, и пока она неуклюже пыталась наложить макияж, в голове извивались мысли о Драги, о Кареджи и Кушите, как черви в могильной яме.        Для любого человека лишиться рук кататастрофа , но для музыканта это все равно что лишиться головы. Партитура принесла Драги не только физическое увечье — «Соната тьмы» повлияла на его слух и способность сочинять музыку. Смутные подозрения зародились у неё во время концерта, когда она наблюдала за тем, как тот дирижировал — что-то было не так. Дирижер задает темп, ритм игры музыкантов, контролирует синхронность и баланс звучания, интерпретируя музыкальную партитуру, и создает единое, выразительное звучание. Все знали, что Драги был исключительным дирижером, но то, что он продемонстрировал на минувшем концерте было слабо. Ничем не примечательно. Сенрицу и сама могла бы справиться не хуже. И это не из-за того, что тот не прикасался к палочке пятнадцать лет — сперва она решила, что из-за этого, но чем дольше длился концерт, тем яснее становилось, что дело не в забытых навыках: угас его талант, его «сияние». Его гений исчез. Понимал ли это Драги? Скорее всего. Не мог не заметить, но уповал на то, что человек, которому он заплатит колоссальные деньги, вернет ему руки вместе с утраченным дарованием. Нельзя утверждать подобное по одному выступлению, но если это так, и партитура лишила его дара, то исцелившись, Драги больше не сможет писать ту музыку, от которой замирают сердца. Он станет той самой посредственностью, которую презирал и высмеивал.       «И поделом тебе» — подумала Сенрицу. Но злорадство в ответ не отозвалось. Безусловно, это страшный удар, но куда страшнее то, что не пережил Кушита. На её глазах он сгнил заживо: он корчился в муках, которые причиняет ему каждая нота, его мозги плавились и разбухали в черепной коробке, его кости ломались, а кожа покрывалась гнойными струпьями и язвами, пока жизнь покинула его лицо, словно вода дырявую чашу. Драги заслуживал её мстительного удовлетворения, но она находила в себе только досаду и сочувствие. Ну вот опять. Что ж это такое. Опять это с ней происходит. Вечно она ищет всем оправдания, а потом ругает себя за бесхребетность.        Сенрицу посмотрела на себя в зеркало. Увиденное в отражении заставило её поморщиться. Румяна лежали на щеках как попало, несуразными розовыми пятнами, тушь на ресницы она хоть и наложила одним слоем, но они все равно были похожи на паучьи лапки, под глазами рассыпались черные соринки, а слой пудры выбелил её лицо до того, что взглянув на себя, она аж испугалась. Её лицо было похоже на театральную маску из папье-маше.        Постояв несколько секунд, пялясь на себя в зеркальном отражении, Сенрицу, вздохнув, открыла воду и тщательно смыла раскрас с лица. Убедившись, что на лице не осталось следов косметики, она надела туфли, взяла сумку и вышла из номера.       Ровно в девять часов вечера по местному времени, и ни минутой позже, перед гостиницей «Сэндзю» бесшумно подъехал представительский «Бентли Континенталь». С водительской стороны открылась дверь, и оттуда вышел мужчина средних лет: гладко зачесанные на пробор волосы, плоское, выбритое лицо с чёрными глазами и как бы стертыми чертами, одетый в серый деловой костюм с белоснежной рубашкой и галстуком. Его движения и мимика выглядели до того отточенными, что на миг Сенрицу подумала, что перед ней биоробот, но потом услышала, как у этого робота бьется вполне человеческое сердце. Остановившись от неё в трёх шагах, он согнулся в пояснице, так что ладони его вытянутых рук заскользили вниз по коленям, и, застыв в таком положении, произнес: — Госпожа Кассис. — У него безупречная дикция и выговор на всеобщем, в котором не было ни намёка на акцент. — Добрый вечер. Моё имя Акира. Сегодня вечером я буду вашим сопровождающим. Если вы готовы, позвольте отвезти вас на аукцион. — Добрый вечер, — Сенрицу не знала, нужно ли ей кланяться, и поприветствовала его кивком головы.       Акира открыл перед ней дверь, и Сенрицу села в салон, устроившись на удобном кожаном сидении. Мгновение спустя посланник «Валь д’Уаз» сел за руль, и автомобиль с затонированными стеклами отъехал от гостиницы под любопытствующими взглядами прохожих. До места назначения они ехали чуть меньше часа — выехав за черту города, Сенрицу придвинулась ближе к окну, наблюдая, как проносятся мимо едва различимые в вечернем полумраке контуры крыш, черные силуэты деревьев в лесу, и темные вершины холмов.       Вскоре, съехав с шоссе, через несколько миль машина проехала сквозь тоннель и вдалеке показалась извилистая, как серпантин, дорога с большими углами поворотов и переходными кривыми, которая вилась вверх, по окрестному холму. Шоссе прижималось к холму с одного бока и неизменно держало курс на северо-запад. Дорога была еле-еле подсвечена, и по пути им не попалось ни одного автомобиля. «Бентли» старательно карабкался выше и выше, продолжая подъем под крутым углом. Куда ни глянь, вокруг поднимались отвесные громады, такие высокие, что, даже вытягивая в окно шею, стоило большого труда увидеть их вершины. Где-то вдалеке — кто знает, как далеко? — прямо под низко висящей луной виднелись острые, запорошенные снегом пики Райдзен и Даймондзияма; их зазубренные макушки казались силуэтами, который луна одела нимбом. В самолете Сенрицу развлекала себя туристическим путеводителем, и прочла, что Даймондзияма считалась одной из самых важных в японском синкретическом учении сюгэндо, и прямо на горе находится святилище Огамияма-дзиндзя, в буквальном смысле — «храм горы великого бога».       Взглянув на время на часах, она вдруг осознала, что волнуется — сердце гулко билось в груди. Высоты она не боялась, а вот дорога её все больше напрягала — чем выше они поднимались, чем круче делалось шоссе. Минут через десять плавного, терпеливого скольжения по серпантину начали появляться вызывающие беспокойство указатели: «Машинам держаться правой стороны», «Зона камнепада», «ВНИМАНИЕ, ВЕРХНИЙ ПРЕДЕЛ СКОРОСТИ ПЯТНАДЦАТЬ МИЛЬ В ЧАС». Дорога шла вверх, виток за витком, один S-образный поворот сменялся другим. Проезжая особо крутой, вплотную к ограждению, сразу за которым была пропасть, «Бентли» сбросил скорость до минимума, а Сенрицу скрестила пальцы на руках и ногах, гадая, что же за место предстанет перед ней в конце пути.       Как только они миновали поворот, каменная стена справа исчезла, и открылась узкая прорезь долины, темно-зеленая от обычных сосен и елей, словно бы спускающаяся в бесконечность. Сосны и криптомерии, мрачно прижавшиеся к склону, будто воткнутые прямо в него, уступили место квадрату на склоне холма, посреди которого возвышалось некое сооружение, издалека напоминавшее буддистский храм.        Не успела Сенрицу разглядеть его издалека, как «Бентли», чуть набрав скорость, покатил вниз по извилистой дороге, ставшей шире и с куда меньшим количеством поворотов, но зато теперь на каждой миле им попадался туннель. Выезжая из очередного туннеля, она видела постройку, окруженную холмами, то вдали, то совсем рядом — они крутили реку, словно на гончарном круге.       Вскорости, когда они выехали на плоскую лесную равнину, показались ворота со стоящей сбоку привратницкой. Стоило «Бентли» замедлиться перед ними, как ворота распахнули свои широкие створки. Пока они проезжали, она успела разглядеть в темноте на столбе возле привратницкой вытесанные в камне иероглифы.        За воротами последовала миля сплошного леса. Подсвеченная торо дорога, выложенная гранитной брусчаткой, тянулась меж причудливо изогнутых сосен, цветущих бугенвеллий и кусуноки. Их вершины были окутаны верёвками, подобно вигваму, чтобы защитить их от снега, пока сад мирно дремлет под белым одеялом. В Тансен весна вступала в свои права не раньше конца марта, когда цветущая по всему округу сакура с нежностью окутывала его жителей мягко опадающими розово-белыми лепестками, но короткие снегопады нет да нет все еще шли вперемешку с дождем до середины апреля.        Миновав лес, «Бентли» затормозил у величественной усадьбы, которую Сенрицу по незнанию перепутала с храмом. Дом «Валь д’Уаз» имел огромные владения площадью в более чем сотню тысяч цубо. Усадьба была построена около ста лет назад, казалось, с расчетом на другую, более древнюю эпоху — огромное сооружение прямиком из Эдо, времен правления сёгуната Токугава, с толстыми стенами из тесаного черного камня, изогнутой черепичной крышей, покрытой позолотой, которая светилась прозрачным, неземным сиянием благодаря сотням фонарей. Впечатление такое, будто хозяин отреставрировал дворец какого-нибудь даймё Древнего Какина.       Несколько мгновений Сенрицу вообще была не в состоянии дышать, потрясенная открывшимся видом. — Невероятно, — выдохнула она, когда обрела голос и дыхание.       Кто-то снаружи открыл пассажирскую дверь. Это была женщина средних лет, одетая в кимоно и оби. — Конбанва. Добрый вечер, госпожа. Добро пожаловать в аукционный дом «Валь д’Уаз». — поздоровалась женщина и поклонилась ей. Её голос словно бы не желал тревожить царившую вокруг усадьбы гармонию: он был тих и мягок. — Прошу вас следовать за мной.        Сенрицу чуть замешкалась, но почти сразу же оправилась и вышла из машины. Не дав ей возможности ответить на приветствие, женщина указала рукой, развернулась и короткими, неторопливыми шажками пошла к двери. Её кимоно шуршало, как морские волны на песке ночью. Они прошли мимо стоявшей посреди круговой подъездной дорожки скульптуры из трех отлитых из металла журавля: один с опущенной головой, два других с задранными к небу клювами к огромной двери из эбенового дерева, посреди которой были изображены те же журавли, что и за спиной в виде скульптуры, только в виде интарсии, врезанные в центре створок.       Когда двери открылись, женщина пропустила её вперед и держала голову опущенной, пока она шла мимо, после чего зашла следом. В прихожей стояли вполоборота две молоденькие девушки, как на полотнах времен Ренессанса — видны темные лица. Их кожа имела цвета лунного камня, глаза — узкие и непроницаемо чёрные, как обсидианы, коротко остриженные волосы с прямой челкой. На них были простые серые кимоно, широкий красный пояс обхватывал талию, а ноги обуты в деревянные гэта с белыми носками, которые раздваивались между большим пальцем и остальными, образуя просвет для ремешков сандалий. Они все сразу с серьезным видом поклонились ей. Одна из них взяла из ее рук пальто, а другая опустилась на колени и помогли надеть увабаки. Смутившись, Сенрицу сперва отпрянула и торопливо пролепетала «что вы, да нет, не стоит, я сама», но одна из служанок помотала головой и ухватила её за край платья, удерживая на месте и затараторив на кёцуго. — Прошу вас, госпожа, Вам нужно переобуться. Уверяю вас, в этой обуви вам будет гораздо удобнее. Позвольте им помочь. Эти девушки здесь, чтобы обеспечить гостям комфорт после долгой дороги. — пояснила сопровождающая её женщина, когда Сенрицу повернула к ней голову, не понимая, что происходит. — Простите, все это для меня просто… В новинку. — по-прежнему находясь в смятении, пробормотала Сенрицу. В ответ на её слова женщина улыбнулась, которую можно интерпретировать как кому заблагорассудится. — Могу ли я узнать, как вас зовут? — Моё имя Фуми, госпожа Кассис. Пожалуйста, следуйте за мной. Аукцион вот-вот начнется.       Надев увабаки, Сенрицу засеменила следом за женщиной. Мир, в который она попала, вводил её в замешательство. Все было так официально, чрезвычайно учтиво, эти поклоны и обращение «госпожа», будто эти люди — её подчиненные. Не знаешь, что и думать. Все это кое-что ей напоминало, и Сенрицу, пока шла за своей сопроводительницей, пыталась понять, что именно, и лишь спустя минуту поняла, что вспоминала Исаги. Её изысканные манеры, предупредительность и учтивость были столь же безлики — будь на месте Сенрицу кто-то другой, кто угодно, то эти вышколенные люди обхаживали, улыбались ему и отвешивали поклоны бы точно также, как ей. Их взгляды были пусты, направленными куда-то сквозь неё, и Сенрицу подумалось, что церемониал служил не только для того, чтобы безупречно исполнять свои роли, но и ограждать себя от мира, ставя невидимую заслонку, которая позволяет постороннему увидеть только фасад, но никак не то, что скрывается за ним.        Фуми держалась от неё на небольшом расстоянии. Её спина была прямой, голова приподнята вверх, демонстрируя мягкие изгибы профиля. Следуя за ней, Сенрицу обратила внимание на её походку. В отличие от большинства фасонов западных платьев, подол плотных, многослойных кимоно сужался к низу, из-за чего элегантно в нём ходить, по её личному мнению, было довольно проблематично, а уж в этих деревянных сандаликах с перекладинами, чрезвычайно неудобными на вид, и вовсе, казалось, почти невозможно. Тем не менее, ни у Фуми, ни у тех служанок они не вызывали трудностей.        Её провели по лабиринту переходов, выстланных татами, к огромной двери, где охрана провела её через микроволновый сканер, обнаруживающий скрытые металлические предметы, оружие и другие запрещенные объекты, в том числе скрытые камеры, микронаушники и подсушивающие устройства, после чего обыскала вручную, забрав телефон и складную флейту. Сенрицу поспешно объяснила, что это музыкальный инструмент, на что ей подчеркнуто вежливо сообщили, что на аукционе он ей не понадобится. Пока шел досмотр, её чуткий слух улавливал ничтожно тихое гудение «глушилок». После чего, убедившись, что на гостье ничего нет, их пропустили в глубину усадьбы.       Остановившись посреди коридора, Фуми раздвинула вручную расписанные на фусума сёдзи и пригласила её пройти внутрь. Сенрицу очутилась внутри комнаты со столиком посередине, на котором стояла чаша с водой, рядом — сложенное полотенце, а у стены на перекладине висел шелковый хаори с Окамэ — округлой маской, окрашенной в белый цвет и выполненной по форме и чертам женского лица. — Госпожа, все гости обязаны носить хаори и маску во время пребывания в аукционном доме. Как только вы их наденете, я проведу вас на аукцион. Как только вы будете готовы, постучите.        Фуми закрыла сёдзи, оставив ее в одиночестве. Сенрицу подошла к чаше с водой, поставленной, надо думать, для того, чтобы гости могли освежиться — от воды тянуло ароматом эфирных масел, на поверхности плавали сушеные лепестки цветов: камелии, розы и пионов. Надев хаори и маску, она постучала в створку.       Казалось, ни конца ни края не будет коридорам, ветвящимся внутри усадьбы, но вскоре, свернув за Фуми в очередной из них, наконец, она увидела в конце дверь, за которой отчетливо слышались голоса.       Фуми распахнула створки. За ними — широкая и просторная зала с высокими потолками, расписанными в жанре уки-э, колонны под золочеными панелями на стропилах из редких пород отполированного дерева, роскошные шелковые драпировки на стенах... Внутри собрались участники предстоящего аукциона — не менее сотни человек, чей гул объял её со всех сторон. Все они были в хаори, подобному тому, что было на Сенрицу, а лица скрыты за совершенно идентичными масками, от чего в первые секунды заметно теряешься. Многие из участников общались меж собой, склонив друг к другу головы, охваченные предвкушением перед предстоящим аукционом. Чувствовалось, что все украдкой наблюдают друг за другом, каждому любопытно, кто прячется за маской. — Приятного вечера, госпожа. — прошелестела позади неё Фуми. — Погодите, а как же мои… — Но договорить ей не удалось: за женщиной закрылась дверь. — …вещи.       Ладно, об этом можно подумать позже.        Сенрицу оглянулась по сторонам и поняла, что они находятся в той части усадьбы, которая была отведена под выставочную — частный дом «Валь д’Уаз», принадлежавший ландграфу Лоро Деварвену, позволял не только приобрести редчайшие произведения самого разнообразного искусства от картин великих художников-мастеров и рукописей Священных книги до проклятых артефактов со времен Крестовых походов, которые входили в список запрещенных и разыскиваемых, но и полюбоваться коллекцией самого хозяина «Валь д’Уаз», который собирал её не один десяток лет. Гуляя по залу, Сенрицу с изумлением замечала на стенах картины Сезанна, Гогена, Пикассо, Дюррера, Мантенья, Брейгеля, которые никогда не видела в живую — только в книгах. Она засмотрелась на «Поцелуй Иуды» Джотто ди Бондоне, фрагмента фрески из капеллы Санта Мария дель Арена, сооруженной в Падуе на месте, где когда-то шумел и неистовствовал античный амфитеатр. Длинные факелы, мечи и копья, дрожащие в неверных руках на фоне темно-синего ночного неба, воздух сгущен в преддверии свершающихся событий — стражники готовы взять под стражу того, кого поцелует Иуда, апостолы и в гневе замахнувшийся ножом на предателя Святой Петр, чья голова окружена сиянием, словно ореолом. Истина сталкивается с предательством, добро — со злом, и образы Христа и Иуды олицетворяют это противопоставление. В отличие от большинства картин, фресок и гравюр, где Христос изображен в муках, с измождённым, измученным страданием лицом, с истекающим кровью на кресте телом, умученным перед смертью, у Джотто Божий Сын благороден и прекрасен: золотые густые волосы, спокойный взор, серьезное, сосредоточенное лицо, которое контрастирует с обликом вероломного Иуды с выпуклым лбом, низко висящими над маленькими глазками бровями и тяжелой челюстью, в котором решительно подчёркнута низость, полная пороков.       «Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет с нас эту кровь?». — Ух ты… — Нравится? — голос, раздавшийся прямо возле уха, заставил её от неожиданности дернуться и выпалить: — Иисусе! — Обернувшись, Сенрицу увидела ухмыляющегося во весь рот Калле Дюпона, который едва сдерживал смех. — Вы меня напугали! — Я тебя не пугал, дорогая — это ты пугливая, как воробушек, — радушно смеется Калле, корпулентный уроженец Реналья под сорок с внешностью, в которой превалировали черты «арийской» расы: светлые волосы оттенком между sahne и weizen, синие глаза, крупный нос и пышные усы над губами. Сенрицу протянула руку, и Калле её пожал. Это был крупный, обросший жирком мужчина в превосходно сидящем костюме от «Фениче» с сорочкой, в манжетах которой блестели запонки «Картье» из белого золота, и галстуком в полоску. Кожа его туфель являла собой образец высшего качества и блестела от частого хождения по коврам. В «Валь д’Уаз» Дюпон был экспертом по артефактам религиозных культов почти десять лет и находился под покровительством самого Деварвена. — Я рад тебя видеть, liebe. — Да, и я вас, Калле. — искренне ответила Сенрицу, улыбнувшись, но, подумав о Драги, улыбка на её лице поугасла. — Вчера я была на концерте Драги. Он сказал, что неделю назад продал через вас партитуру для фортепиано. «Соната Тьмы», вы помните? Это правда? Он её продал? — Ох, liebe, — Калле поморщился, будто съел что-то кислое, — Увы, правда. Драги заключил с нами особый контракт с условием отзыва лота, если в дом поступит предложение, стоимость которого будет превышать предполагаемую прибыль на торгах более чем в два раза. Его мало кто заключает, потому что комиссия в нём адская — двадцать процентов от цены молотка, но этот säufer готов был их отвалить, как только с нами связался покупатель. — Калле достал из кармана пиджака хлопковый платочек, с вышитыми инициалами, что по её мнению было чуточку по-буржуйски, промокнул им лоб. — Он сказал, что знает о том, что партитуру «Соната тьмы» выставят на предстоящих торгах, и готов заплатить полмиллиарда дзени, если мы продадим её сейчас же. — И вы продали, — подытожила Сенрицу. — Калле, послушайте, я понимаю, что это было желание Драги, и вы ничего не могли с ним сделать, но мне надо знать, кто тот покупатель. — сглотнув, она понизила голос и продолжила, чувствуя, как потеет под маской: лоб покрыт испариной, с виска течет капля пота. — Мне очень нужна эта партитура. Пожалуйста, помогите мне. Драги заключил договор с «Валь д’Уаз» через вас, верно? Услышав про договор, Калле почему-то уставился на неё недоуменно. — Что? — Vertrag? — переспросил он. — С чего ты это взяла? Не я занимался Драги, Сенрицу, а…       Голос Калле потонул в грохоте рукоплесканий — приглашенные участники аукциона приветствовали хозяина «Валь д’Уаз».        Сенрицу повернулась, вживую лицезрея Лоро Деварвена. Это был мужчина около шестидесяти лет, небольшого роста, стройный, холеный и гладкий, как норка. Линзы его очков были затемнены в верхней части, а темный костюм был превосходного покроя, даже по меркам взыскательной публики, которую он собрал в своей усадьбе. — Дамы и господа, добрый вечер! — Его голос прорезал царивший вокруг шум, как лазер пронзает дымовую завесу. Шутливо поклонившись участникам, как старым добрым друзьям, он начал свою приветственную речь.       О хозяине аукционного дома, Лоро Деварвене, было известно немногое. Аристократ родом из Иль-де-Конте, чья мать, потомственная графиня Дельфина Са́ксен-Го́т, сбежала с молодым любовником после смерти своего мужа в Какин, взяв с собой и своего сына. Ходили слухи, что в жилах этого любовника тоже текла голубая кровь — его семья занимала видное положение в высшей касте среди знатных кланов. Родственники, узнав об интрижке, от него отреклись, но мать Деварвена и не нужны были его деньги — женщина была сказочно богата благодаря состоянию, унаследованному после смерти отца, успешного банкира, и мужа, отписавшего ей не только все свое внушительное состояние и трастовый фонд, но и алмазные прииски в Бер-ле-тан. Помимо этого, графиня получила внушительную коллекцию произведений искусства: картины, скульптуры, книги, сервиз, антиквариат. Побыв какое-то время на содержании у своей состоятельной любовницы, предприимчивый альфонс сбежал, прихватив с собой часть денег и драгоценностей, но графиня долго не горевала — не прошло и года, как графиня вышла замуж за одного из представителей клана кугэ Утагава. Благодаря стараниям матушки, Деварвен получил гражданство Какина, но увы, спустя год после свадьбы графиня скончалась, оставив сына на попечении отчима Утагава. Дальнейшие события в жизни юного Деварвена были окутаны тайнами и домыслами, но в результате родительское наследство и связи с домом кугэ помогли ему занять видное положение в обществе и основать самый элитарный аукционный дом в мире для привилегированного слоя общества. «Валь д’Уаз» тщательно отбирал клиентуру — участников каждого аукциона Лоро Деварвен одобрял лично, и чтобы тот заинтересовался твоей персоной, ты, потенциальный покупатель, должен иметь связи с владельцем дома, высокопоставленными работниками, коими были лицитаторы и эксперты или с участниками аукциона, которые дадут за себя рекомендацию. Основной публикой, собиравшейся в усадьбе в Синогавамати, были бизнесмены, банкиры, аристократы, политики и люди мира искусства — художники, музыканты, писатели и арт-дилеры. Приглашение на аукцион считалось привилегией, которую получали единицы. Помимо прочего, «Валь д’Уаз» применяли в практике «тайну лотов», не предоставляя будущим участникам аукциона сведения о предметах, которые будут выставлены на торги, что лишь подогревало интерес к аукциону и желание получить приглашение. — Калле… — Прошу простить меня, но мне нужно идти. — поспешно проговорил Дюпон, не дослушав её, — Мы обязательно вернемся к этому разговору, liebe. — и с этими словами он ретировался в толчею гостей, обступивший Деварвена. Провожая его взглядом, Сенрицу выругалась. Черт бы с ним, с этим аукционом, если на торгах не будет партитуры! Но уйти нельзя, иначе ей не выяснить, кто покупатель: Сенрицу знала, что после аукциона участников ждал приём, на котором они делились впечатлениями, обсуждали свои приобретения, налаживали связи и общались с экспертами.       Аукцион проходил в соседнем зале, которое служило павильоном для проведения торгов, имевшее подобие амфитеатра: с наклонным полом и ступенчатыми рядами кресел, расположенных полукругом, что обеспечивало отличную видимость сцены с любого места.       Сенрицу нашла свое в верхнем ряду, бочком протиснулась к нему в середину и села в кресло, убрав табличку со своим именем. Возле каждого кресла стоял столик с бутылкой воды, каталог с лотами, под каждым — описание с эстимейтом, который предоставлялся участнику непосредственно перед аукционом, и блокнот с ручкой. Аукцион велся по классической системе, что означает, что на лот назначается стартовая цена и каждый последующий участник ее повышает. Каждый предмет, выставленный на торги, имеет минимальную цену продажи, о которой обычно не сообщается, но если ставки не достигают отметки, лот не продается. Сенрицу взяла в руки каталог и пролистала его без особого энтузиазма, только ради того, чтобы посмотреть, не выставлены ли глазные яблоки Курута, хоть и купить их не смогла бы при всем желании — глаза клана Курапики были одними из самых дорогих лотов, когда-либо продаваемых на аукционах. Вряд ли они были по карману даже ему: стоимость одной-единственной пары глаз переваливала за полтора миллиарда дзени, но, по-крайней мере, она бы знала, кто их новый хозяин, а там Курапика бы уж разобрался, как ими завладеть. Увы, тех в каталоге не обнаружилось, а на голову Курута Сенрицу и не рассчитывала — такие вещи не продаются на обычных сезонных аукционах «Валь д’Уаз». Да и глазные яблоки Курута выставлялись на специальном аукционе дома, «Энкан Д’Ор». Глупо было и надеяться.       Досада и провал на всех фронтах овладели ей. Угрюмо поджав губы, Сенрицу положила каталог обратно на стол. Нет, терять надежду нельзя — если ей удастся разузнать о партитуре «Сонаты Тьмы», но есть вероятность, что этот человек обладает какой-то информацией о глазных яблоках. Ещё и с Йонебаяши фиаско. Она уже была согласна на что угодно, лишь бы как-то помочь Курапике.       Вскоре все приглашенные заняли свои места. В зале приглушили свет, создав почти интимный полумрак. На сцене стояла тяжелая полукруглая трибуна из красного дерева, непосредственно за которой ведущий аукцион вёл торги. За ними — простые, но элегантные декорации, не отвлекающие от лотов. Сбоку, рядом с трибуной, установлен регистрационный стол, за которым помощник лицитатора фиксировал ставки и победителей торгов. По другую сторону стоял подсвеченный демонстрационный подиум, на который помощники вместе с экспертами выносили каждый лот и показывали его участникам. Прямо за трибуной на стене висел широкоугольный телеэкран, на который велась демонстрация лота, чтобы участники могли рассмотреть его со всех сторон в мельчайших подробностях. На каждый аукцион «Валь д’Уаз» приглашал независимых экспертов, которые по желанию покупателя могли проверить подлинность предмета прямо перед ним, если он выражает таковое желание, однако это было редким явлением. Во-первых, эксперты «Валь д’Уаз» были профессионалами своего дела и дорожили репутацией, зная, что при недобросовестном исполнении своей работы станут в мире искусства персонами нон-грата. Во-вторых, каждый потенциальный лот проходил тщательнейшую комплексную проверку, объединяя историко-художественную экспертизу, включающую провенанс, стилистический анализ и историю владения, научно-технологический анализ — рентген, ИК-съемка, спектроскопия для определения материалов и возраста, а также внимательный визуальный осмотр и изучение документации, чтобы доказать, что предмет был создан именно заявленным мастером в указанный период времени, а не является подделкой, копией или фальшивкой. С предметами иного толка — частями тел и проклятыми артефактами, которые выставлялись на торги — дело обстояло иначе. В отличие от картин и скульптур, мертвое искусство подделать почти невозможно. При покупке вещи обязательно прикладывается тест ДНК, чтобы клиент мог удостовериться, что останки действительно принадлежат тому человеку, о котором идёт речь, и её проверяет специальный анатом со специальным оборудованием прямо при клиенте, чтобы исключить возможность мошенничества. Из-за того, что некоторые лоты на аукционе были приобретены не совсем законным путем, подавляющее число покупателей «Валь д’Уаз» предпочитали приобретать предметы с аукциона инкогнито. Но хоть аукционный дом и обеспечивал строгую конфиденциальность, полной анонимности как таковой не могло быть, так как покупатель всё равно идентифицировался для оформления сделки — на это Сенрицу и рассчитывала.        «Интересно, как бы они проверяли партитуру «Сонаты Тьмы»?» — подумала Сенрицу, наблюдая за Лоро Деварвеном, восходящим на сцену. Вряд ли бы кто из них решился на достоверную проверку на подлинность партитуры, учитывая то, какие легенды ходят вокруг неё. За три года поисков Сенрицу уже попадались фальшивки, схалтуренные поддельщиками. Разоблачить каждого из них не составляло большого труда — она заставляла каждого из них сыграть ноты партитуры, после чего, оставшись, разумеется, в живых, тот рвал её на части и пристыжено уходил восвояси.       Лицитатор — дива с рыжими волосами, постриженными под каре, в элегантном белом брючном костюме, лаково-красных туфлях на шпильке — приняв руку Деварвена, взошла на сцену, дыша такой грацией и энергией, что, казалась, пританцовывала на ходу. В угловатых чертах её лица и скате скул было что-то нездешнее, что вместе с серо-голубыми, как ручей, глазами и осыпью веснушек придавало ей сходство с лесной дриадой. Свет от ламп, свисающих со сводчатого потолка, упал на одну из ее сережек с бриллиантовой огранкой, которая засияла каким-то небесным светом. — Мы приветствуем вас на весеннем аукционе«Валь д’Уаз». Благодарим, что проделали столь долгий путь сюда, в дом господина Деварвена. Мы все рады видеть каждого сегодня вечером и надеемся, что вы получите удовольствие от торгов, и от вечера. — сказала она, и улыбнулась публике. Поставленный голос — глубокое контральто — пленительно вибрировал, что стало завершающим штрихом к её диковиной красоте.       Участники принялись с энтузиазмом аплодировать. Затем она повторила те же слова на реймер и на сантали, чеканный звук которого в четком произношении женщины эхом отражался от украшенных фресками стен. Это было вовсе необязательно, ведь каждый присутствующий на аукционе превосходно понимал на всеобщем, но участники, приехавшие на аукцион из Иль-де-Конте, Реналья, Бер-ле-тан и прочих стран Митена восприняли ублаготворение кивками. Лампы, висящие по бокам от сцены, отбрасывали неверный свет и освещали лица в масках зловещих ракурсах.       Сообразуясь с большой любовью Деварвена к эпохе Возрождения, лицитатор начала аукцион с картины «Триумф Вакха» Джорджо Вазари. Сердцебиения участников аукциона участилось. Среди них были обыкновенные богачи, с рождения пресыщенные окружавшей их роскошью, обласканными купюрами, ленивые разгильдяи, транжиры, которые воспринимали аукцион не более как очередной праздный способ времяпровождения. Они не очень разбираются в искусстве — по большому счету, оно их не интересует, но они наслаждаются самим фактом того, что являются частью события, обладания особыми правами, преимуществами и положением, недоступным другим. Однако большинство собравшихся участников были людьми иного сорта, одержимые самим желанием обладать. Если им на глаза попадается что-то, и они хотят это получить, то не успокоятся, пока не получат желаемое, и не важно, что это — предмет или человек. Сенрицу ощутила, как они хищно подобрались на местах, приготовившись драться за желанный предмет, как львы за загнанную антилопу, и содрогнулась.        Аукцион продолжался больше трёх часов и подошел к концу за несколько минут до полуночи. Для Сенрицу, как и для всех остальных участников, это время пролетело незаметно — во многом благодаря ораторскому таланту, харизме и искрометному юмору лицитатора, которая превратила аукцион в подобие собрания клуба по интересам, привнеся кураж и задор в каждые торги, заигрывая с публикой и подначивая соперников.       Всего предметов, выставленных на аукцион, было сорок восемь. Торги за останки египетской царицы Анхесенамон шли целых шесть минут, что для аукциона было очень долго и говорило о напряженной борьбе. Результат стал полной неожиданностью: при стартовой цене в сорок миллионов останки ушли за сто восемьдесят. Помимо останков с торгов ушла коллекция отравленных колец Родриго Борджиа, «Лестерский кодекс», в котором писал сам Леонардо да Винчи, «Мадонна Конестабиле» Сассоферрато, а когда эксперт вынес обломок копья Лонгина, у неё вовсе отвисла челюсть — все эти вещи считались либо утерянными, либо входившими в список разыскиваемых Международной полицией. А слыша, какие суммы озвучивают на торгах, она поняла, что у неё не было и шанса на партитуру.        Последним лотом, завершающим вечер, была иллюстрация к изданию «Ада» Данте Алигьери XV века — тело Пьетро делла Виньи висит на кровоточащем дереве, чье мертвое тело вместе с другими проклятыми прислужники Ада притащили к покрытому шипами дереву. Лицитатор, не обделенная не только обаянием, но и эрудицией, необычайно подробно и завлекательно поведала участникам аукциона о сходстве самоубийства Пьетро делла Виньи с Иудой Искариотом, объединенных у Данте из-за их жадности и смерти. — Жадность и самоубийство путем повешения связаны между собой в уме человека со времен Средневековья. Скажем, Иероним Стридонский, создатель канонического латинского текста Библии, указывает, что само прозвище Иуды — Искариот — означает «цена», а все мы помним, что Иуда продал Христа за тридцать сребряников. Однако это противопоставляется теории о том, что «Искарио» произошло от названия города Кариот в Иудее, в котором Иуда, возможно, родился. «Из Кариот». Мы же все заметили игру слов? — обратилась к публике аукционистка; она стояла, облокотившись об трибуну, пока эксперт показывал иллюстрацию. — В древнеарамейском языке есть слово «иш кария», что означает «лживый». А вот Ориген Александрийский полагает, что слово «Искариот» происходит от древнееврейского «удушение» и что его имя, таким образом, означает «Иуда Удавленник». Возвращаясь к делла Винья…       Все собравшиеся слушали её, как зачарованные. Сенрицу не была исключением. При виде иллюстрации невольно в её голове всплыли снимки с Собора Святого Петра с повешенным на нём Йохаимом Нольте. Сходство, надо признать, поражало.       Покидая затемненный павильон, публика уносила с собой магию минувшего аукциона. Сенрицу, находившаяся под впечатлением, вернулась в зал слегка не в себе. Ей потребовалось время, чтобы собраться и сосредоточиться, после чего стала искать взглядом в толпе громоздкую фигуру Дюпона, пока не нашла её спустя десять минут среди шелковых хаори в окружении людей, которые, как они, общались друг с другом без масок. Протискиваться через толчею, которая едва её замечала из-за роста, было непростой задачей. — Калле!       Тот чуть ли не вздрогнул, когда она окликнула его, резко обернулся. — Боже правый, liebe, напугала меня! — с притворным испугом Дюпон схватился за сердце. — Прошу прощения, что я вас отвлекаю, — сказала Сенрицу, нервно оглядевшись, — мы можем на пару минут… — Кто это, Калле? — вмешалась женщина из группки, с которой он общался, теперь они с любопытством воззрились на них. — Прива, познакомься, это Сенрицу. Хантер за музыкальными артефактами. — Калле повернулся, представляя её смуглой женщине с пышной фигурой в багровом лехенга из жоржета, богато расшитой вышивкой ручной работы с позолоченными нитями, которая возвышалась над всеми присутствующими на две головы. Её чёрные волосы величественной волной ниспадали до пояса и такой густоты, что их нельзя было обхватить руками. Сенрицу пришлось основательно запрокинуть голову, чтобы взглянуть этой амазонке в глаза над крючковатым носом и крутыми линиями скул. — Хантер? Как я давно не видела хантеров! — воскликнула женщина, глядя на неё. Её полные, красиво очерченные губы улыбались. Ни во взгляде, ни в выражении лица Сенрицу не прочитала замешательства, какое обычно возникало у людей, когда они впервые её видели. — Что-то я ни разу не слышала о том, что ты водишь знакомства с хантерами. И давно вы познакомились, Калле? — Не так уж давно. — обтекаемо отозвался тот. — Прива. Эксперт по ювелирным украшениям в «Валь д’Уаз». — наклонившись, она протянула ей свою руку; Сенрицу жмет её, стараясь не думать о том, как, должно быть, комично это выглядит со стороны — будто ребёнок пожимает руку взрослому. — Очень приятно, Сенрицу. — Это Мияке, он у нас отвечает за оружие, — представила бесстрастного красавца азиатской национальности с точеными чертами лица. — Серрано специализируется на предметах декоративно-прикладного искусства античности.       Они обступили её, как какое-то редкое насекомое, лежащее под микроскопом, и разглядывали также. Она казалась среди них совсем маленькой. — Добрый вечер, — Сенрицу чувствовала странную неловкость от того, что никто из них не видел её лица, но, может, оно было и к лучшему. — Как вам аукцион, Сенрицу? — поинтересовался Мияке, проворачиваясь к ней всем корпусом, подхватил бокалы вина, которое разносили слуги, и протянул ей. Маска была выполнена таким образом, что позволяла безо всяких неудобств пить и есть. Он был очень красив, его иссиня-черные волосы были настолько блестящими, будто покрыты олифой. Сенрицу с трудом заставляла себя не пялиться на него. — Вы что-нибудь приобрели? — Боюсь, что нет, я… — Как же? Вас ничего не заинтересовало? — с удивлением переспрашивает Прива. — Даже скрипка Паганини?       «Очень, но интерес стух, как только озвучили её стоимость» — с тоской ответила ему в мыслях Сенрицу. Паганини обладал драгоценной коллекцией скрипок Страдивари, Гварнери, Амати, из которых замечательная и наиболее любимая скрипка работы Гварнери, которую он называл il cannone, «пушка», за её богатое мощное звучание, ушла какому-то незнакомцу с торгов. — К сожалению, мне не хватило на неё имеющегося бюджета. Обидно, конечно, всего каких-то двадцать восемь миллионов. — с грустной улыбкой сообщила Сенрицу. Эксперты дружно засмеялись, словно закаркали. — Действительно, какая пустячная сумма! Вы охотитесь за музыкальными артефактами, я правильно расслышал? — Э-э, по правде говоря…        Прива обернулась и махнула рукой, подзывая кого-то в толпе: — Джун? Джун! Мы здесь, иди сюда!        Сенрицу повернулась и увидела, как к ним, пробираясь через толпу гостей, идёт рыжеволосая аукционистка. — Бьюсь об заклад, ты от Лоро. Я слышала, как он нахваливал тебя на все лады. Сегодня Джун произвела фурор, правда, друзья мои? Все остались в полном восторге! — Прива театрально захлопала ей, и все подхватили овации. Ведущая аукциона, улыбнувшись, исполнила шутливый реверанс, копируя Деварвена перед толпой гостей, после чего поставила щеку, к которой амазонка прижалась губами, оставляя звучный «чмок!». — Надеюсь, теперь ты не будешь сомневаться в том, что Лоро теперь доверит тебе вести аукционы! — Посмотрим, Прива. Время покажет. — неопределенно улыбнувшись, отозвалась та, расстегнула пуговицу на пиджаке. Трудно сказать, сколько ей лет — на вид можно было дать около тридцати. Заправив волосы за ухо, она подхватила с подноса бокал и сделала большой глоток. — Но если вдруг ты окажешься права, я точно знаю, что никогда в жизни не надену туфли на шпильке. Клянусь, у меня сейчас ноги отвалятся. — тут она замечает её и улыбка становится виноватой. — Извините меня, похоже, я бесцеремонно ворвалась в Вашу беседу. — Что вы, ничего страшного. — Сенрицу тянет руку. — Не могу не согласиться. Мне не удалось ничего приобрести, поэтому пришлось только смотреть, но благодаря тому, как потрясающе у вас получается увлекать публику, я отлично провела время. — Благодарю за приятные слова, — От неё пахло духами с цитрусовыми оттенками fleur d'orange, душистой жимолостью и сладкими нотками мёда, древесно-сливочным сандалом и нежнейшим мускусом, наводящим мысли на картину жаркого июльского дня, пасеку и поляны луговых цветов в пыльце, над которыми жужжат пчёлы — легкий, игривый аромат, который каким-то образом внушал доверие к тому, кто его носит. Он словно утверждал, что человек, от которого пахнет, как от рамки с сотами, наполненными мёдом, не мог иметь худых помыслов. — Джун, эксперт по букинистике. — Я думала, вы ведущая аукциона. — Время от времени меня ставят на лицитатором, но вообще-то я занимаюсь оценкой старых книг, манускриптов, палимпсестов и прочей письменности. У меня это лучше получается. — Она скромничает. — вставил Калле. — Джун лучше любого из нас умеет рассказывать о вещах так, чтобы вам захотелось их купить. — Можно вас спросить? Почему вы не носите масок? — Корпоративная тайна. — и все хором засмеялись, как над старой шуткой. Очевидно, они все друг с другом были на короткой ноге, и с легкостью подхватывали шутки друг друга.        Сенрицу неуверенно улыбнулась. Во время разговора с людьми в компании с ней происходит что-то странное. Она не вполне понимала, как себя вести. Иногда ловила себя на мысли: «Я слишком громко рассмеялась? Не засмеялась вовремя? Повторяюсь?». Почему-то, когда они были вдвоем с Курапикой, всё было хорошо и ничто её не смущало, ничто не заставляло думать, что она ведет себя глупо или шутит невпопад.             Сенрицу ловит себя на том, что засмотрелась на Мияке, и тот это заметил — вскинута бровь, глаз касается вопрос. Смутившись, она быстро отвела глаза в сторону, чтобы не показаться извращенкой. Хорошо что она в маске. В Эрдингере, стоя в очереди за кофе или в супермаркете через дорогу от дома, она, бывало, украдкой засматривалась на кого-то, кто ей понравился. Интерес издалека это всё, что она пока могла себе позволить к противоположному полу. Некоторые замечали её внимание, и на их лицах появлялось сдержанно-неприязненное выражение, как бы говорящее: я все понимаю, но вы для меня человек другого сорта. Некрасивый человек каждую минуту вынужден любоваться собственным отражением. Забвение исключается. С тех пор, как «Соната Тьмы» изменила ее, Сенрицу жила в состоянии борьбы смирения, что если она не найдет способ исцелиться, то ей придется жить в этом теле до конца своих дней и страха остаться в полном одиночестве.       Эксперты обсуждали между собой минувший аукцион. Её в общую беседу не вовлекали, но сама Сенрицу и не стремилась вовлекаться, находясь в ожидании, когда Дюпон, наконец, соизволит вернуться к их разговору. Она не отходила от него ни на шаг, и в то же время пыталась утихомирить растущее нетерпение. Возможно, она вела себя назойливо, но ей было все равно. Калле ей, безусловно, нравился, но она имела право требовать от него объяснений. Она отдала ему свою лицензию, чтобы — что? Узнать о том, что кто-то ухитрился заполучить партитуру у неё из-под носа, пожать плечами и убраться восвояси в Эрдингер? Ну уж нет.       По ощущениям прошла вечность прежде чем компания разошлась к участникам аукциона — остались только Дюпон и ведущая, Джун. Под впечатлением от того, как та вела аукцион, Сенрицу сперва решила, что Джун очень общительная личность, то, что называется, «душа компании», но вскоре, наблюдая за ней со стороны, поняла, что ошибалась — девушка была довольно молчалива, и большую часть времени, пока эксперты что-то оживленно обсуждали, слушала, высказывая свое мнение, только когда к ней кто-то обращался. — Что вас привело на аукцион, Сенрицу? — спросила Джун, повернувшись к ней, когда они остались втроем. — Она ищет партитуры «Сонаты тьмы», — ответил за неё Калле. — Но какой-то пройдоха успел выкупить её до торгов. Драги ведь твой клиент, Джун?       Сенрицу глянула на него, потом перевела взгляд на Джун, и снова на Калле. В смысле? Разве Драги не клиент Калле? — Вас интересует «Соната тьмы»? — глотнув вина, Джун сосредотачивает на ней свой взгляд. Повисла пауза, потому как Сенрицу всё еще переваривала новость. — Верно… — она откашлялась. — Недавно я узнала о том, что «Валь д’Уаз» продает партитуру для фортепиано, и надеялась, что сумею получить, но буквально вчера мне стало известно, что её кто-то выкупил. — Партитура была в списке утвержденных лотов, но один коллекционер предложил за нее очень высокую цену, и господин Драги, узнав о ней, пожелал её немедленно продать. Этот коллекционер давно за охотился за «Сонатой», и в этом году её впервые за много лет выставили на продажу. Это чрезвычайно редкий артефакт. Ума не приложу, откуда он о ней узнал. Может, ты ему шепнул на ушко, Калле? — насмешливо спрашивает коллегу она, но её глаза сверкнули отнюдь не смешливо. — Наши покупатели чаще всего именно от тебя узнают о том, какие предметы выставляются на торги. И, уверена, узнают они не по доброте твоей душевной. — Füchslein, не включай полицию нравов. — пробурчал Дюпон. — Кто он? — спросила Сенрицу. — Вы можете сказать, кто был покупателем? — Сожалею, Сенрицу, но я не в праве разглашать данные о клиентах дома. Это конфиденциальная информация. — последовал вежливый отказ. — Твой покупатель заключил сделку с анонимным приобретением? — спросил Дюпон. — Если нет, то ты можешь назвать его имя. Мы оба с тобой знаем, что тогда это не будет считаться нарушением конфиденциальности. К тому же, по-моему, ты говорила, что он вышел на тебя напрямую. — Да, но… — Может быть, это кто-нибудь из твоих родственников, поэтому не хочешь говорить? — перебил её Калле, глядя на неё как-то лукаво. — Эстимейт партитуры, если не ошибаюсь, был около шестидесяти миллионов, но нашелся покупатель, готовый выкупить ее почти за полмиллиарда. Пятьсот миллионов на какую-то партитуру! Я еще понимаю картина или скульптура, но ноты? Этот покупатель явно не знает, куда деньги девать!       «Или же он хотел получить её любой ценой» — пронеслось в голове у Сенрицу. — Может, и не знает. Я просто выполняю свою работу. — Конечно, конечно… И всё-таки крайне любопытно было бы узнать, что это ты за клиента обслуживала. Вдруг и мне есть, что ему предложить? — Калле, ты неисправимый стяжатель, только и думаешь, где бы нажиться, — беззлобно подколола его Джун. — А я что? Деньги правят миром, госпожа Йонебаяши! Кому как не вам об этом знать? В руках вашего клана все деньги Азии! — Джун, покачав головой, натянуто улыбнулась, бросила взгляд в сторону Сенрицу, которая в ответ уставилась на неё, широко открыв глаза. Джун была озадачена её реакцией, но сказать ничего не успела: — А! — воскликнул Дюпон, ловко скользнув, будто в танце, навстречу какой-то даме (без маски), которая как раз подошла к ним. — Мария, очень, очень рад вас видеть! Вы откуда к нам добирались, из Аскима? — Он ловко взял её под локоток, похлопал ее по руке, любезный, бойкий. — Так, дорогуша, я смотрю, вам не мешало бы выпить, да и мне тоже. Давайте-ка мы с вами побродим вдвоем, а? — Он глянул на неё. — Отыщем уютное тихое местечко, чтоб всласть посплетничать.       Наклонившись к голове Джун, Калле что-то сказал ей, и ушел со своей спутницей под руку, оставив Сенрицу гадать, специально ли он оставил её наедине с Джун… Йонебаяши. Черт побери. Йонебаяши!       Джун проводила их с невозмутимым видом. Что по её лицу, что по лицу тех служанок, трудно было понять, о чем они думают. Сенрицу понимала, что с этой минуты ей придется приложить всё свое искусство располагать к себе людей, чтобы эта женщина заговорила с ней откровенно. Это был шанс, который ей нельзя было упустить ни при каких обстоятельствах. — Другая культура, конечно, и все такое прочее, но вот уж правду говорят, что азиаты самобытные.        Джун обратилась к ней. — Что вы имеете ввиду? — Вас тяжело понять. — Вот как? — Не подумайте, я не имею ввиду ничего плохого. Просто ваша сдержанность порой ставит в тупик. Вы так умеете владеть собой, что можно только позавидовать.       Губы её дрогнули, когда с них сорвался смешок, тонкая бровь чуть приподнялась, всё лицо просветлело. — Ну, наша сдержанность это не отсутствие эмоций, а изысканная система, выстроенная для того, чтобы никто не догадывался о том, что мы на самом деле думаем и чувствуем. В то время как во всем остальном мире люди стремятся к индивидуальности, демонстрировать свою личность в Какине считается… неприличным. Чем меньше человек отличается от других, тем с большей вероятностью он будет принят в обществе и добьется успеха. Мы называем это «амаэ». Нас воспитывают так, чтобы мы понимали себя лишь как часть общества, и ставили свои интересы выше своих, даже выше личных убеждений. Это касается чего угодно: школа, работа, семья… Семья даже в большей степени, чем все остальное. — Получается, мы верим в стереотипы? — Стереотипы это продукты ограниченного мышления, к сожалению, свойственного большинству людей, и они имеют свойство быть крайне заразительными. Как простуда. — Простуда. — повторяет Сенрицу и неуверенно улыбается. — Мне нравится. — Конечно, — Джун отвечает улыбкой на улыбку, — Всё, что вы услышали, не относится к каждому встречному какинцу. Среди нас много бунтарей.        Непривыкшая к алкоголю, после хорошего бокала вина Сенрицу ощущала легкое покачивание, словно находилась на борту корабля. — Как вам всё это? — Джун обвела пространство рукой с бокалом. — Вы имеете ввиду усадьбу? До сих пор под впечатлением. Это моя первая поездка в Азию, и я ещё никогда не видела ничего подобного. Господин Деварвен живёт здесь? — О нет, разумеется, нет. Усадьба служит для проведения сезонных аукционов и своего рода галереей для его обширной коллекции произведений искусства, но тут представлена только её небольшая часть, около сотни. Вы успели что-нибудь посмотреть? — Нет. Вернее… Нет, можно сказать, что ничего.        И к изумлению Сенрицу, Джун, задержав на ней какой-то раздумчивый взгляд, вдруг предложила: — Тогда пройдемся? Поверьте, тут есть на что взглянуть. — Да… — сказала, кашлянув. — Да, с удовольствием. А я вас… Простите, я вас не отвлеку? Вы же ведущая аукциона, с вами наверняка хотели бы пообщаться гости. — Поверьте, они немногое потеряют. В отличие от моих коллег, я не искусница по части светских бесед. — глотнув остатки вина, Джун всучила пустой бокал мимо проходящему слуге. — С кем надо я уже поговорила, а остальных есть кому развлекать. Идемте… Да пойдемте же, не стесняйтесь, что вы, в самом деле! — сказала она смешливым тоном.        Сенрицу последовала вслед за Джун в глубину зала, которая уже развернулась и махнула рукой, жестом показывая следовать за ней. Они отдалялись всё дальше и дальше от столпотворения гостей, идя по просторным анфиладам с низкими потолками, прохладным и приглушенным, пока Сенрицу не перестала слышать никакого гула и эха. В эту часть усадьбы забрело всего несколько гостей, которые, как и они, решили проникнуться искусством. — Что вы успели посмотреть? — Джотто. «Поцелуй Иуды». Необыкновенная работа. Я думала, что она хранится в Музее Эримитания. Фреска уйму лет хранилась в Музее Эримитания в Локарно — пока её кто-то оттуда не вынес, и с тех пор занимала почетное место в списке утраченных шедевров мирового искусства вместе с «Шторм на море Галилейском» Рембрандта, который Сенрицу успела углядеть, пока они шли мимо. Так вот куда она запропастилась. — Мне тоже нравится Джотто. В прошлом году, когда господин Деварвен был увлечен Проторенессансом, мы нашли и привезли сюда несколько фресок и икон из Минво — Чимабуэ, Мазаччо, Буонинсьенья… Некоторым из них по семь сотен лет — страшно дышать на них, не то что в руки брать. Что-то мы продали, но парочку оставили тут, «Поцелуй Иуды» и «Бичевание Христа» Чимабуэ. А потом у него случился бзик на фламандской живописи: Кампен, ван Дейк, Вермеер… Ну и картины Франца Хальса, само собой. Хальса ты видела, правда? «Веселого собутыльника»? И регентов богадельни? Иногда он деревня деревней, со всеми этими его пьяницами, трактирами и девками, но если шедевр — так это шедевр. — Согласна с вами, — сказала Сенрицу, — Но мне больше нравится Вермеер. — «Девушка с жемчужной сережкой»? — понимающе улыбнулась Джун. — Это так банально? — Не скажите. Не знаю ни одного человека, кому бы не нравилась эта картина, но мне обидно за Вермеера, ведь только про неё все и вспоминают, как только речь заходит о нём. А он, между прочим, мастер бытовой живописи и жанрового портрета, и у него полным-полно других картин. Чего стоит «Диана и нимфы». — Я недавно видела это полотно в галерее Арендела. Там сейчас проходит выставка, на которую я никак не могу уговорить сходить своих друзей. По их мнению, только чокнутый согласится торчать в музее в свой единственный выходной. — качает головой Сенрицу с сокрушенным смешком. — Знаете, а вы хорошо разбираетесь в художниках для эксперта по букинистике, Джун. — Как лицитатор я должна обладать знаниями во многих областях, иначе не смогу качественно вести аукцион. И к тому же, по-моему, всё это страшно увлекательно, — коснувшись постамента, на котором лежала напрестольное Евангелие времен Средневековья. — Со времен колледжа я все время читала книги об истории искусств и мечтала заниматься антиквариатом. Работать реставратором в музее или в аукционном доме. Я не надеялась на то, что у меня получится — душили некоторые… жизненные обстоятельства. — она запнулась. — Теперь я занимаюсь тем, чем всегда хотела.       Сенрицу кивнула. Сказанное было правдой, но её сердцебиение… В моменте она решила, что ей показалось, но нет. Абсолютный слух не обманешь — он всегда услышит в симфонии — любой симфонии, даже той, что исполняет сердце — фальшивую ноту.       Они зигзагами перемещались от картины к скульптуре, от скульптуры к старой литографии на выставочном постаменте, от литографии — к антиквариату, от антиквариату — к фарфору, к книге, о каждом из которых Сенрицу слышала хоть раз, но видеть вживую — не видела ни разу. — А среди них есть подделки? — Ну, кое-что, да. — смеется Джун, соглашаясь, но как будто нехотя. — Особо ценные. Для безопасности. А оригиналы — в охраняемом банковском сейфе. Две трети всех, так называемых, «шедевров» в музеях и галереях по всему миру ничто иное, как подделки. Искусно выполненные реплики, которые служат для того, чтобы их попечители могли наживаться на любителях искусства и туристах, а оригиналы хранятся под замком в охраняемых архивах, либо же в частных коллекциях. Лишь в таких, как здесь, местах можно соприкоснуться с подлинными шедеврами. — Я об этом слышала. И всё-таки, скажите, почему все гости обязаны носить маски? Я понимаю, что это связано с анонимностью, но… — Сенрицу понизила голос до шепота. — Разве здесь не все друг друга знают? — С чего вы это взяли? — Джун крутанула головой и показала рукой на человека, стоящего от них в нескольких метрах, который чуть ли не носом уткнулся в мраморный бюст Боргезе. — Вот я, например, без понятия, какое лицо у этого парня, но задница у него первоклассная.        Сенрицу огорошено открыла рот, потом захохотала — никак не смогла удержаться. — Что? — спросила Джун и весело двинула бровями, — Неужели у вас нет мужчины? — Да ну, вы что! — щеки её покраснели. — Ну и зря. Потому что со временем у каждого из них это, — она подняла указательный палец, а потом согнула его, — превращается в это. Так что не тяните. Этому, вроде, не больше сорока — тот возраст, когда мужчина должен был научиться, как обращаться с женщиной. Хотя кто знает, может, он никуда не годен в постели. Но не попробуешь — не узнаешь, верно?       От смеха у Сенрицу вино льется через нос, и она закашливается. Её хриплый, но хорошо поставленный голос придал этой непристойной шутке некое очарование. Джун была живой, обаятельной и забавной. Ей показалось, что она должна быть сердцеедкой. Трудно было поверить, что эта молодая женщина происходила из Йонебаяши. Сенрицу видела несколько фотографий с членами клана — весь их облик источал надменность, силу, властность. «Опасные люди» — думаешь ты после того, как приходишь в себя от их красоты. Но и красота усугубляла впечатление: холодная и застывшая, как мраморная могильная плита. — Прошу прощения. Из меня порой лезет распущенный юмор. Все из-за привычки говорить что на уме, и лишь потом задумываться, как люди воспримут мои мысли. Поэтому светские беседы мне всю жизнь и не давались — в обществе нужно уметь носить личину. Даже если тебя от кого-то тошнит, следует вести себя так, чтобы никто ничего не заподозрил. Вам скажут, что это обыкновенная вежливость, но по-моему вежливость не более чем лицемерие в красивой обертке. — Вам не за что извиняться, Джун. У меня богатый опыт общения с людьми, которые вообще всегда говорят то, что у них на уме, — сказала Сенрицу, подумав о Курапике и Исаги. — У меня тоже всегда плохо получалось притворяться. — В нашем мире это полезный навык. — Согласна, но… Это плохо, если я и не хочу ему учиться?        Губы Джун чуть дрогнули. Она была приметлива и составила свое суждение о гостье по тому, как та держалась. Ей нравилась Сенрицу. Больше всего Джун нравился её взгляд — человека, который чаще думает, чем говорит, глаза бесконечно доброго человека, глядящие с какой-то усталостью и тихой тревогой, которые скрывают внутреннюю силу, терпение и мягкое сердце. Ей потребовалась минута понять, что они напоминали ей глаза Кайен. Натягивая пальцем на шее кулон-жирандоль, Джун задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, а потом тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. — Можно спросить, сколько вам лет? — Мне двадцать три. — Двадцать три… Вы так молоды. Ещё вся жизнь впереди, — как-то задумчиво сказала Джун, глядя куда-то в пространство. — А мне сегодня тридцать три. Наверное, вы пока не задумывались о том, что когда-нибудь станете женщиной среднего возраста. Когда мне было двадцать три, я об этом не думала. — Ну, надеюсь, что доживу до среднего возраста, — сказала Сенрицу. — Если отстраниться от юмора, то в «Валь д’Уаз», несмотря на все принимаемые меры безопасности, случались прецеденты, когда на аукцион под видом гостей пытались попасть люди, которых… выразимся так, никто не приглашал, и они проносили записывающие устройства, например, в роговице глаза. Некоторые из предметов, которые дом выставляет на торги, не подлежат продаже по понятным причинам, а наши клиенты вовсе не жаждут стать жертвами таблоидов. — Такая коллекция, должно быть, охраняется не хуже музейной. — О, поверьте. — сказала Джун. — Господин Деварвен владеет одним из богатейших собраний произведений искусства в мире. С ним могут сравниться разве что члены королевских семей, я полагаю, и, может быть, старые аристократические династии, но речь всё равно идёт о единицах. Обывателю сложно представить, сколько сил и средств вложено, чтобы собрать подобную коллекцию. Пожалуй, я могу назвать лишь одного человека, чья коллекция могла бы посоперничать с господином Деварвеном. — И кто же это? — Его Высочество Хойгоджо, принц Церидних. — Вот как? — О да. Господин Церидних весьма искушенный коллекционер.       Они вплотную приблизились к одному из «экспонатов», от которых Сенрицу предпочитала отводить взгляд. Это были волосы Симонетты Веспуччи, флорентийской девы, одной из красивейших женщин в эпохе Ренессанса, пленившей сердце художника Рафаэля Санти. Его безответная любовь к ней, как и красота возлюбленной, нашли свое отражение в его самой знаменитой картине — «Рождение Венеры» — и в лицах его Мадонн. — И всё-таки не могу я понять, зачем коллекционировать подобные вещи. — пробормотала Сенрицу. — Ради чего? — Смысл создается страстями, а у каждого человека свои страсти. Некоторые из них находят свое отражение в том, что вы видите перед собой. Но вообще-то… — Джун на мгновение замолкла. — Верьте или нет, почти все люди, которых вы тут видите, пришли на аукцион, потому что умирают со скуки. Скука заставляет их тратить свои деньги на вещи, которые им не нужны, чтобы хоть как-то её заглушить… Хотите покажу вам сад?        Сад усадьбы Деварвена был раскинут во внутреннем дворе, окруженный со всех сторон высоким забором. На небосводе — яркие сколы звезд. Луна, почти идеально круглая, пряталась за проплывавшими низко над землей плотными облаками. Старинная усадьба, спрятанная меж холмов за чертой города, стояла на берегу пруда, вокруг которого взрастили дзэнский сад с уединенными уголками для сэкитэй и раскиданными по нему тясицу, увитые чудными глициниями. Их козырьки увешаны фурин, создающие при движениях воздуха нежный, мелодичный звон, который, сливаясь воедино, играл музыку ветра. Гравий вокруг них был «расчёсан» граблями на тонкие бороздки, а к самому тясицу вели выложенные камнем тропинки и каменные мостики, перекиданные через композиции из мха, кипарисов и туй. Прямо возле усадьбы росло персиковое дерево, склонившееся ветвями к самой энгаве. Здесь в явном виде были воплощены такие принципы, как ваби и саби — умение видеть прелесть и изящество в обыденном, красоту в простоте и первородном несовершенстве. В южной части высилась синтоистская молельня вокруг которой росла сливовая роща хацукари, ещё отцветшая, но крошечные сливочно-белые лепесточки уже проклюнулись в почках. И все это — на фоне живописнейшего природного пейзажа, который открывался глазу, стоило лишь поднять взгляд, отвлекаясь от созерцания сада.       Выйдя наружу, Сенрицу с упоением набрала свежего воздуха в лёгкие и выдохнула — изо рта вырвалось облачко пара. Погода в Тансене была прохладной и влажной. К ночи столбик термометра по ощущениям снизился до нуля, но в хаори из тяжелого шелка было тепло, а энгава была утеплена газовыми обогревателями. — Вы можете снять маску. Нас тут никто не увидит.        Сенрицу повернулась к Джун, но она, разумеется, не увидела ту оторопь, которую вызвали её слова, и не понимая побуждения, которое натолкнуло предложить ей освободиться от маски. Однако она все же сняла её — не видела причин не сделать этого. В этот момент порыв ветра, ударивший в неё, заставил вздрогнуть, а кожу покрыться мурашками.        Молчание. Сенрицу встретилась с ней взглядом. Джун смотрела на неё с тем отсутствием всякого выражения, каким с самого детства были научены многие представители клана высших каст. Сенрицу её голубые глаза напоминали мокрый камень — блестящие, но непроницаемые. — Теперь я понимаю, зачем вы встречались с Драги. — сказала Джун. Реплика прозвучала одновременно как вопрос, и как утверждение. — Калле сказал мне о вас. Вы жертва партитуры «Сонаты». Я ни разу не… Я даже не слышала о том, что можно выжить после того, как сыграешь её. — То, что вы видите, не самое страшное, но если вы позволите, я не буду показывать. В первую очередь, чтобы не пугать вас. Поверьте, смотреть на это совсем неприятно. — И с Драги?... — вопрос оборвался кивком. — Мелодия «Сонаты тьмы» лишила его рук. Он нашел человека, который пообещал вернуть их, поэтому продал партитуру. Ему нужны были деньги. — А вы? Как вы выжили?        Сжимая маску, Сенрицу поджала губы. — Три года назад мой лучший друг получил одну из версий «Сонаты», для флейты. Он умер, сыграв несколько нот. Партитуру подарил ему человек, который, судя по всему, одержим губить тех, кто талантлив в музыке. Его зовут Кареджи. Только поэтому я сумела выжить. — Сожалею. — Джун… — Сенрицу взяла паузу, собираясь с мыслями. — Вы меня не знаете, и я понимаю, что у вас нет ни одной причины, из-за которой вы бы захотели помочь мне, но я все равно прошу вас — помогите мне вернуть партитуру. Мне нужно только имя и больше ничего. Я знаю, что вы не имеете права разглашать личность покупателя, поэтому если вы мне дадите хоть какой-то намёк… Хоть что-нибудь. Любая информация. Обещаю, я в долгу не останусь. Скажу сразу, у меня нет столько средств, как у большинства участников аукциона, и лицензию я отдала, но… — Вы полагаете, — прервала её Джун, спокойно улыбнувшись. — Что работая в «Валь д’Уаз», меня всерьез заинтересуют ваши деньги? Предвосхищая ваше предложение о том, чтобы дать мне взятку — нет, Сенрицу. Что касается лицензии, даже если бы вы её сохранили, то и она мне не нужна. К тому же, чтобы вас убедить… — …вы из клана Йонебаяши, и вряд ли найдется что-то, что вы сможете получить сами. — Причём тут это? — её голос вдруг снизил градус, став ледяным, как айсберги, дрейфующие на Сельфосе. Услышав, как при упоминании клана Джун ожгло злостью, сильнее которой была разве что та, которую испытывает Курапика, Сенрицу рефлекторно дёрнулась, как отпрыгнула бы от лежащего на полу кольца проводов под напряжением.— Я ношу фамилию клана, в котором родилась, но кроме набора из девяти букв меня с ними ничто не связывает. Не говоря уже о каких-то привилегиях, на которые вы мне намекаете.        С кланом Йонебаяши, Джун, может-то ничего и не связывает, но вот гордость в голосе — те же, что были и у Шиоты, определенно передаются у них по наследству. — Простите, Джун. — в смятении сказала Сенрицу. — Я никак не хотела вас чем-то обидеть. Надеюсь, вы меня простите. Я имела ввиду то, что я, по сути, мало что могу вам предложить за помощь. — Сказанное дало Сенрицу не только повод задуматься, почему та так враждебно настроена по отношению к своему клану, но и причину для тревоги, потому что ей нужно было узнать не только про партитуру. Однако ей в голову пришла мысль, которую Сенрицу даже, не успев как следует обдумать, озвучила: — У меня к вам вопрос не только про партитуру… Вам знакомо имя Готфрида Ратнера?        Внезапная смена темы ввергла Джун в ступор. Повисла пауза. — Что? — моргнув, — Я не… Нет, боюсь, что нет. Почему вы вдруг о нём заговорили? Кто это? — Готфрид Ратнер — бывший работник компании «Аомори», которым владеет ваша семья. Примерно лет двенадцать назад он возглавлял в холдинге отдел стратегического капиталовложения, пока очень резко не уволился. Во всех публичных источниках говорится, что он ушёл из компании по своей воле, но есть сведения, которые противоречат этой информации. По ним Готфрид присвоил себе тридцать миллионов дзени и за махинации с прибылью компании его уволили. После этого он уехал в Сагельту и основал в Эрдингере строительную компанию «Райнфельдт Групп». Но это не главное. Готфрид занимался все это время торговлей наркотиками, а с помощью «Райнфельдт Групп» зарабатывал влияние среди политической верхушки и полиции города. Не так давно он стал партнером клана якудза из Какина. Хейл-Ли. До недавнего времени люди Готфрида распространяли и продавали героин, который те ввозили в Эрдингер, и получал долю с прибыли. — Джун глядела на неё, ожидая продолжения. — Эти якудза находятся под покровительством Йонебаяши. Вашей семьи. — То, что высшие касты пользуются услугами якудза, для меня не секрет. — сказала Джун. — Но что вы хотите от меня? О Готфриде Ратнере мне ничего не известно, а делами в «Аомори» занимался мой отец, а теперь брат. — Ваш брат — Ичиро Йонебаяши? Глава «Аомори»?       «Значит, Джун из главной ветви семьи. Получается, её отец — Андо Йонебаяши, одна из ключевых фигур в клане». Сенрицу ждала, что Джун, взгляд которой был направлен в глубину сада, скажет что-нибудь, однако не проронила ни слова. Расшалившийся ветер трепал короткие рыжие волосы; руки, сложенные на груди, стиснули плечи. — Джун, мы могли бы с вами… поговорить в другом месте? Я бы вам все объяснила. — И почему я должна на это согласиться? — Я думаю, Готфрид знает, что Хейл-Ли содействует с кланом, и он решил заключить с ними сделку не просто для того, чтобы заработать. Возможно, все эти годы он готовился к ней. Почти вся организованная преступность стремится выйти на крупный рынок, а в Сагельте оборот продажи наркотиков составляет тридцать процентов. Эта страна — настоящая золотая жила. Мафия из Союза Митен давно перевозит через Сулусский канал в Сагельту товар, и было лишь вопросом времени, когда якудза последуют их примеру. Я хочу сказать, что есть основания полагать, что Готфрид имеет что-то против вашей семьи, Джун, потому что история с его уходом из «Аомори», по правде говоря, выглядит очень мутно. И я хочу в ней разобраться. — Думаете, спустя двенадцать лет Готфрид решил им отомстить? Звучит как-то неубедительно. Не слишком ли это… мелочно? — У по-настоящему злопамятных людей ангельское терпение. — Это точно, — со смешком откликнулась Джун — тот вышел хрипловатым и каким-то жестоким. — Это точно… И что, думаете, Готфрид хочет им навредить? — Я этого не знаю, но… — А вам-то что с этого? В чем ваш интерес? — спросила Джун, повернувшись к ней всем корпусом. — Вы не из Хейл-Ли и вряд ли работаете на Готфрида, хотя я полностью и не уверена в этом. Вы из Международной полиции? Или из какого-то спецподразделения Ассоциации хантеров? Расследуете дело об организованной преступности, копая под Йонебаяши? Поэтому пришли на аукцион? — Что? — Сенрицу до того опешила, что смешалась с ответом, и еще больше растерялась, когда Джун внезапно рассмеялась. — Успокойтесь, Сенрицу, я не серьезно. Вы точно не знали, кто я, пока Калле не сказал про мой клан, поэтому точно не преследовали цель найти меня, чтобы расспросить. И всё-таки почему вы так заинтересованы в Готфриде? Вы пришли сюда ради партитуры «Сонаты тьмы», но случайно узнав, что я из Йонебаяши, стали задавать вопросы так, словно заранее планировали их задать. — Я… — Сенрицу оборвала себя на начале фразы. За тот короткий промежуток времени, что они были знакомы, чутье её распознало, что Джун из тех людей, с кем не стоит взаимодействовать — и нельзя заслужить их расположение — недоговорками. Они прекрасно понимают, когда от них что-то скрывают, и отвечают тем же умалчиванием, не доверяя до тех пор, пока с ними не будут полностью откровенными. — Вам может показаться, что я странная. — Может. — Или вы и так уже решили. — Нет, не решила. — невозмутимо опровергла Джун. — Вы не кажитесь мне странной, Сенрицу. Более того, скажу вам, что вы едва ли не самый нормальный человек, с которым я общалась в последнее время.        Сенрицу не знала, воспринимать это как комплимент или как что. Наверное, это комплимент. — Вы правы. Я пришла на аукцион лишь для того, чтобы выяснить что-то о покупателе партитуры. В том, что произошло между Готфридом и «Аомори» нет моей заинтересованности. Я занимаюсь этим по просьбе своего друга. У него к нему личные счёты, и он хочет остановить его. Из-за него страдают много людей, а разоблачить его невозможно, потому что он очень хорошо защищен. Нет ни одного доказательства, что он стоит за наркоторговлей. Это не я, а он выяснил, что в прошлом Готфрид работал на вашу семью, и убежден, что сделка о продаже наркотиков с Хейл-Ли не совпадение, а способ добраться до…       Джун прервала её, подняв ладонь. — Если хотите знать мое мнение, то вам не стоит в это лезть. Вы, похоже, плохо понимаете, с чем имеете дело. Если вы правы, и Готфрид завязан с некоей историей, способной поставить мой клан в неудобное положение, то поверьте они найдут способ, как устранить его и всех, кому об этом известно. — Джун оглянулась. На энгаве, кроме них, никого не было, и Сенрицу бы услышала, если бы кто-то их подслушивал. — Вы правы, это место не для подобных разговоров. Дайте мне десять минут. — Йонебаяши взглянула на часы под манжетой блузки. — Хм. А уже довольно поздно. — Если вы устали… — Я — нет. Ни в одном глазу. Мне часто приходится работать допоздна, я привыкла отсыпаться днём. А вы?       Джун посмотрела на неё, вопросительно подняв брови. Сенрицу кивнула, сама в это время думая, что же заставило её согласиться.       

***

      К часу, когда «Ягуар» Джун доехал до Тансена, погода резко испортилась. По дороге к центру дворники бешено метались по лобовому стеклу, но дождь лупил с такой силой, что Йонебаяши пришлось сбросить скорость до тридцати миль в час, потому что стекающая непрерывным потоком вода делала обзор дороги непроглядным. — Чёрт, ну и ну. — цокала Джун, напряженно вглядываясь в стекло. — Вы только гляньте на это. Кто бы мог подумать, что с неба хлынет такой потоп. А ведь ничто не предвещало. Чтобы мы случайно никого не сбили и не врезались во что-нибудь, поползем как черепахи, ладно? Не хочу сесть за решетку или лишиться прав — целый год мучалась, чтоб их получить. — Ливень и вправду сильный. — Это весна в Тансене — весной и осенью утопаем в дождях, зимой в снегу, а летом умираем от жары и духоты. Вы не бывали тут во время сезона дождей. С августа до октября дождь наяривает с утра до вечера без остановки — многие улицы затапливает, в южной части города машины плавают, как бумажные кораблики, люди добираются куда им надо на лодках... То ещё зрелище. Хуже всего в это время жителям Шиона — трущобы превращаются в настоящее болото.        «Ягуар» притормозил перед пешеходным переходом — на светофоре загорелся красный. Сквозь струящиеся ручейки воды Сенрицу разглядела, как мужчина в ядовито-желтом дождевике, перебежав через дорогу, ныряет под козырек круглосуточного комбини. Прямо по соседству к нему примыкала кофейня с крупной вывеской, которую можно было углядеть и в кромешной ночной тьме. «У них есть «Сид Ай»! — Сенрицу, ярая любительница сладкого, относилась к этой сети кондитерских, как к любимому поставщику наркотиков.       Загорелся зеленый свет. Двигатель «Ягуар» утробно заурчал, точно как его кошачий двойник, и сдвинулся с места, рассекая пласты грязной воды. Включив поворотник, Джун свернула на проспект вдоль финансового квартала Хигасияма, тянущийся до самого Аой-дзи, «Кампэй-тайса», одному из старейших храмов в Какине, который опекала и содержала королевская семья Хойгоджо. Прежде, чем машина свернула, Сенрицу успела заметить, как мужчина в дождевике выскочил на угол, размахивая рукой и высвистывая такси. Джун ехала медленно, соблюдая скоростной режим, и Сенрицу, глядя в окно, увидела, что мимо них проносится небоскреб «Йохберг Групп», главный офис одного из крупнейших банков мира, транснационального финансового конгломерата — строгая и необычайно величественная башня высотой в 88-этажей, покрытая снаружи панелями из чёрного стекла со ступенчатой геометрической конструкцией, чей остроконечный шпиль на верхушке гордо уходил ввысь, исчезая в плотной гряде облаков. Рядом с этим архитектурным сооружением прочие высотки выглядели приземистыми и ничтожным; сам же подсвеченный фонарями небоскреб ночью навевал сходство с неограненным агатом. — Внушительная башня.       Джун, мельком глянув в окно, желчно усмехнулась: — Если деньги — зло, то это здание — филиал ада.        После этого язвительного комментария Сенрицу с минуту молчала, и потом спросила: — Извините, но куда мы едем? — Я лично умираю с голоду, а вы?       Она хотела ответить «нет», потому что о еде думала сейчас в последнюю очередь — и в этот же момент желудок скрутило голодной резью с подвывающими звуками. — Кажется, и я. — пробормотала Сенрицу.        Миновав проспект, Джун проехала торговый квартал прежде чем припарковалась на узкой улочке напротив многоэтажного дома и заглушила мотор. Сенрицу вышла из машины. Йонебаяши повела её по промозглой аллейке, куда не протиснется никакая машина, мимо игрового центра с автоматами «Пачинко», аптеки, пыльного ломбарда, «Видео-Экспресс» и магазинчика с фарфором и посудой для церемоний, c надписью мылом на витрине: «Закрываемся, вынуждены продать магазин. Весь товар по сниженным ценам».       Они дошли до традиционной городской матия с крышей, обожжённой чёрной черепицей, втиснутой меж бетонными жилыми глыбами, в которой находился ресторанчика — красные бумажные фонари качаются под козырьком, название «Ивамото» написано иероглифами прямо на сёдзи, меню наклеено на деревянной решетке фасада, а прямо у порога стоял лоток с бесплатными зонтиками. С виду было непонятно, открыт ресторанчик или нет, но Джун уверенно открыла сёдзи, зашла внутрь и поманила её за собой. — Суда-сан! — произнесла она.       Сенрицу испугалась, хватит ли ей воздуха, потому что прозвучало это как «Судааа-саааааааннннн!».        Послышался грохот, как будто кто-то споткнулся об железное ведро, следом за чем послышалось ругательство, и из подсобки или чего уж там возник самый большой человек, какого Сенрицу довелось видеть в своей жизни. Это был настоящий гигант размером с бегемота, одетый в дзинбэй, рабочий фартук и хатимаки на голове. — Джун-сан! — увидев Йонебаяши, мужчина улыбнулся, и его огромные щеки поднялись к ушам. — Суда-сан, мы страшно голодные продрогли до костей! Знаю, что время позднее, но вы с Кэй-сан окажите нам великую милость и приготовите свой лучший в мире рамен? — сложив ладони, взмолилась Джун. — Клянусь, я сейчас готова на всё ради тарелки горяченького бульона с лапшой. — Ээээ, дарэ но! Для тебя мы всегда открыты! Заходите, заходите, давайте! — Потом, обернувшись, он гаркнул куда-то вглубь дома. — Кэйко! Иди сюда! КЭЙКО! — Иду я, иду, не вопи ты, я же ещё не глухая! О ками небесные, ни минуты тишины…        На зов из подсобки вышла усталая женщина с устало повисшими волосами, в штанах и рубахе с закатанными до локтей рукавами, и одарила их усталой улыбкой. Скорее всего, это была жена хозяина ресторанчика. Увидев Джун, женщина обрадовалась ей не меньше мужа. Ущипнув её по-семейному за щеку, та пригладила ее волосы, тараторя что-то на кёцуго, затем стиснула за плечи, но Джун не сопротивлялась, считая своим долгом доставить ей удовольствие. — Ай-йй, Джуни, какая же ты всё-таки хорошенькая! Ты погляди на неё, Суда, хорошеет день ото дня! А волосы-то, волосы! Я говорила, чтоб ты их ни в коем случае не красила, нэ? Рыжий — большая редкость и удача, это значит, тебя благословила сама богиня Аматэрасу. Тебе обязательно надо выйти замуж, чтобы передать волосы своим детям. Суда, я говорила, что надо познакомить её с сыном? — Не говори чепухи, Кэйко, зачем наш Уда ей нужен? Он средних лет, толстый, безработный, ни квартиры, ни машины. Как он её будет содержать? Этот бесполезный дурак даже красивые туфли ей купить не сможет. Ты посмотри на её ноги, это ж эти, ну, «лутены» или как их там. — «Лабутены», старый ты дурак. — щелкнув языком, поправила женщина и, наконец, увидела её. Сенрицу уже давно привыкла к тому, что её необычная внешность вселяет в людей смятение. Захлопав глазами, она молчала какие-то секунд, видно, опешив, но довольно скоро оправилась и улыбнулась, чтобы скрыть удивление, после чего суетливо потянула их в зал и посадила за стол в углу, рядом с пышущей жаром батареей.        Опустившись на стул, Джун со вздохом облегчения сбросила под столом туфли. Сенрицу села напротив. — Наконец-то. Весь вечер мечтала это сделать.       Еда в тяжелых мисках подана была мгновенно и приготовлена точно так, как любила Джун: золотистый пшеничный удон в даси сёю — наваристом курином бульоне, смешанным со свиным с добавлением соевого соуса и пикантного мирина, с щедрой порцией копченой курицей, яйцо, нори и менма. — Рамен и сливовое сакэ для двух прекрасных дам. — Вакаримас! Аригато годзаймасита. — На здоровье, на здоровье. Ешьте сколько душе угодно. — Аригато, — нерешительно повторила за ней Сенрицу, но слово за ним сказать не решилась — боялась, что не выговорит. Взяв затейливую деревянную ложку, похожую на черпачок, она зачерпнула бульон, подула на него и попробовала. — Боже… Как вкусно! У меня слов нет! — Объедение, а? Лучший рамен в Тансене. Поэтому и хожу есть рамен только сюда. Я нашла это местечко, когда училась в колледже, потом приводила сюда сестру, брата, всех своих знакомых… Вы никогда не пробовали рамен? — Пробовала в Эрдингере, но этот не идёт с ним ни в какое сравнение. — В Эрдингере! — хохотнула Джун, будто услышала какую-то чепуху. — Знайте, Сенрицу, что настоящий рамен не готовится нигде, кроме Какина. То, что вы ели, это не рамен, а суррогат, который люди, его готовившие, обозвали раменом, потому что никогда не пробовали его тут, иначе бы у них не хватило духу.       Несколько минут они просто ели, нахваливая рамен. Сенрицу не совсем понимала, как это так вышло, что ее поход на аукцион «Валь д’Уаз» завершился тарелкой горячего рамена в компании члена клана Йонебаяши. Если бы кто сказал ей об этом несколько часов назад, то решила бы, что у человека неладно с головой. Но, судя по всему, по какой-то причине Джун не считала себя его частью — об этом говорили её колкие фразы и сказанные как впрямую, так и брошенные вскользь, как с башней «Йохберг Групп». Сенрицу была не из тех, кто сует свой нос в чужие дела, и тем не менее ей было интересно узнать, почему. — Они знают, что вы Йонебаяши? — Нет. И я буду благодарна, если вы будете говорить потише, чтобы так и оставалось. — Вы никому не говорите о том, что вы из клана высшей касты? — Зачем? Это имеет какое-то значение? — дернув бровью. — Итак, — прикончив половину супа, Джун потянулась к бутыли теплого сакэ, плеснула себе прозрачно-розовую жидкость в чашечку. — Расскажите, кто этот Готфрид Ратнер. Откуда он вообще? — Про него вообще мало что известно. Из того, что можно найти в общем доступе, известно, что он из Сагельты, родился и вырос в Эрдингере. После школы поступил в университет на экономический, но вылетел со второго курса, и потом, как он сам говорил в одном интервью журналисту, уехал в Азию якобы путешествовать. Нет никаких сведений о том, как он попал в «Аомори», кроме того, что Готфрид, проработав в компании пятнадцать лет, добился большого успеха. В тридцать четыре он стал заместителем начальника отдела капиталовложения — восходящая звезда, одним словом. Спустя несколько лет Готфрид получил повышение и стал руководителем. Ему и сорока не было, а он управлял активами холдинга с оборотами в миллиарды дзени. — Молодец какой, — хмыкнула Джун, — Что было дальше? — Ваш отец Андо в то время управлял компанией?        Поднеся сакэ к губам, Джун невнятно промычала согласие и опрокинула стопку. При упоминании отца мелкие черты лица покрылись угрюмой тенью. — Незадолго до того как Готфрид ушёл из компании, «Аомори» заключила сделку с крупной компанией из Сагельты на производство и поставку деталей для медицинского оборудования, «Хорген&Альшвиль». Готфрид был одним из тех, кто занимался в этой сделке консалтингом по части распределения финансов. Но когда «Аомори» получила свою часть прибыли, в бюджете внезапно образовалась дыра в тридцать миллионов дзени. Начались разбирательства и по отчетам обнаружили, что Готфрид пытался нажиться на сделке, покрыв недостачу за счет манипуляций с бухгалтерским учетом. Но руководство компании не засудила его за финансовое мошенничество. Он вообще не понес никакого наказания, ушел по собственному. — И? — Вам не кажется это странным? — Ну, я полагаю, руководство не хотело поднимать шумиху? — предположила Джун. — Такие дела лучше решать внутри компании, а не позволять прессе зарабатывать тираж на историях о мошенничестве сотрудников. Публичной компании важен имидж. Вы подумайте сами, как это выглядит со стороны: начальник стратегического распределения средств — скользкий жулик, совершавший махинации с этими самыми средствами. — Хорошо, допустим руководству не хотелось, чтобы разразился скандал. Но почему он вышел сухим из воды? Тридцать миллионов дзени — большая сумма. Они его что, просто отпустили? Просто так? Он же украл их деньги. Это уголовное преступление. Не то чтобы я разбираюсь, но в подобных ситуациях компания требует не только возврата похищенных средств, но и штрафа, не говоря уже о тюремном заключении. Как можно взять и отпустить работника, совершившего кражу? — Вы полагаете, что его подставили? — Джун взялась за палочки, но потом отложила их в сторону, словно передумала есть. — Зачем? Нет, погодите, я переформулирую вопрос. Готфрида могли подставить, чтобы занять его место. Может, прежде чем получить должность, он сам кого-то подставил, и человек решил отомстить, ждал удобного случая и подстроил махинации с учетом…. А кого, кстати, взяли после его увольнения? — Сейчас. — Сенрицу завозилась в в сумочке, выуживая из-под флейты, смятых банкнот, ключей от гостиницы и фантиков от жвачки телефон. — Сейчас, секундочку… Э-э, Харой Кейдо. Он занял пост председателя фонда, и с того времени до сих пор руководит отделом по вложениям средств компании. По-моему, он до сих пор работает в «Аомори». Он мог подставить Готфрида… — Нет. Исключено. — отрезала Джун, шмыгнув носом, и взяла палочки. — Почему вы в этом уверены? — Потому что я его хорошо знаю. Харой — муж моей троюродной сестры Сэны. Сэна из младшей ветви клана. Она вышла замуж за брата главы клана Кейдо, из кугэ. Это значит, что его семья одна из самых уважаемых, влиятельных и обеспеченных в Какине. Во-первых, если бы встал выбор между Хороем и Готфридом, руководство «Аомори» выбрало бы Хароя. Большинство членов высшей касты приверженцы непотизма. Я скорее поверю, что за Готфрида поручился кто-то из верхушки «Аомори», чем то, что какого-то иностранца предпочли Харою. Во-вторых, он не тот человек, который будет кого-то подставлять ради должности в компании, в которой дед его жены сидит в совете директоров. — Пожалуй, я с вами согласна. А из личных мотивов? — сказала Сенрицу, на что Джун с какой-то легкомысленной улыбкой покачала головой. — Сенрицу, вы понимаете, что мы с вами можем сидеть тут и гадать хоть до посинения, у кого какие были мотивы, чтобы подставить Готфрида. — Прошу прощения… Простите, что перебиваю, но я полностью убеждена, что это точно кто-то из руководства. Иначе бы его не отпустили восвояси с деньгами.       Сказанное, заставило Джун в недоумении свести брови на переносице. — Вы сказали «с деньгами»? — Вернувшись в Эрдингер, Готфрид основал «Райнфельдт Групп» всего спустя год. Уверена, руководители в «Аомори» зарабатывают недурно, но нужно обладать значительным капиталом, чтобы войти в строительный бизнес. Вряд ли Готфриду хватило бы собственных накоплений на то, чтобы открыть компанию. — То есть, вы намекаете, что они стали его… Эти тридцать миллионов, которые он «украл», что, стали стартовым капиталом для основания «Райнфельдт Групп»? — Джун почесала пальцем нос. — Сомнительно как-то. А Готфрид не мог взять в банке кредит? Я слышала, люди берут кредиты, чтобы открыть бизнес. На недвижимость, транспорт, модернизацию производства и всё такое… — Может быть, но… Тут нужно изучить деятельность «Райнфельдт Групп» с момента основания, чтобы ответить на этот вопрос. — осекшись, Сенрицу заметила, что говорит как Курапика, который терпеть не мог высасывать из пальца, и принимал за истину только факты. — Даже если не брать в расчёт вопрос, где Готфрид взял средства для основания «Райнфельдт Групп», все равно непонятно, как он ушел, присвоив себе деньги компании. — Слушайте, с чего вы вообще взяли, что он ушел с ними? Вам не приходило в голову, что «Аомори» могли пригрозить ему, что если он не вернет тридцать миллионов, то они составят на него иск в суд? — Но ведь это какой-то детский сад… Все равно что пригрозить ребёнку пальчиком, что он отбирает у детей игрушки в песочнице. — Ладно, — взяв обеими руками миску с остатками бульона, Джун выхлебала его, поставила на стол, вытерла салфеткой рот. — Положим, Готфрид ничего не крал, и кто-то по каким-то причинам действительно его подставил, чтобы гарантировано избавиться. Этот «кто-то» подделал данные бухгалтерии, каким-то образом вывел тридцать миллионов со счёта компании, организовав все так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его вине, после чего настучал на Готфрида с фальшивой документацией, где якобы содержаться доказательства, что он спекулировал средствами компании. Вы говорите, что это дело рук кого-то из руководства, иначе бы он не ушел без последствий. Ну, хорошо, допустим. Затем Готфриду пригрозили, что если тот не уйдет из «Аомори» по своей воле, то они подключат своих акул-юристов, которые сделают все, чтобы он загремел за решетку. — Джун, достав из сумки пачку сигарет с зажигалкой, придвинула к себе пепельницу, похожую на солонку, и закурила. — Уж извините, конечно, но все это звучит как сюр. Столько ухищрений ради того, чтобы выпереть человека с работы? — А если эти тридцать миллионов использовались как откуп? — От чего?        Сенрицу открыла рот, чтобы ответить… И закрыла его. — Не знаю. Я не знаю. — Вот именно, Сенрицу. Мы с вами строим догадки, исходя из того, что известно третьим лицам. Ситуация очень запутанная. Почему Готфрид решил поквитаться с кланом через якудза спустя двенадцать лет? Пока мы ехали, вы говорили, что он скомпрометировал Хейл-Ли для того, чтобы их уничтожить. Должно быть что-то, что сулит ему от этого большую выгоду. Что-то весомое. Это возможно в том случае, если Готфрид в союзе с кем-то из клана, которому тоже выгодно устранить Хейл-Ли. Тогда главный вопрос в том, что известно Готфриду и кого конкретно это касается. — Но кто-то должен знать, что произошло на самом деле. — Она пожевала щеку. — Джун, ваш младший брат, Ичиро — нынешний глава «Аомори». Он стал генеральным директором в прошлом году. Может быть вы поговорите с ним о Готфриде?        Джун потянула себя за манжету блузки. Её сердцебиение сбилось с ритма, и не сразу пришло в норму. — Мы с ним… Гм. Мы с Ичиро не общаемся. Уже лет шесть. Я была бы рада помочь вам, Сенрицу, но я давно порвала все связи со своей семьей. И не хочу, чтобы что-то менялось в нынешнем положении. Не знаю, как им, но меня оно устраивает. У меня нет желания ни видеть их, ни говорить с ними. И поэтому я не могу выполнить вашу просьбу.       Она произнесла все это отрывистыми, краткими предложениями. Потом помолчала и потянулась к чашке, но в последнюю секунду вернула руку на стол, словно расхотела пить. Наступила пауза. Сенрицу случайно опустила взгляд. Не замужем — обручального кольца не было. Она не знала, почему обратила на это внимание, но, пожалуй, не была удивлена. Будь у неё муж, то не сидела бы с ней в половину третьего ночи в лапшичной. Хотя люди по-всякому бывают замужем. Брак далеко не всегда подразумевает сакральную близость и доверие. Люди могут женится, потому что им скучно. Потому что не молодеют. Потому что нет денег. Или чтобы не быть одинокими — хоты бы для виду. — Что? — заморгав, Сенрицу уставилась на Джун, когда до неё дошло, что та о чем-то её спрашивает. — Задумались о чем-то? — Нет, нет, ерунда… Джун… Простите, что лезу не в свое дело, но что случилось? Что заставило вас покинуть клан? — Любовь, ненависть — выбирайте что нравится. — сложив руки под грудью, ответила Йонебаяши. — Я ушла из клана после того, как умерла моя сестра. С тех пор мы ни с братом, ни с родителями не обмолвились ни словом. Семья у нас была кошмарной, а после смерти Кайен стало и вовсе невыносимо в ней жить. И я ушла. Ичиро решил, что будет делать то, что велит ему долг. Отец возлагал на него большие надежды, а он всегда был примерным сыном… Я же приняла решение поступать так, как считаю нужным, из-за чего мать с отцом отказались от меня. Хотите — верьте, хотите нет, но они сделали это безо всяких колебаний, сразу после того, как мы похоронили Кайен. С тех пор они делают вид, что у них только двое детей. Вернее, один, ведь Кайен-то больше нет. — Отхлебнув из бокала, Джун замолкла. Рот у неё скривился, а сердцебиение на миг перестало быть прежним — на неё, как ударом молота обрушился свирепый гнев и такая страшная горечь, что у Сенрицу чуть не задохнулась, будто чувства Джун были ее собственными. Подобное она уже испытывала, рядом с Курапикой, и каждый раз от этого ей становилось не по себе: её способность слышать мелодию людских сердец позволяла ей не только глубоко понимать, но и разделять чувства другого человека, ставить себя на его место. Сенрицу потребовалось время, чтобы придти в себя от ненависти Джун. — Что бы не происходило, у членов клана Йонебаяши всегда превосходно получалось не только лгать и притворяться, но и не позволять какой-либо правде просочиться наружу из семейного склепа. Уверена, скелетов в нем хватило бы целое кладбище. Кайен покончила с собой, но мать с отцом до сих пор называют её смерть несчастным случаем. Несчастный случай, вы представляете? — Джун скривилась и замолчала, отвернувшись, натянув языком щеку. — Будто с ней случилось какое-то непредвиденное обстоятельство, сбила машина или утонула, как наша бабка Кирара. Сестра наложила на себя руки, потому что не хотела жить из-за них. Они сломали ей жизнь. Так вот все было. И никак иначе. — Для нее, очевидно, очень важно было вновь повторить эту мысль, которая служил ей неким рефреном. — Мне очень жаль. — её голос был тих и нежен, как пение флейты. — И вас, и вашу сестру.        И больше ничего не добавила. Лицо Сенрицу выражало подлинное сочувствие. Не требовалось глубокой проницательности, чтобы понимать, что её ум и душа с пониманием и глубоким состраданием откликалась на чужое горе. Джун отвернулась. Этот полный жалости взгляд причинял боль. Она приложилась к сакэ, опустила руку с чашкой, но не поставила ее на стол, а продолжала держать. Её лицо стало отстраненным, а взгляд — мутным, будто какие-то воспоминания затуманили ей голову. — Я никогда раньше ни с кем не говорила об этом. Нет вообще смысла говорить об этом — все равно нельзя ничего поделать. — поставив сумку к себе на колени, Джун порылась внутри ее содержимого и достала визитку. — Я не могу помочь вам с тем, что вы пытаетесь выяснить о Готфриде, но я попробую поговорить с покупателем о вас и партитуре. Скажу сразу, что ничего не обещаю, Сенрицу. Это мой номер. Напишите мне, чтобы у меня был ваш. Если он согласится с вами встретиться, я дам вам знать. — Спасибо… Не знаю, как вас отблагодарить. — Джун слышит в голосе Сенрицу запинку, и наклоняет голову. — Почему вы мне помогаете? — А почему вы спрашиваете? — Потому что это дело касается вашей семьи. Я не могу сказать наверняка, но вдруг наружу всплывут какие-то вещи… личные… щепетильные… которые могут… очернить её… — И что? — Я не хочу, чтобы вы пожалели… — О чем?        Джун сложила руки на столе. — Сенрицу, вы же не думаете, что я совсем дура и чешу языком о своем клане с первым встречным? Реши я, что вы журналистка, которая зарабатывает на том, что рыщет в поисках сплетен, как крыса по помойкам, и халтуркой про чье-то грязное белье, то накормила бы вас отборным дерьмом для того, чтобы потом кто-то из пресс-секретарей моих родственников подаст на вас в суд за клевету.       По её сердцебиению Сенрицу сразу поняла, что это не фантазия, а реальный сценарий, который был отыгран. У неё мурашки пошли по спине. — Но то, что рассказали мне вы, находится совершенно в иной плоскости. — Я не понимаю… — Вы должны знать — меня не волнует репутация клана. Какой бы компромат вы не нарыли, мне на это плевать. Поверьте на слово: я терпеть не могу большинство членов своего семейства. Большинство моих, так называемых, родственников — подлые, бессердечные тираны и лицемерные подонки. Если бы вы почитали книги об истории клана Йонебаяши, то сочли бы их содержание за какую-нибудь проповедь о том, как труд, прозорливость и смекалка привели одну семью к могуществу и величию. Чушь собачья. Вам не представить, сколько жизней мы загубили, пока шли к своей власти, и до сих пор не можем остановиться. Мы используем всех в своих целях и идем по головам лишь бы получить свое, и веря, что влияние и богатство скроют все наши преступления, как под крышкой гроба. Я всегда знала, что в конце-концов все это нам аукнется и нас погубит. И я чувствую, что эта история с Готфридом — то самое, с чего все начнется.       Сделав паузу, Джун подняла на неё свои ярко-голубые глаза, и Сенрицу увидела перед собой взрослую женщину, видела её очень четко, видела зарождающиеся морщинки у самых уголков глаз, глубокий стежок на лбу, который появляется не от частых улыбок. Но сейчас на её лице была улыбка. Злая. — Завтра в Оперном театре пройдет премьера «Принцесса Турандот». Моя кузина Сэна со своим мужем приглашены на неё. Они оба прекрасные люди, и, возможно, Харой не откажется с вами поговорить. Если хотите расположить их к себе, начните с Сэны — он всегда прислушивается к мнению жены. Но не упоминайте о якудза и не дай ками о том, что наш клан их прикрывает. Я дам вам дружеский совет, Сенрицу. Будьте осторожны и осмотрительны с тем, что говорите и кому, и как себя ведете. Учитывая то, что это любимая опера Его Величества Уммы, скорее всего королева захочет ее посетить, а вместе с ней театр заполонят члены высших каст. Будьте благоразумны и держитесь от них подальше. Если будете задавать им неудобные вопросы, то вечер закончится тем, что ваши кости будут хрустеть у них на зубах.       Осмысливая каждое слово, Сенрицу могла только кивнуть. Джун опрокинула в себя остатки сакэ, взяла сумку. — Вы уверены, что вам стоит садиться за руль?       Джун в ответ на это еле заметно качнула головой в сторону окна. — Я живу на соседней улице. — и, оставив на столе несколько купюра, сказала: — Ужин с меня, угощаю. До встречи, Сенрицу. Было приятно с вами познакомиться. Берегите себя. Сможете вызывать себе такси? — Нет, нет, я справлюсь… И вы берегите себя. Спасибо вам.        Йонебаяши вышла из-за стола и, не оборачиваясь, ушла.        Сенрицу стояла неподвижно, устремив взгляд на сёдзи. Потом перевела его столешницу, где лежала визитка. Спрятав её в сумку, Сенрицу поправила на плече, посмотрела на время. Три часа ночи. Пора возвращаться в гостиницу, и ещё позвонить Курапике.       На тёмной, освещенной венчиками фонарей улице, стоял холод и пробирающая до косточек сырость. Если не обращать внимание, что все вывески, дорожные знаки, рекламные билборды и транспаранты вокруг были на кёцуго, то почти как в Эрдингере; ветер хлещет в лицо, кусается, забирается под пальто, проводя по животу, подобно холодному живому существу. Поежившись, Сенрицу поплотнее запахнула ворот, поправила шарф и полы шляпы, задрала голову. Непроницаемая мгла. Полотно небес окрашено иссиня-чёрным, свет спрятанных в нём звезд не в силах прорваться сквозь смог и грузную толщу облаков. Гроза, стихнув в столице Какина, грохотала теперь так далеко, что не слышно: лишь беззвучно вспыхивала зарница, подрагивал тонкий черный хребет горной цепи на востоке, и его снова поглощал мрак.       «Вначале сотворил Господь небо и землю. Пуста была земля — только тьма над бескрайней бездной».       Она родилась в тихой бухте Горель, на полуострове на севере Кука-Нью на побережье Нурмемского моря, который никак не назовешь райским уголком, да и мало кто вообще там бывал. Население его — три тысячи человек. Скромный рыболовецкий порт, где все живут довольно унылой, однообразной жизнью, а основной промысел местных — ловля рыбы, устриц, ежей и прочих морских гадов. Воздух пахнет солью, тиной и землей. Детей с раннего детства учат, как забрасывать в воду сеть, чистить чешую ножом и делать наживку. Люди, жившие в Гореле, поколениями занимаются ловлей рыбы. У многих из них нет возможности оттуда уехать, но большинство и не стремятся.       Её, единственного ребенка в семье, со средней школы привенчали помогать в семейном ресторане после уроков. С тех пор, как ей исполнилось десять, родители мечтали о втором ребенке, которому могли бы передать свое дело, потому как их тихоня-дочь, которая с самого детства была слегка не от мира сего, проявляла к делу всей их жизни устойчивое равнодушие и предпочитала проводить дни напролёт с музыкальными инструментами. Но когда ей исполнилось двенадцать, её мать внезапно заболела воспалением легких и умерла. Через год отец женился, и новая жена, помоложе и крепче здоровьем, родила девочку, её младшую сестру, Дафну. С того дня Сенрицу была предоставлена сама себе — отец с мачехой обращали на неё столько же внимания, сколько на шум прибоя, который разбивался об скалу, на берегу которой стоял их дом, и скорее всего не слишком огорчились, когда в один день увидели на столе прощальную записку. Кушита же был младшим ребенком из пятерых своих братьев и сестер, и с младых лет горбатился в мастерской по ремонту лодок и катеров своего деда, который стал их опекуном после смерти родителей. Дед был из тех, кто каждого пытается загнобить, и знал, как лучше всего прижать человека к ногтю. Взяв их к себе, тот заявил, что задаром он жить он им не позволит, и если они не хотят в приют, то будут зарабатывать себе на жилье, одежду и пропитание своим горбом, а чтобы жизнь медом не казалась, колотил их за каждый промах.        Они сбежали из Гореля, когда им исполнилось по шестнадцать — собрали свои пожитки, купили билеты на паром до материка, до столицы, Антибы, чтобы сесть там на поезд до Глэмгазленда. Луна в ту ночь похрустывала в прогалине меж грозовых облаков. Господи, ну и звездопад тогда случился — конечно же, они загадали желания, скрестив пальцы на руках и на ногах. Подгоняющий судно ветер сдул с её головы старую потертую шляпу, окаймленную зеленой лентой, взметнув багряно-каштановые волосы цвета осеннего клена. Они с Кушитой гнались за ней по всей палубе — подобрав юбки, в грубых кожаных туфлях, которые тот обзывал «цыганскими» из-за позолоченных блях на шнуровке, Сенрицу, заливаясь хохотом, бежала, догоняя шляпу, пока Кушита не поймал её, подпрыгнув прямо у краю кармы и не нахлобучил ей на голову. Уплывая к своим мечтам стать великими музыкантами, они стояли на палубе и смотрели, как падают, рассекая мрак небес, раскаленные добела звезды, изгибались дугой на небесной тверди и гасли за черными, как тушь, скалами. Нигде таких звезд Сенрицу больше не видела.        Поднимался ветер, взболамучивая воду в канале. Громовые раскаты сотрясают небо. Продрогшая, Сенрицу вернулась в гостиницу, подождала в пустом холле лифт — подниматься по лестнице на тринадцатый этаж не было никаких сил. Зайдя в стеклянную кабину, она нажала на кнопку, но в последний момент между закрывающимися дверцами ними просовывается чей-то ботинок, и внутрь вваливается захмелевшая парочка постояльцев — женщина в вечернем платье на каблуках, мужчина в костюме с распущенным галстуком. Мужчина заметил её и скривился так, будто в кабине запахло гнилью. Вспыхнув, Сенрицу отвернулась.       Лифт бесшумно скользит внутри здания — тихо настолько, что слышен каждый шорох. В одной руке у мужчины бутылка игристого вина, другой, лежащей пониже поясницы, он притискивает спутницу к себе. Они оба громко хихикают, не обращая на неё внимания. В углах его глаз глубокие морщинки. Неустойчиво покачиваясь на каблуках, женщина слабеет от смеха и желания. Сделав глоток игристого, мужчина наклоняется, кладет ей ладонь на затылок, впивается поцелуем ей в губы. Лифт останавливается на тринадцатом этажа. Сенрицу, бормоча извинения, протискивается мимо разгоряченной пары, вовсю занятых друг другом, и едва успевает выбраться из лифта до того, как дверцы её бы защемили.        Зайдя в номер, она спешно стягивает с себя промокшие вещи, переодевается в сухое, вешает пальто в ванную и щелкает чайник, вскипятить воду. На тумбочке валяется «Грозовой перевал» Бронте, который Сенрицу читала большую часть времени в полёте, чтобы отвлечься от страха высоты и тряски во время турбулентности. Взяв телефон в руки, она садится на край кровати, выдохнула и набрала номер. Курапика ответил после третьего гудка — строгий тон: — Сенрицу? Ты в порядке?        Сенрицу открыла рот, закрыла. «Ты в порядке?». Будто и не было той их ссоры накануне. Это придало ей немного уверенности. С другой стороны, это его «Ты в порядке» звучало, как приказ доложить об обстановке на передовой. Это в духе Курапики: перескочить через личное, чтобы выяснить положение дел. — Я… — Сердце её глухо стучало. Во рту пересохло. Сглотнув комок в горле, она отвечает: — Кхм. Да, всё в порядке. — Ты звонишь в три часа ночи. — Курапика, ничего не случилось. Правда. Всё в порядке.       Пауза. — Как прошёл аукцион? Тебе удалось поговорить с тем дирижёром?        Мысленные образы вчерашнего вечера нахлынули на неё, как и слова Драги, и в течение секунды Сенрицу была готова разрыдаться. Её это удивило, ведь она приняла решение не принимать ту встречу близко к сердцу, хоть это и было бы вполне допустимо. Но больше всего ей не хотелось плакать из-за Курапики — если тот услышит её слёзы, то ни за что не отстанет, пока она не расскажет ему все, а Сенрицу совершенно не хотела всё это вспоминать. С другой стороны, её буквально распирало от того, как хотелось разразиться тирадой, вывалить на него всё про Драги, про то, какой он мерзавец, про ускользнувшую из рук партитуру, пожаловаться ему, как маленькая девочка. Но не стала. Это её проблемы, а ему и своих вдосталь хватает. Как-нибудь, но точно не сейчас. — Да, я… — «Ох, Курапика». — Ничего. Всё прошло нормально. — Нормально? — с подозрением переспрашивает он, — «Нормально» означает, что партитура у тебя и ты знаешь, где искать Кареджи? — Э-э… Не совсем… — Сенрицу вздыхает. — То есть, ну, партитуры пока у меня нет… В общем, выяснилось, что Драги продал её до проведения аукциона покупателю, который предложил ему за неё намного больше, чем то, на что он рассчитывал на торгах. — Сколько? — А ты угадай. — Сенрицу, я не собираюсь играть с тобой в угадайку. Назови сумму. — Четыреста миллионов.       На том конце повисает молчание. — Нехило, — хмыкнул Курапика. Сумма — мама не горюй, но по сравнению с ценой за глазные яблоки клана Курута, которая начиналась от миллиарда и выше, не столь уж впечатляющая, если подумать. — Выходит, на аукцион ты не ходила? — Нет, я всё равно пошла, и, ты знаешь, у меня, кажется, есть шанс вернуть партитуру.        Не вдаваясь в детали, Сенрицу выкладывает ему о встрече с Джун Йонебаяши. Даже не видя Курапику, она чувствует, с каким вниманием он слушает каждое её слово. — То есть, если эта женщина получит согласие от покупателя, то организует тебе встречу с ним, чтобы обсудить условия сделки? — Да. — Ясно. — в его голосе слышится скепсис. — И что ей от тебя нужно? — Ты о чем? — переспрашивает Сенрицу. — Ничего. Ничего ей от меня не нужно. — Хочешь сказать, она окажет тебе услугу просто так? — уточняет Курапика недоверчиво. — Брось, Сенрицу, ты же не дура. Я в это не верю. Она тебя едва знает. С чего бы ей тебе помогать?       «Не знаю» — собиралась сказать Сенрицу, и это был бы правильный ответ, потому что самый честный. Она действительно не знала, что сподвигло Джун согласиться её выслушать и предложить помощь. В поисках ответа на вопросы о чьих-то побуждениях, она, если имелась таковая возможность, старалась ставить себя на место этих людей, чтобы понять ход их мыслей, что ими движет и привело к тому или иному решению. Это помогало ей понять как самого человека, так и то, что от него можно ждать. После размышлений, Сенрицу пришла к заключению, что для Джун нет никакой выгоды тратить на неё свое время и усилия ради помощи какой-то посторонней женщины, а так как Сенрицу не успела предложить ей ничего взамен, вопрос о мотивации Йонебаяши оставался открытым. Думать о том, что Джун захотела помочь безо всякой задней мысли, «потому что» было бы с ее стороны наивностью. Это Курапика, Элиза, Мириам или Басё могли помочь ей, не ожидая от неё ничего взамен. — Я выясню это, когда будет какая-то ясность. До встречи с хозяином партитуры не о чем и говорить, а если он откажется, то и какой смысл? — Только не говори, что если он откажется, ты сдашься и уедешь. — Курапика, напомню тебе, что у меня нет четыреста миллионов дзени. — с каплей раздражения буркнула Сенрицу. — Деньги тут не причём. Будет тебе известно, но ни одну из тех пар алых глаз, что у меня есть на данный момент, я не купил. Это был бы идиотизм. Есть множество других способов получить то, что тебе нужно, и деньги в этом списке находятся в нижних строчках. — Глаза Курута это другое. Ты возвращаешь то, что принадлежит твоим погибшим членам клана, у тебя есть на них полные права. То, что партитура убила Кушиту и… Так, всё! Что мы сейчас обсуждаем? Я ещё не знаю ни ответ покупателя, ни то, кто он такое. Как только мне будет что-то известно, тогда и буду о думать. Разберусь по ситуации. — По ситуации, — скептично повторил Курапика. — Не самая разумная стратегия. Тебе стоит подумать заранее о том, как тебе получить от него партитуру. Впрочем, соглашусь — стоит для начала разузнать личность покупателя. Но я в жизни не поверю, что ты отступишься, если он предложит тебе ее выкупить. — Курапика замолчал. — С другой стороны, этот расклад наиболее простое решение ситуации. Ты можешь взять недостающую сумму в долг. — У кого? — У меня, например. — Ни за что. Я не возьму у тебя денег. — отрезала Сенрицу. — Ну, я знал, что ты так скажешь, — усмехнулся Курапика. — Но будет довольно обидно, если ты упустишь партитуру только потому что скромность не позволила тебе попросить помощи у своего друга, я не прав? — Поверить не могу, что это говоришь мне ты! Курапика, ты уж прости меня, но чья бы корова мычала. Из-за своей гордости ты влипал в гораздо большие неприятности. — Сенрицу слышит на другом конце хриплый смех и чуть-чуть улыбается. — По поводу Готфрида… Шиота была на концерте, но мне, гм, не удалось с ней поговорить. — Стоит ли упомянуть о реакции Шиоты на его имя? Нет, пока не стоит. Если Шиота имеет дело с Хейл-Ли, то в курсе ситуации в Эрдингере, и появление незнакомого человека, который задает вопросы о Готфриде, не могло не ввергнуть её в замешательство. — Но завтра в Тансене состоится премьера оперы, и я знаю, что её посетит один из членов клана, который, может быть, даст мне больше информации. Попробую снова попытать удачу. — Ты знаешь, где достать билеты? — Понятие не имею, — пробормотала Сенрицу, выбрасывая чайный пакетик в мусорку — крепко заваренный пуэр, в дымке, поднимающемся из чашки с логотипом гостиницы, запах сухофруктов, меда и камфоры. — Ничего, как-нибудь выкручусь. — Попробуй поискать через Сайт Охотников у перекупщиков. — предложил Курапика. — Если бы я могла. — брякнула Сенрицу; Курапике потребовалось меньше минуты, чтобы догадаться. — Только не говори, что ты променяла лицензию, — строго говорит Курапика, и верно интерпретирует последовавшую паузу. — Не может быть. На что?       Сенрицу звучно вздохнула. — Не думаешь же ты, что я за просто так узнала от того протеже, что Драги собирался выставить партитуру для фортепиано на аукцион «Валь д’Уаз»? — Сенрицу, лицензия это последнее, чем ты должна была жертвовать, — укоризненно сказал Курапика. — Его что, нельзя было подмазать как-то иначе? — Калле сразу дал понять, что его не интересуют деньги. Кроме лицензии мне больше нечего было ему предложить. — Сенрицу уселась на кресло, подогнув под себя ногу. — Это была первая наводка на партитуру за полгода! Я должна была рискнуть. То, что Драги решил продать её до торгов, не его ответственность — тот имел на это право. Без Калле я бы ни за что не получила приглашение на аукцион «Валь д’Уаз». И… И не всё ещё потеряно, у меня есть возможность выкупить партитуру! — А если бы он тебя обманул? — Но не обманул ведь! — Ты собираешься возвращать лицензию? Вы обсуждали с ним условия? — Калле согласиться обменять её, если я смогу предложить ему что-то равноценное, какой-нибудь ценный предмет, редкую реликвию или артефакт, который можно выставить на аукцион, или хотя бы проверенную информацию о том, где эта вещь… Я объяснила, что человек, обладающий лицензией, но при этом не имеющий статус хантера, не сможет воспользоваться всеми её привилегиями, но мне показалось, что он ничуть не расстроен этим фактом. — Вероятно, раз он отказался от твоих денег, и увидел, что тебе очень нужна информация о партитурах «Сонаты», то завел речь о лицензии. Он понял, что тебе больше нечего ему предложить, а раз согласен вернуть её, то этот обмен всё равно что сделка с ломбардом — он хранит твою лицензию на возмездной основе, пока ты не принесешь ему что-то стоящее. У тебя не возникла мысль, что Калле продумал это? — Ну, вот теперь возникла. Но если, в конечном счёте, мне удастся получить партитуру, то этого стоило.        Курапика помолчал секунду-другую, после чего сказал: — Я достану тебе билеты на оперу.        Сенрицу смешалась, а потом запротестовала: — Нет, Курапика, слушай, это вовсе не… — Не обсуждается. — отрезал он, оборвав её блеяние своим командирским голосом, в котором ясно слышалось: «Делай как я говорю!». Сенрицу, как и все остальные, отлично знали, что перечить ему не стоит. Такой тон был не по силам даже Исаги. — Напомню, что это в моих интересах — ты поехала в Тансен, чтобы поговорить с Драги о Кареджи и найти партитуру. Ты не обязана тратить свое время на то, чтобы помочь мне разузнать о Готфриде, но все равно это делаешь. Я не хочу ещё больше усложнять тебе жизнь, так что о билетах не тревожься, завтра они будут у тебя. Что за опера? — «Принцесса Турандот»… В Оперном театре. — Хорошо. — потом он сказал: — Спасибо. Я твой должник. — Ещё чего не хватало. Мы друзья, Курапика, если ты вдруг позабыл. — Курапика выдает краткий, скупой смешок, и на заднем фоне Сенрицу слышит оповещение, после чего — как женский голос с электронными интонациями озвучивает: «Внимание, пассажиры, зарегистрированные на рейс Эрдингер — Фландрия просьба пройти к выходу двадцать один для посадки на рейс номер ZН025. Пассажиры, зарегистрированные на рейс Эрдингер — Фландрия просьба пройти к выходу двадцать один для посадки на рейс номер ZН025…». — Ты что, в аэропорту? — Да. У меня рейс через двадцать минут. — Куда это ты собрался? — На Бая-Маре. — Бая-Маре? — переспрашивает Сенрицу, не скрывая своего удивления. — Ты что там забыл? — Я лечу туда искать человека, который должен помочь Неон. По-крайней мере, я рассчитываю на это.       Её голова стремительно заполняется вопросами, пока не вспоминает разговор с Мириам по телефону из больницы накануне вечером. — Элиза сказала, что ты нашел кого-то, кто способен нейтрализовать яд в крови Неон… — На днях один человек дал мне наводку на хантера с нэн-способностью вырабатывать яды и смешивать их с кровью. Когда я впервые услышал об этой женщине, то подумал о том, что у её силы должен быть обратный эффект, поэтому я еду на Бая-Маре. — Сенрицу слышит паузу. — Её зовут Шиго Валенси. — Только не говори, что эта та самая Шиго, которая… — Подружка Ренджи Садахару, всё верно. — сердито хмыкнул Курапика. — Я и сам не больно рад этому совпадению, но мне, откровенно говоря, начхать, с кем эта женщина якшалась, если от неё будет польза для Неон. — Ты уверен, что поступаешь разумно? — встревожившись, Сенрицу трёт лоб: — Вот опять. Мы же с тобой недавно говорили на эту тему, и ты снова пытаешься сам решать проблемы везде и сразу! Тебе не кажется, что разрываться между двумя континентами не лучшая затея? Отправь к этой женщине Ундо или Басё со Сквалло. — Я сам обо всём позабочусь. — Курапика, тебе не обязательно все контролировать… — Я тебя услышал, Сенрицу, а теперь услышь меня — я сам ей займусь. Ясно?       Контроль это неясный страх, когда не понимаешь, откуда прилетит, и поэтому пытаешься всем управлять, всегда быть на чеку и не допускать ошибок. Курапика половину прожитых лет был вынужден жить в постоянной, неослабевающей настороженности — контроль был его способом выживания. Впоследствии он стало неотъемлемой частью его поведения, и избавиться от него было тяжело, как чемодан без ручки: нести тяжело, а бросить страшно. И ведь это именно он нашел тех, кто совершил покушение на Неон. Он чувствует, что обязан довести дело до конца — если та, несмотря на все усилия, погибнет, всё будет напрасно, а для Курапики подобный расклад неприемлем. Он не из тех, кто за что-то берется или серьезно рискует, если не уверен, что не получит результатов.       И все же Сенрицу была зла. Но не на Курапику — на Ностраде. О, он знал, каков Курапика, и пользовался этим в своих интересах. Ностраде знал, что спокойно может спустить его, как цепного пса, на каждого, кто хочет причинить вред ему или его дочери, и тот не пощадит никого. Ему нравилась мысль, что у него есть кто-то вроде Курапики: верный, надежный, смертельно опасный и в то же время равнодушный к любым почестям, для которого принципы стоят выше личный выгоды и не существует соображений более глубоких и значительных, нежели соображения чести и справедливости. Тот, на кого всегда можно положиться, кто не боится трудностей, не избегает ответственности, держит свое слово и готов, если необходимо, рисковать собой. Потому-то Ностраде и выбрал его своей правой рукой — он все это прекрасно видел и понимал, что люди будут ему подчиняться и делать то, что он говорит. Сенрицу знала и о специфическом моральный кодексе Курапики, и знала, что, если бы захотела, то Драги ползал бы перед ней на брюхе, вымаливая прощение. — Знаю, что ты всё уладишь. Просто надеюсь, что Неон — единственная причина, по которой ты принял решение отправиться на Бая-Маре. — Я понял твой намёк, но я не собираюсь за гоняться за Бешеным псом — этим пусть занимается Паскаль. — ответил Курапика таким тоном, от которого ей всегда становилось не по себе. — По-твоему, ему удастся остановить Ренджи Садахару? — Если как следует постараются, может, у них что и выйдет. — Надо же. Вчера в тебе было больше скепсиса к Ассоциации, когда вы говорили о Гёней Рёдан. — заметила Сенрицу. — Я выражал его по отношению к их попыткам поймать Рёдан, а не Ренджи Садахару. Сыщики из органов правопорядка не так уж плохо смыслят на своей полянке, но Куроро Люцифер с его шайкой на ней не резвятся.       «А тот, кто убил Йохаима Нольте? — подумала про себя Сенрицу. — «На чьей полянке он резвится?». — Курапика, ты правда собираешься уйти из организации?        Слышно, что вопрос, резкий переход на другую тему, застал его врасплох. — Мне пора двигаться дальше. Последних трёх хозяев глаз я нашел своими усилиями, так что я не вижу смысла дальше работать на Ностраде. Не хочу больше отвлекаться на то, что не относится к моим целям, и быть привязанным к одному месту. Мне нужно искать их по всему миру, а необходимость работать на кого-то лишает меня времени и свободы. — сказал Курапика. — Я принял решение, что верну Неон её нэн-способность, и тогда уйду. — Но для того, чтобы ее вернуть, тебе придется столкнуться лицом лицу с Куроро. — И что? — сухо спрашивает Курапика. — Ты готов его убить?       Курапика молчал довольно долго, и по этому его молчанию — за время их дружбы научилась распознавать разные его оттенки — Сенрицу чувствует, как меняется атмосфера, и понимает, что он удаляется, слышала, как воротца внутри него захлопываются, звенят цепи, поднимая мост надо рвом. — Я думаю, это тебя не касается, Сенрицу.       Ну вот, подумала Сенрицу. Ему не нравится, что она опять пытается влезть к нему голову. Ей самой не нравилось, и всё из-за причины, по которой она это делает. Но он не мог упрекать её, что она не готова принять то, что его потеряет. И не будет. — Ты прав. Меня много чего не касается. Ты и твоя жизнь — это только твое дело, Курапика, о чем ты много раз мне напоминал. Наверное, ты хотел, чтобы я сказала именно это, и мы навсегда закрыли эту тему. Но знаешь, что? Ты не можешь просто взять и оттолкнуть меня. Это бессердечно и нелепо. — говорит Сенрицу и слышит в своём голосе злость, злость, о которой и сама не подозревала. — Ты винишь меня в том, что я желаю тебе счастья, чтобы ты жил. Ну прости, что я оказалась плохо подготовлена к тому, что ты собираешься лишить себя жизни. У тебя нет права решать, что мне чувствовать, и если уж на то пошло, то у тебя вообще нет права распоряжаться чувствами других, Курапика.        Она ждёт и слышит, как они дышат в такт, так, словно вбирают из себя воздух из одной комнаты, и считает выдохи: пять, десять, пятнадцать. — Мне не нужно было тебе ничего говорить. Это моё упущение. — Это уже не важно. Ты уже сказал, поэтому нет смысла жалеть. Ты не можешь вернуться в прошлое или стереть свои слова из моей памяти или как-то изменить меня. Ты и сам это понимаешь. — Сенрицу так видит, что он сжимает губы, как мышцы челюсти напрягаются. В мыслях мелькают где-то услышанные слова о том, что порой близость это бережная дистанция. В случае Курапики это работало в обратную сторону — когда человек не вмешивался в его жизнь, они оставались близки, но как только он пытался ему помочь, их дружба начинала трещать по швам. — Но в прошлый раз ты, видимо, решил, что тебе, ничего не остается, кроме как выбросить нашу дружбу на помойку. Почему? Потому что теперь я тебе неудобна? Потому что не закрываю глаза на то, что ты творишь? Что мне не все равно, и я в ужасе, и говорю об этом вслух, а не делаю вид, будто в том, что ты не хочешь жить, нет ничего такого, что это ожидаемый конец для тебя? Ну извини, что не помалкиваю и не отвожу глаза в сторону! И только не надо врать, что это было бы для моего блага. Это чудовищный эгоизм, Курапика, и я не могу поверить, что тебе до такой степени наплевать на то, что я чувствую, что ты готов с легкостью выбросить меня из своей жизни. Ответь мне только на один вопрос — это действительно то, что ты хочешь? Потому что если ты скажешь «да», тогда я оставлю тебя в покое. Обещаю. Ты знаешь, что нам с тобой врать другу другу смысла нет... Но больше бороться за нашу дружбу я не буду, потому что твой ответ будет значить то, что она тебе не нужна, а я не буду унижаться и выпрашивать её. Зачем? Чтобы ты меня постоянно отталкивал? Я не хочу быть обузой. — Курапика продолжал хранить молчание. — Ты сказал, что я тебе дорога, и в этом смысле ничего не изменится. Но отстраняясь, ты никого не оберегаешь. Поверь мне, это не работает. Ты только всех ранишь, в первую очередь самого себя. — Нет ответа. Нет и нет: — Пожалуйста, ответь мне что-нибудь.       Ей пришлось прождать целую минуту прежде, чем Курапика прервал затянувшееся молчание: — Сенрицу, — сказал он, — Я должен извиниться перед тобой. Мне не следовало говорить с тобой в прошлый раз в подобном тоне и сбрасывать звонок. Некрасиво получилось. Прости меня.        Сенрицу разинула рот, не зная, что вообще ей на это отвечать. Это был нонсенс. Курапика: А) Извинился (!), Б) Признал свою неправоту (!!). — Я рада, что ты это признал. — Я поступил по-скотски. Я должен был быть готов к твоей реакции, но вместо того, чтобы обсудить всё, как взрослые люди, вспылил и обидел тебя.        Сердце сжалось в кулак. Не было сомнений, что извинялся он искренне, но Курапика из тех, кто просит прощения не для того, чтобы его простили, а потому что сам не мог себя простить. — Ты и правда накосячил. И чуть не пожертвовал нашей дружбой. — Тот что-то промычал, как бы соглашаясь, но не очень желая это признавать. Сенрицу вздохнула. — Ну ёлки, Курапика! — Я же уже извинился. — буркнул он. — Извинился он! Помнится, ты поклялся глазами своего клана, что не станешь меня отталкивать! Было или нет? — … — Между прочим, я всё ещё на тебя обижена. — Ладно, ладно, я… — … ёрничаю, потому что мне стыдно, — закончила Сенрицу, и услышала глухой смешок. — Кто-то ещё знает? Кроме меня и… — Нет. — Почему? Почему ты сказал мне, а не Леорио?       Слышно было, как ему не хотелось это обсуждать, как разговор был ему в тягость, но терпел — ради неё. Или ради того, чтобы она продолжала помогать ему и искать информацию в Тансене? Нет. Мудаков на свете предостаточно, но Курапика точно не мудак. — Потому что он бы сразу начал орать и говорить, что мне надо в дурдом. — чеканит Курапика сквозь стиснутые зубы, но тут же добавляет уже сдержаннее: — Я и тебе не собирался говорить, Сенрицу, но счёл, что с меня причитается кое-что по отношению к тебе. Я знал, что ты будешь пытаться меня переубедить, но по-крайней мере выслушаешь. И когда… все будет кончено, чтобы кто-то поговорил с Леорио, Гоном и с Киллуа. — Значит, вот оно что. — Сенрицу была так ошеломлена, что разозлилась: — Сделал меня своим душеприказчиком?! — Твою мать, Сенрицу, я вообще не хотел, чтобы хоть кто-то об этом узнал! Ни ты, ни Леорио, ни одна живая душа! — вздрогнув, Сенрицу слышит, как Курапика с шумом втягивает в себя воздух. Ему стало стыдно, как будто он отплатил злом за добро, но досада никуда не ушла. Сложившаяся ситуация наполняла её обидой, а его — раздражением. Взрывоопасная смесь для двух человек, которые выясняют отношения.— Послушай меня, — вдруг сказал он суховато, сдержанно: — Я хотел тебя отгородить от этого, и жалею, что ты узнала. Мне не следовало взваливать это на тебя. От того, что ты теперь знаешь, никому не стало легче. Я ведь всё равно не передумаю. Это было решено ещё тогда, когда я узнал о том, что нэн можно усилить с помощью «Условия и клятвы». Ты знаешь, чем строже ограничение, тем больше эффект, и чтобы быть уверенным, что мне хватит сил сражаться против Рёдана, я расплачиваюсь за свою силу годами жизни. Это необратимо. К тому моменту, когда я закончу с Рёданом и найду оставшиеся глазные яблоки, у меня, может быть, в лучшем случае останется от силы несколько лет, или месяцев, смотря, как всё пойдет. — Курапика сделал паузу. — Нет смысла бороться со мной, Сенрицу. Теперь ты понимаешь?       Весь мир застыл, ночь и непогода за окном, казалось, накрыли её, и всё стало черным. — Потому что меня ждёт поражение?        Его сердцебиение было честным, но не совсем. Что-то не так. Сквозь этот непоколебимый ритм и ровный лад проскочило нечто поддельное, подложное, словно фальшивая нота в Пятой симфонии Бетховена, которую вычленил её слух. — Именно.        Сенрицу набрала воздуха, чтобы прочитать нотацию, что он несет, что поступает, как безумец, какой он эгоист, думает только о себе, и то и сё…        И вдруг все слова застряли поперек горла, когда поняла, что слышит его — но не слушает. Совсем. Она укоряла его, урезонивала, призывала к благоразумию, зная, что такие методы на нём не работают, но все равно не делая ничего другого — ничего более решительного, ничего, что могло бы воздвигнуть барьер между ними, но подтолкнуло бы к тому, чтобы забыть о мести, жить и восполнить потерянное чем-то хорошим, которое он заслужил после стольких лет, полных боли. Почему, спрашивала она себя, почему нельзя разрешить себе просто жить? Зачем так много значения придавать прошлому? Для чего? Курапика убеждал себя, что одиночество и отчужденность — его сила, но сила ощущает свою недостаточность там, где нет любви, и в этом самом месте силу пробивает источник боли. Но беда в том, что источником боли Курапики была не ненависть, а любовь — разрушительная, изуродованная гневом, сметающая на своём пути всё, как стихийное бедствие, и любовь эта, в конечном итоге, сметет его самого, сотрёт с лица земли. Но он продолжает цепляться за неё, будто ничто в этом мире не способно придать его жизни смысл. — Ты уже все решил? — Да. — И тебя ничто не остановит? —… — Ты так сильно хочешь умереть? — Сенрицу, да как ты не поймешь… Дело не в моём желании смерти, а в том, как будет лучше для будущего моего клана.       Кажется, он действительно верил, что будет лучше, если он уйдет. Что исчезнет боль. Ему было больно почти все время, главным образом из-за того, что он не мог найти себя в этом мире. Эта мысль была отчетливой, все заслоняющей и пугающей, как грозовая туча. По голосу слышалось, как он измотан, и пожалела, что завела об этом разговор. Когда он ел в последний раз? Высыпался? Отдыхал? Чёрт знает когда, это уж точно. Это же Курапика — плюёт на себя до тех, пока не свалиться с ног, в буквальном смысле. — И ты рассудил, будет лучше, чтобы он перестал существовать. — выпалила, поднялась с постели. Она вдруг запаниковала, и паника отняла у неё способность мыслить рационально. — Я понимаю, тебе кажется, что если ты оставишь поиски глаз и месть Рёдану, то твоя боль и боль, которую они причинили твоим соклановцем, перестанет иметь смысл. А если исчезнет смысл, то получится, что время, которое ты потратил, чтобы исполнить свою цель, тоже окажется потраченным напрасно… С этим я не буду спорить. — Со другого конца линии не доносилось ни звука. Сердце у Сенрицу стучало со страшной силой. — Я долго думала над тем, что ты мне сказал… Курапика, ты знаешь, твой клан боролся за выживание сотни лет, как никто другой. И если ты решишь покончить с собой, то все силы… все жертвы, положенные на выживание Курута, будут напрасными. Ты сведёшь их все на нет, неужели не понимаешь? Разве их страдания и боль не перестанут иметь смысл? Ради чего они столько времени боролись? Чтобы ты взял и решил, что у клана не будет будущего? Потому что испугался? Твой клан не будет гордится тем, что ты сделаешь с его наследием. Ты единственный, кто выжил, но это не дает тебе право распоряжаться… — Я и есть мой клан, — чеканит Курапика, будто каждое слово кувалдой куёт. — Я — клан Курута, только я в ответе за него, и я единственный, у кого есть право принимать решения касательно его судьбы. Рассуждения подобного толка я могу принимать лишь от тех, кто к нему принадлежит — от своей семьи. Не от тебя, Сенрицу, и ни от кого либо ещё. Но все её члены, кроме меня, мертвы, а это значит, только мне определять его будущее, и я не пойду на поводу безрассудных доводов, которые ты мне вменяешь. Мои желания не важны. Я принял решение — больше никто не будет страдать, борясь за выживание. Мой клан умрет со мной. — Безрассудных доводов? — выдохнула Сенрицу — и осеклась. Стоило ей тогда, у него в квартире, упомянуть о семье, и Курапика как окаменел, будто превратившись в изваяние, словно с её уст сорвалось проклятье в сторону Курута. На секунду ей привиделось, что он пришёл в ужас от немыслимого предположения, что по доброй воле он приведёт в мир ребенка, того, в ком будет течь та же кровь, что и в нем, того, у кого будут те же глаза. — Ты правда так думаешь? Или не хочешь думать по-другому? — Ответа не последовало. — Тебе все равно, что твои родители не хотели бы для тебя подобного будущего, но ты… Посмотри, сколько ты сделал ради Неон. Ты, а не Ностраде, её отец, который должен был найти Гейне и пытаться вытащить её с того света, он, а не ты. И ты хочешь сказать, что меньшее бы сделал для своей семьи? А Гон и Киллуа? Ты забыл, как поступился своей клятвой, и отпустил Куроро, чтобы спасти их?       Молчание. Бесполезно с ним спорить. Он все равно будет стоять на своём, хоть кол на голове теши, хоть ты его тресни. Какие-то вещи могли бы помочь, но, сколько бы они их не повторяли, убедить его не удавалось. Курапика верил в свою собственную истину, а верить в то, в чем себя давным-давно убедил, всегда проще, чем изменить убеждения. Пора было уже принять как факт, что нельзя помочь человеку, который считает, что не нуждается в помощи. Но с каждой возведенной Курапикой баррикадой желание пробить ее не ослабевало. Сенрицу была убеждена, что исцеление происходит, когда рядом есть кто-то, кто способен выдержать твою боль вместе с тобой. Человек не сможет отпустить свою боль, пока кто-то не поможет ему выдержать её, без того, кто подарит утешение и доверие. — Ты всех от себя отталкиваешь, но я этого не допущу! Я буду рядом, что бы ты не сделал, так что даже не пытайся держаться от меня подальше. — Ничего не изменится, — предупредил он, но интонации были такие, будто это предупреждение стояло на грани с угрозой. — И я не буду уговаривать тебя мириться. Прими как факт, что я волен распоряжаться своей жизнью так, как сочту нужным. — Ты всегда был таким? — Каким? — Несгибаемым, не поддающимся никакому здравому смыслу, упрямым, как ишак! — Моя мать сравнивала меня с бараном.       Несмотря на то, что Сенрицу было не до смеха, он все же вырывается из её — короткий, отрывистый смешок; если бы бессилие могло смеяться, то звучало бы именно так. — Курапика… Ты меня наизнанку выворачиваешь… Я хочу быть твоим другом, но порой это так трудно. Труднее, чем ты можешь себе представить. — в её голосе не было упрека — только печаль. — Иногда кажется, что мне приходится бороться даже за то, чтобы ты позволил с тобой дружить. — М.       Сенрицу вздохнула, но Курапика слышал, что это был не обычный вздох усталости, а вздох, содержавший в себе много коротких, следующих друг за другом вздохов по нескольким причинам сразу. — Ты, наверное, не понимаешь, что делая вид, будто ничего не происходит, ты заставляешь меня чувствовать себя так, словно пока ты роешь себе могилу, я стою рядом и помогаю тебе её копать. Ты правда думаешь, что я не буду мешать тебе делать это? — от избытка чувств голос у неё ломается. — Курапика, вопрос не риторический вопрос и не саркастический: что мне с этим делать? — Я дал тебе выбор. Большего предложить не могу. — Ты и не хочешь! Если бы… Если бы ты только попросил, я бы помогла тебе. Я бы все сделала для тебя что угодно. Просто попроси, и мы придумаем, что делать. Ты не обязан жертвовать собой. Ты не обязан подчиняться своей клятой клятве, ты вообще никому ничего не должен! Верни глаза своего клана, помоги Паскалю поймать Рёдан и живи. Жизнь это право выбора, а не эгоизм или безрассудство. Останься, и мы пройдем через это вместе, я буду рядом, ты можешь на меня опереться. Неужели ты ни разу не представлял, какой была бы твоя жизнь, если… — Это форма пытки для глупцов, Сенрицу. Я не собираюсь испытывать её на себе и погружаться в мир фантазий. — обрубил Курапика. — Не всем гарантирован сказочный конец. Я взглянул в лицо реальности, и принял решение, которое считаю самым правильным. А теперь я прошу тебя, хватит об этом. Прекрати. Я больше не могу вести этот разговор, — говорит Курапика; ей показалось, он говорит, стиснув зубы. — Не надо. Не препарируй мне душу. Я этого дерьма наелся досыта. Уже не лезет. Не хочу… Не могу я. Ты хоть оставь этот гнойник в покое. Не ковыряйся в нём. — и сказал, хрипло: — Я очень прошу тебя. Пожалуйста.       В груди почему-то становится больно, будто на неё положили каменную плиту. Едва успев воспрянуть духом, она почувствовала, как её надежда на то, что ей удастся переубедить его накрывается медным тазом. Губы у неё поджимаются сами собой, и приходит понимание, что навязать свои правила у неё не получилось — и никогда не получится. — Мне жаль, что я не способен быть тем, кого ты хочешь видеть своим другом. Но пойми ты уже, мне плевать, что станется со мной. Я уже не могу остановиться. Я должен избавиться от Рёдана и найти оставшиеся глазные яблоки, потому что если я этого не сделаю… если я бесполезен… то всё будет напрасно, всё, через что прошел я, мой клан. Я пытаюсь сделать в жизни хоть что-то правильно. Не могу я так все это оставить.        Вздох, такой глубокий и безнадежный, что страшно было слышать. Сердце обливалось кровью. Как можно было его винить. Его так страшно изувечило в таком юном возрасте, так жестоко, так неисправимо, что многим людям этого и не понять. С двенадцати лет он не мог на кого-то расчитывать, не мог ни на кого опереться, а если опираться не на кого, то надо защищаться любыми способами. Ожесточаться. Нападать. Контролировать. Иначе сломаешься. Иначе станешь слабым, и тогда тебя найдут и убьют. Это можно было прочитать в безжизненных глазах, уже смирившегося со своей судьбой человека. Да, именно так. Ему уже плевать на всё. В нём нет ни капли тяги к жизни. Та сторона жизни была ему ближе и роднее, понятнее, чем эта сторона, в которой все было пустота и разрушение. Прошлое имело огромную, всеобъемлющую власть, контроль над его жизнью, над его настоящим и будущим. И все же… Неужели он ни за что не позволит себе дать шанс? Это несправедливо, это неправильно. Он запирает себя в холодной комнате, из которой есть выход, но лишает себя возможности выйти. Зачем он делает это? Зачем запираться в страшном и ненавистном месте, когда есть другие месте, где он мог бы оказаться? Неужели на его будущем стоит клеймо, которое ничем не смыть? Почему категорически не допускал мысль о том, чтобы помочь клану возродиться вместо того, чтобы похоронить память о нём вместе с останками тех, кто погиб от рук Рёдан, вынашивать ненависть вместо того чтобы обрести счастье. Курапика даже не отдавал себе отчета, что его останавливало ничто иное, как самый худший и непреодолимый страх. Но чтобы он бы не уберёг свою семью? Своих детей? Курапика? Который ради одной памяти его клана готов был положить свою жизнь на то, чтобы стереть их убийц с лица земли? Кто как не он пошел бы всё, чтобы защитить самое дорогое, что у него есть, любой ценой? Зная его нрав, не было сомнений, что он бы порвал на куски того, кто посмел бы только подумать о том, чтобы тронуть их, как-то не так посмотреть или вздохнуть в их сторону.       Её кишки сжались в комок. Любой ценой. Вот оно. Вот и ответ.       Большинство людей устроены незамысловато: их беды — это и наши беды, тревоги понятны, вспышки ненависти к себе преходящи и обсуждаемы. Но с ним все было не так. Курапика не умеет говорить о страхе, поэтому нападает или закрывается, потому что другого способа защитить себя и все, что ему дорого — своих друзей, глазные яблоки, честь своего клана — просто не знает. Сенрицу не знала, как ему помочь, потому что у неё не хватило воображения, чтобы распознать его проблемы, и когда осознала это, то больше не могла сердиться на него ни секунды. Ей было так жаль его, что в душе не осталось места ни для гнева, ни для упреков. Только теперь до неё дошла ослиная глупость попытки достучаться до Курапики — нельзя убедить человека, чтобы тот продолжал жить, если он не видит в этом смысла. Сначала ты всегда используешь логику (так много есть того, ради чего стоит жить!), потом чувство вины (ты не можешь так со мной поступить), потом гнев, угрозы, мольбы (ну пожалуйста, пожалуйста, ты же мой друг, ты мне дорог, я больше не хочу никого терять!). И ты, уговариватель, непременно поддаешься самообману, потому что все равно не веришь, что это произойдет, хотя видно, как им это тяжело, как не хочется им здесь оставаться, как само существование их изнуряет. Ты хватаешься за перспективы счастья, демонстрируешь их в качестве аргумента, но это просто смехотворно. Сенрицу думала, что эффективным приемом было бы напоминать ему о друзьях, но для Курапики, несшего бремя гнева и неутихающего горя, это был неубедительный аргумент — он не будет жить только потому, что от него это хотят другие. Его, как лодку со сломанным парусом, уносило в море, и ему нужен был якорь, но одних друзей было недостаточно, чтобы удержать его на этом свете — ни её, ни Леорио, ни Гона, ни их всех вместе взятых. И пусть Курапика уверял, что жалеет о том, что все рассказал, Сенрицу точно знала, что отчасти ему всё-таки стало легче от того, что он признался и ему больше не нужно притворятся перед ней. По сути дела, все, что Курапика мог сделать, — это позволить ей быть рядом с собой.       Но она не могла его бросить. Не могла.       Вот беда-то. — Прости, Курапика. Прости, что так ни разу тебя и не выслушала, и не пыталась понять, что ты всё это время чувствуешь. Я видела то, что мне хотелось, и позволяла себе не видеть всего остального. Мне хочется тебя понять, но я не могу. Я не могу ни принять, ни смириться с тем, что ты собираешься сделать. Не могу, Курапика. И я волнуюсь о тебе, о том, что же будет с тобой дальше. — проговорила Сенрицу на одном дыхании. — Я это так просто не оставлю. — Сенрицу… — между ними растянулось молчание. За окном грохотнул гром. — Всё это уже давно не важно.        Она не ответила, только задышала чаще. Последние слова отдавали свойственной Курапике непоколебимостью, и она чётко осознала ту неизбежность, которые они в себе таили — как последние страницы книги автора, который давным-давно мёртв. Финал неумолимо близится. Продолжения не будет. Некоторые люди назвали бы это самопожертвованием, некоторые безумием. Она называла это и тем, и другим в то или иное время. — То, что я спрошу, ничего не значит. Но если всё-таки… Когда придет время… — Да. — прерывает ее Курапика, мгновенно поняв, о чем она хочет его спросить. — Я скажу. — Поклянись мне. Клянешься именем матери?       Пауза. Ей были известны немногие его слабости, и от этой он не сможет отмахнуться: память о клане Курута Курапика хранил ревностно и трепетно, но память о матери была той неприкосновенной святыней, клятву на которой он скорее умрёт, чем нарушит. — Клянусь. Сенрицу подняла голову. Сначала прислушалась к биению его сердца, чтобы удостовериться, что он говорит правду. — Леорио мне звонил, — сообщает она. — До тебя дозвониться не мог, и позвонил мне. Спрашивал, как ты после Шанха-Сити. — она умолкает. — Он волнуется за тебя. Перезвони ему. Поговори с ним, Курапика. — Мхм.       Он молчит. Он уже знает, как будет развиваться эта сцена: Леорио пытается вытянуть из него, как у него дела, прочитает кучу нотаций, почему не отвечал на звонки и сам не звонил, а он будет лгать, лгать и лгать — много дел, не хотел отвлекать, то, се, я звонил, но ты не ответил, это у тебя, видимо, что-то не то с телефоном. Леорио поймет, что он лжёт, начнет орать, обрушится на него с руганью, пригрозит, что приедет и выбьет из него дурь, пока Курапика ледяным голосом не прошипит, что ему не нужна нянька в его лице. Никому не нравится быть по уши во вранье, уж кому как не ему об этом знать, но Леорио не обидится, по-крайней мере, не всерьез — вместо этого он начнет его попрекать. Заключается перемирие, которое в конечном счете ничего не меняет; он согласится на бессмысленное, половинчатое решение, и через какое-то время все повторится по-новой. Один и тот же предсказуемый круг, снова и снова. Последние месяцы у них развилась неприязнь друг к другу, хотя еще недавно такое показалось бы немыслимым, и это его терзало также, как разлад в отношениях с Сенрицу. Иногда Курапика ненавидел его, их всех, хотя, конечно же, не мог позволить себе их ненавидеть. Нередко ему хотелось почти невозможной вещи — обозначить свою позицию, и человек принял бы её без того, чтобы выматывать ему кишки, но он понимал, что дружба — это постоянный обмен: обмен приязнью, поддержкой, временем, терпением, иногда помощью, и всегда — честностью.        Сенрицу было всё равно на все его попытки оттолкнуть — её доброта и забота были незыблемы, а сострадание и искренность не терялись между сердцем и губами, они всегда были на устах, готовые сорваться, чтобы утешить чье-то сердце.       Курапика вспомнил, как после сумасшедшей поездки в Глэмгазлэнд, они с Исаги, Сенрицу, Басё, Сквалло и Элизой летели на дирижабле в Эрдингер; сейчас он и не помнит, о чем они с Исаги говорили. Смотря в том направлении, где сидела Сенрицу, та вдруг наклонилась к нему и сказала: — Она как эрантис.       Курапика взглянул на неё с вопросом во взгляде. — Что за эрантис? — Это хрупкий и нежный цветок, который цветет ранней весной, пока ещё лежит снег. Несмотря на стужи и заморозки, он продолжает расти, и находит в себе силы цвести в тех условиях, когда большая часть других цветов бы погибла.        Тогда он был приятно удивлён и оценил это сравнение с цветком, полагая, что оно сказано из симпатии к Сенрицу, но сейчас, вспоминая тот момент, уже не был так уверен.        Сенрицу тем временем кусала губы. Теперь перед ней стоял ещё один, не менее важный вопрос.       Что. Делать. С Исаги.       Первым побуждением было вывалить на него всё как есть — без обиняков, каждое слово, услышанное в «Клермон». Вскоре ей стало ясно, что так просто у неё это сделать не получится. Такие вещи надо делать, не думая — но она начала думать, и теперь не могла решить, с какой стороны подступиться, с чего начать из всего того, что услышала из разговора Паскаля и Исаги. Сенрицу металась, колебалась, но придти к какому-то решению было нужно. Хуже всего было не то, что Курапика ни сном не духом о том, что Исаги — племянница того самого охотника за головами, того наемника, который когда-то зверски убил одного из его соплеменников, отца его лучшего друга, а то, что ей известно, кому её дядя отдал глазные яблоки — зная о том, что он жизнь готов положить, чтобы вернуть каждую пару, Исаги не сказала ему о Нольте.       Но Сенрицу совершенно не представляла, как она должна ему об этом сказать. С другой стороны, раз уж Нольте теперь мёртв, а Ренджи Садахару скоро поведут на эшафот… Какой ему прок знать это? Если Курапике станет обо всем известно, он будет вне себя. Нельзя сказать, что у него был бешеный нрав, но не нужно было быть телепатом, чтобы догадаться, когда он начинает терять контроль над собой. Обычно это случалось, когда дело касалось его клана, а эти сведения были взрывоопаснее разрывного боеприпаса. Один бог знает, что он натворит. Голова у него горячая, не угадаешь, какая будет реакция — выйдет из себя от злости, но без последствий, или сорвется с катушек и встанет на тропу войны. Он может пойти за Ренджи Садахару, чтобы сжить его со свету, и заимеет крупные проблемы с Ассоциацией Хантеров, в частности следователя Паскаля, который ни за что не допустит этого. Или к Исаги. Он её убьет. Точно убьет. Едва подумав об этом, Сенрицу содрогнулась. Курапика возненавидит её не меньше, чем Гёней Рёдан, у него крыша слетит, когда он поймет, что Исаги скрывала от него Нольте.       Ну-с, Сенрицу, что меньшее из зол?       Что бы Курапика ей не твердил, Сенрицу была убеждена: Исаги изменила его, превратила в кого-то другого, в кого-то хуже даже чем тот, кем он был в Йоркшине. Он никогда не был ни общительным, ни душой компании, но после её ухода произошёл довольно жуткий откат — вернулся прежний Курапика, нервный и ожесточенный, только ещё безрадостнее, злее, безжалостнее, клубком колючей проволоки, уверенным в собственной правоте, который Сенрицу, как ни старалась, не могла распутать. Близость с ней навредила ему, отравлило его жизнь. А ведь ещё несколько месяцев назад всё было иначе. Он чаще улыбался. Он стал терпеливее, он стал уступчивее, с ним всё реже случались вспышки упрямства, хамства и раздражения по пустякам. Холодная, непримиримая ярость, которая на протяжении долгого времени неизменно грохотала в ритме его сердца, угасала; в её исполнении зазвучали ноты, которых раньше не было, тихо, нерешительно — словно капли дождя, коснувшиеся выжженной земли, которые заставляли проростать крошечные ростки, нуждающиеся в бережном уходе. В памяти ещё было свежо, как в какой-то зимний день, на пути к боссу, она заскочила по дороге в Старый город, к нему домой. Она сидела у него на кухне и наблюдала, как Курапика готовит чай, не в силах скрыть глупую улыбку; он промывал в заварке чайные листья и что-то мурлыкал себе под нос на языке Курута, а это с ним случалось только когда он был умиротворен. В кои-то веки он выглядел бодрым, отдохнувшим, на его щеках был румянец. Ей как нельзя более приятно было, потому что у него тогда был такой безмятежный, довольный, домашний вид, как у кота, греющегося на солнышке. Она только чувствовала живое, сердечное удовольствие оттого, что тот, поставив перед ней кружку на стол, не спеша готовит завтрак, одновременно с энтузиазмом делясь впечатлениями о книге, которую прочитал на днях. Сенрицу радовалась этим изменениям, ей так хотелось думать, что все они — его исцеление.        Но всё пошло прахом. Надежда и вера — страшная вещь. Они делают сердце слепым, позволяя увидеть свет в кромешной тьме, добродетель — во зле, заботу — в жестокости, и бдят до конца. Сенрицу тешила чаяния, что Рика его спасет, ведь несмотря на то, что они не похожи друг на друга, из абсолютно разных миров, с убеждениями и взглядами, которые постоянно сталкивались, в то же самое время не было людей, которые бы дополняли один другого так, как эти двое — это было видно в том, как они вместе работали, умели сглаживать недостатки и использовать достоинства друг друга, слушать и понимать на том уровне, которого люди обычно достигают, когда интуитивно изучили друг друга полностью, до последней клетки тела. Позже, когда у неё было время всё как следует обдумать, Сенрицу осознала, что в их отношениях был не только нездоровый, злой оттенок, но и своего рода симметрия: боль и больной, гнилое мясо и обнюхивающая его гиена, умирающий и яд. Под конец они оба были связаны взаимным отвращением: Курапика презирал её, а Исаги принимала это презрение, превращая его в фарс.       В вечер её ухода Сенрицу с Басё успели застать только конец свары, где-то с минуту прежде, чем всё затихло, и дверь гостиной распахнулась перед её носом. Отскочив в сторону, она споткнулась, зацепившись об край ковролина, и увидела Исаги — чуть взъерошенная, чуть помятая, вышла из комнаты. Тогда Сенрицу это почувствовала. Какой-то запах или изменение электрического заряда в воздухе. Это имело какое-то отношение к развороту её плеч, её отсутствующему взгляду и сухости в собственной гортани. — А, вы уже вернулись, — констатирует, когда они попадают в её поле зрения. — Что?… — мямлит в замешательстве она, взгляд скачет с неё на комнату за спиной. — Да… Рика… Ты… А что тут?… — Мне пора идти. Увидимся, Сенрицу, Басё. — Уходишь? — Ухожу. — Ну… Ладно… Пока, — сказала Сенрицу, понимая, что говорит, как тупоголовая, вместо того, чтобы спросить, что произошло. Она так и не поняла, зачем ей понадобилось сказать «пока». Что это за глуповатое «пока»? Зачем? Зачем она это сказала?       Рот у Исаги скривился — похоже было, что она еле сдерживает смех. — Ну, пока. — и прошла мимо, не добавив больше ни слова, оставив ее стоять в ступоре.        Басё проводил Исаги взглядом с вопросительно поднятыми бровями, и уставился на Сенрицу. — Что за чертовщина?        Сенрицу заглянула за дверь — и потеряла дар речи.       В гостиной был погром. Комната выглядела так, словно внутри прошлась буря: расколотый в щепки стол, перевернутые кресло и кушетка, осколки разбитого зеркала рассыпаны по полу вместе с остатками расколотой вазы, штора сдернута и лежит рядом с опрокинутым со столика телевизором, на стене за которым дыра с расходящимися трещинами, будто в этом месте кто-то пытался пробить её чем-то тяжелым. Нервная дрожь простреливает в основание поясницы. — Я даже не рискну спрашивать, что тут случилось. — Не заходи. Подожди тут, хорошо?       Басё пожал плечами. — Как скажешь.        Сенрицу решилась зайти, переступая через осколки и остатки сломанной мебели. Остановившись посреди комнаты и оглядывая весь погром, она увидела, что дверь в ванную открыта, оттуда сочится свет, подошла ближе и увидела его.        Курапика стоял, держа руку над раковиной, с исказившей до неузнаваемости лицо гримасой, горящие глаза широко распахнуты, и, казалось, вот-вот вываляться из глазниц прямо на руку, из которой без остановки вытекала густая, блестящая, тёмная кровь, которую он с совершенно диким видом пытался остановить. Сенрицу была до того потрясена представшим зрелищем, что не сразу заметила жуткие следы синяков, окольцовывающую шею — окрашены в темно-лиловый и пронизаны черными-пречерными страшными жилками, в некоторых местах они сливались в один сплошной кровоподтек. Её будто током бьёт, стоило подумать, как ему должно быть больно. Его трясло, и за те секунды, пока Сенрицу стояла, оцепеневшая. С поджатыми в нить губами, он все пытался материализовать «Святую цепь», но был, очевидно, обессилен, чтобы залечить нэн глубокий порез. — Боже, Курапика…       Курапика услышал, что кто-то зашёл в ванную, резко замер, держа руку над раковиной. Он повернул голову в сторону дверного проема каким-то медленным, механическим движением, что по у неё волоски на руках встали дыбом. Черты его лица осунулись, словно его терзала какая-то ужасная болезнь, оно было смертельно бледным, с лиловатыми кругами под глазами. Сенрицу до сих пор не могла выкинуть из головы тот вечер, когда посмотрела в огромные, перепуганные глаза с точкой зрачков точно по центру, не могла забыть выражение боли, стыда и страха на этом лице. Это было ужасно. На миг, когда они встретились взглядами, она испугалась, что Курапика на неё наброситься. Но тот преодолел расстояние между собой и дверью, заставив её отшатнуться и захлопнул её с такой силой, что ей показалось, весь дом дрогнул.        После этого та расчетливая нарочитость, с которой Исаги покинула гостиную, показалась Сенрицу шокирующей и нереальной. Она не слышала всего от начала и до конца, но того, что слышала, и того, что увидела, хватило для того, чтобы у неё аж голова закружилась и перед глазами все поплыло, до того ей хотелось выскочить на улицу, догнать Исаги, расправиться с ней, вытрясти из неё душу, до того невыносимо было думать, что кто-то так поступил с Курапикой.        На следующий день, когда она застала его, драющего ванную, он не признался ни в чем. Она не настаивала — его глаза сказали ей всё.        «Ты нарочно причинила ему боль. Не знаю, зачем, но знаю, что это так».        Можно было бесконечно строить догадки, пытаясь понять, почему Исаги довела его до грани, когда он был готов закончить все прямо здесь и сейчас, но факт оставался фактом. Курапика остался жив и сделал то, что противоречило всем его принципам, то, что люди зачастую делают, дабы поскорее предать забвению то, что желают забыть, стереть из памяти навсегда — притворился, что ничего не произошло.        У нее гулко застучало сердце и напряглись мышцы. Сенрицу не знала, был ли шанс, что всё могло сложиться иначе. Наверное, его никогда и не было. Когда она начинала об этом думать, ей становилось тошно. Судя по тому, что доносилось до её ушей в «Клермон», то Исаги жила, как ни в чем не бывало и нисколько не изменяла себе, а весь тот яд, что она вливала в Паскаля, был точно тем же ядом, которое скармливала Курапике. До этого Сенрицу не раз задавалась вопросом, намеренно ли Исаги мучала его, и делала ли то же самое с другими людьми. Что ж, теперь ответ очевиден. Как она могла быть такой слепой? Это должно было исцелить Курапику? Зло, походя ломавшее всё на своём пути? Это ему было нужно? Чтобы оно снова развращало его сердце, измывалось над ним и сводило с ума? Не способное на сострадание, на чуткость, которое сожрёт то немногое, что осталось после предыдущей трапезы, прожует, как того ягненка, проглотит и пойдет себе сытое своей дорогой — искать новую жертву.        Услышав о том, что произошло с её семьей, Сенрицу пришла в ужас, но прошлое не оправдывает человека, и врагу не пожелаешь. Но вот есть Курапика, который несмотря на все, оставался достойным человеком. В его душе, изъеденной ненавистью, осталось места для человечности. Да, у него тяжелый характер — он вспыльчивый, упрямый, подозрительный и резкий. Прошлое его не оправдывает. Разумеется, нет. Но понять можно. Его желание отомстить за клан не зло и не порок.       А Исаги…       Сенрицу всегда придерживалась своих принципов и ценностей, сохраняя честность, но поняла, что на этот раз обязана ей поступиться. Ей нужно было отвоевать тот плацдарм в мозгу Курапики, который захватила Исаги, устроив в нём свои владения. Хотя бы попытаться. — Сенрицу? — Я… — Ты что-то собиралась сказать мне?        Нет.       И принимает решение — Исаги не появится в его жизни и больше не причинит ему боль. И если для того, чтобы сберечь его, придется солгать — пусть так. Курапика ненавидит ложь, но он никогда о ней не узнает. Сенрицу расценивала это решение как способ его защитить.       Кто-то наверху прочитал её мысли, и ему не понравилось её отношение. Чересчур самоуверенно. «Мы займемся этим», — сказал некто, откинувшись на стуле и от души рассмеявшись. — Ничего. — сказала Сенрицу, ответив поспешно, возможно слишком быстро, чувствуя, как идут мгновения, а Курапика молчит, и ощущение такое, будто он за ней наблюдает. — Точно? — Нет, нет, ничего… Курапика? — Что? — Береги себя. — Сенрицу горько улыбнулась. — Хотя бы пока что… — «Не умирай раньше времени» — хотелось сказать ей на самом деле. Не сказала. — Постараюсь, милая. — усмехнулся он, но Сенрицу это его «милая» было как ножом по сердцу. Следом, серьезнее, жёстче, он добавил. — Не ввязывайся ни во что опасное, не рискуй собой и не подставляйся ради меня. Для меня самое главное то, чтобы ты была в безопасности. — Курапика, прекрати, я не пострадаю. — Сенрицу, я серьезно. Даже не вздумай. Я не хочу втравливать тебя в неприятности. Когда я попросил тебя о помощи, я сразу обозначил, что это не должно мешать твоим собственным планам. Партитура — твой главный приоритет, а не Готфрид. В первую очередь думай о себе. Если у тебя получится найти хоть какие-то сведения, этого будет достаточно. И звони, если тебе что-нибудь будет нужно, я всё сделаю. Слышишь меня?        «Это всё из-за того, что произошло в Йоркшине с Киллуа и Курапикой. Один раз он рискнул просить о помощи — и всё. С тех пор его как замкнуло». — Курапика, ты мне доверяешь? — Безусловно. — сказал он, как будто даже удивившись. — Тогда будь добр, прекрати пытаться надеть на меня ползунки. — увещевая его со строгостью, но мягко, пытаясь ослабить напряжение, в котором он пребывал. — И даже не вздумай брать на себя ответственность за мою жизнь и за решения, которые я принимаю. Если мне придется столкнутся с последствиями, то это произойдет только потому что я сделала выбор, не ты. Слышишь меня? Ты понял? — Хватит мне нотации читать, — буркнул Курапика, сопротивляясь на попытку его приструнить. — И не надейся. — перечеркнула Сенрицу, и миг спустя ее голос зазвучал и с теплотой, и решительно. — Я люблю тебя, несмотря ни на что. Что бы ни случилось, я от тебя не отвернусь, и всегда помогу. Я хочу, чтобы ты знал это. Я знаю, что не смогу… Что я не тот человек, который подарит тебе то утешение, но ты должен знать, что тебе есть на кого опереться.        На том конце провода тянулось безмолвие. В горле встал ком. Курапике почудилось, что Сенрицу коснулась его плеча. Все, что ему было нужно — фантомное, ободряющее ощущение тепла её руки. — Я сказала это не для того, чтобы играть на твоих чувствах, давя на жалость. — Знаю. — отозвался Курапика, не подав намека, что слова Сенрицу расправили скрученный лист его сердца. «Я тоже». Видит Бог, он не заслуживал ни её, ни её отношения к нему. С детства он страдал слепотой к хорошему — никогда не умел оценить меру доброты в человеке, пока не становился должен ему. Сенрицу была из тех, кто видел хорошее в людях с первого взгляда, даже в таком как он. Странное ощущение. Непривычное. — Курапика… — Что? — Ничего. — В чем дело? — Ни в чем. Просто так. Береги себя. — помолчав. — Не трогай никого. Слышишь? — Ничего не обещаю, — сказал. — Не то меня самого тронут.        После этих слов Курапика сбросил звонок. Вздохнув, Сенрицу опустила руку, сжимающую мобильный. Это был тяжелый разговор, но необходимый им обоим — ссора накануне тяготела на душе булыжником, как тот, что на горбу Сизифа. И всё же, несмотря на то, что между ними, вроде как, всё снова по-прежнему, не стало легче ни на йоту именно из-за того, что в сущности ничего не изменилось.        Она опустила лицо в поднимавшийся от чая ароматный пар, опасаясь будущего. Сейчас она осознала сердцем то, что головой знала уже несколько дней: Курапика в самом деле умрет, и кончина его не будет мирной.        Если подумать, чего-то подобного, в глубине души, она ожидала. А если уж совсем начистоту, то первые мысли о том, что Курапика доведет сам себя до могилы появилась у неё ещё в Йоркшине, после стычки с Рёданом, когда с Куроро было покончено, а Гон и Киллуа вернулись целыми и невредимыми. После этого Курапика пропал на сутки — они с Леорио забили тревогу и искали его по всему городу, пока в итоге не обнаружили в мотеле на отшибе. Курапика открыл им дверь — полуживой, гипсово-белый, пот льется градом, зрачки огромные, трясется в ознобе. К тому времени его уже несколько часов трясло лихорадке с температурой сорок один. Не успели они переступить порог, как тот схватился за дверной проём и рухнул на пол, отключившись. Кое-как они с Леорио дотащили его, раскаленного, как решетка камина, до комнаты, размером с гроб, в которой с трудом помещались письменный стол, два стула и кровать, где его до самого утра крючило от судорог. Леорио вливал ему огромные дозы жаропонижающих и противосудорожных, чтобы остановить их, а позже сказал, что таким количеством лоразепама, которое он вогнал ему в кровь, можно было усыпить половину Йоркшина. Температура держалась несколько суток и не сбивалась никакими лекарствами — буквально за часы одежда на нём и постельное белье становилась настолько влажными от пота, что их можно было хоть выжимать. Когда они поняли, что горсти таблеток не помогают, то обложили его пакетами со льдом, а Сенрицу сбивала лихорадку своей нэн-способностью. Почти пять дней Курапика не приходил в себя. Они пытались его кормить, но его рвало желчью; как только он пытался пошевелиться, то тут же терял сознание, и потом несколько часов до того неподвижно лежал в кровати, дыша до того незаметно и редко, что Леорио всерьез боялся, что он умрёт.       Пришел в себя он на пятый день. Как только он попытался встать с кровати, Леорио прорычал на него: «Нельзя, лежать!». Курапика приподнялся на локтях, когда Сенрицу поднесла к его губам баклажку с водой, и жадно её выхлебал до дна. Смотреть на это было тяжело. После, бурля от ярости, Сенрицу разразилась бранью, обрушившись на него, как ураган. Курапика с смирением выслушал всю проповедь, не сказав ни слова. — Ты хоть знаешь, как мы волновались?! Ты нас до смерти напугал! Господи боже! Я думала, ты всё, ты… тебя уже на тот свет забирают! Что с тобой было бы, если бы мы с Леорио тебя не нашли?! С температурой за сорок! У тебя чуть мозги заживо не сварились! Ты головой соображаешь?! — она замахнулась на него флейтой, но либо он так ослаб, что даже не шевельнулся, либо решил, что Сенрицу не решится ему врезать. — Что с тобой не так, Курапика?! Ты же себя чуть до смерти не довел! Неужели ты не видишь никаких пределов?! — Сенрицу, ну хватит уже тебе охать. — прохрипел, поморщившись, как от боли. — Я же не умер, в конце-концов.        Курапика терпеть не мог слабые эмоции, а самооправдание и жалость к себе в первую очередь. — А мог бы! — Думаешь, жалею? — и смеется — хрипло, страшно. — Чёрта с два.       У неё по спине мурашки пошли, настолько зловещим показался ей этот его смех. Это какое-то умопомешательство. То, что он может вот так себя вести. Словно он лежит в постели с приступом тяжелой мигрени, а не пять дней провел в полумертвом состоянии. Его тело усваивало гнев, как алкоголь. И Сенрицу участвовала в этом умопомешательстве. Его рука по-паучьи зашарила по кровати в поисках телефона. — Хисока тебе вчера писал. — выдавила она. — Пакунода мертва. Из-за твоих цепей. Пожертвовала собой.        Рука на простынях остановилась. — Славно.       В сердцебиении, долетевшим до Сенрицу, не было ни крупицы сострадания. Одно удовлетворение.       Иногда… (Курапика, горячий, как раскаленный докрасна уголь, без сознания…) …он делает ужасные вещи, но потом не жалеет о них.       И это плохо.       Очень плохо. Сенрицу свирепо заморгала. Пускай с виду Курапика казался тихим и безобидным — покрасивее и поумнее многих, но стоило копнуть поглубже (и даже не особенно глубоко), как обнаруживался демон с яростной и кровожадной душой. А когда его глаза краснели, не так уж и глубоко. — Почему тебе пишет Хисока? — дрогнувшим голосом спросил Сенрицу. Курапика молчал. — Что происходит? Вы теперь с ним в одной команде?! — Нет. — Курапика, не ври! — Это не твоё дело, — после этих слов тот посмотрел на неё из-под тяжелых, налитых век взглядом, похожим на жирную точку, отвернулся к стене, явно считая, что на этом разговор окончен.        На тот момент его «Это не твое дело» было чем-то вроде кодовым словом, которое можно было расшифровать как «Не подходи, иначе укушу»: он замыкался, уходил глубоко в себя, переставая обращать внимание на человека и отрешаясь от происходящего. В этом состоянии, казалось, можно хоть пальцы ему ломать, а говорить он не станет.        Мир это слепое и глухое место. В конечном счёте, чтобы обрести стимул жить, у нас остается в жизни лишь один выбор: либо разжечь костер, либо найти в ней маяк. Все говорило о том, что Курапика определился с выбором, но проходило время, и появились сомнения…        Сенрицу не могла простить Исаги, что эти сомнения были сожжены. Но самым скверным, самым несправедливым, самым безумным было то, что несмотря на это, в глубине души она по-прежнему была уверена, что если кто и мог заставить Курапику отступиться от клятвы, то это она. Если бы захотела. Но та не сделает этого — нет, Исаги испытает большее удовольствие ткнуть его носом, как Паскаля, в самую большую боль, надругаться над ней, после чего наблюдать, как рушится его жизнь, как за боксерским матчем.       Сенрицу посмотрела на время — 03:36, но сна не было ни в одном глазу. Мозг продолжал работать, хотя тело нуждалось в отдыхе. Пометавшись туда-сюда по комнате, она, понадеявшись, что книга поможет ей уснуть, взяла «Грозовой перевал» и уселась в кресло. Её хватило на пять страниц, из которых не запомнила ни строчки, потому что её мысли были поглощены минувшими часами на аукционе и встречей с Джун Йонебаяши. Отложив Бронте на прикроватный столик, Сенрицу приняла решение, что если уж голова отказывает ей во сне, то по-крайней мере время бессонницы она проведет с пользой.       Сев за стол, она открыла ноутбук и набрала в строке поиска «Готфрид Ратнер» и нажала клавишу «Ввод». Система выдала ей сотни ответов, и Сенрицу начала с тех, что сверху. Когда она кликнула по ссылке, и перед ней открылась статья из «Сагельта Трибьюн», и принялась читать.        По сути дела, Курапика не просил её проводить масштабное расследование, однако в какой-то момент Сенрицу поймала себя на том, что у неё появился собственный интерес к этому делу. Ей хотелось докопаться до истины отчасти из-за той ответственности, которую она ощущала, когда думала о том, что это поможет смести Готфрида, и в какой-то степени из-за любопытства. Это дело… Оно вызывало много вопросов. Пожалуй, даже слишком. Курапика сказал, что хочет понять, что заставило Готфрида разорвать все договоренности и сделать Хейл-Ли своим врагом, но не видит выгоды от этого радикального решения, и полагает, что кинжал направлен вовсе не в якудза, а выше, туда, где сидят недосягаемые кугэ, клан Йонебаяши. Что если Готфрид зариться на «Аомори»? Что если все это было для того, чтобы заполучить их компанию? Но чтобы разобраться в текущем, нужно понять, с чего все началось.       Статья не обладала исчерпывающей информацией — ни первая, ни вторая, ни те, что за ними. Они пересказывали, в общем-то, все то, что она узнала от Курапики. Большая часть из них была сосредоточена на нынешнем бизнесе Готфрида, компании «Райнфельдт Групп», его крупных проектах и сравнении с прочими строительными гигантами. Его карьере в «Аомори» были посвящены скупые абзацы в нескольких статьях, как, к примеру, в «Лундестаг ньюс». Поначалу журналист, берущий интервью, разгулялся от души, но как только речь зашла об «Аомори», Готфрид, что называется, съехал с темы, отказавшись давать комментарии. Одно независимое издание с левыми взглядами и недолюбливающее крупных предпринимателей, имевших тесные связи с политиками, прошлось по Готфриду катком и поставило читателей перед вопросом, почему Готфрид сбежал из «Аомори», назвав его «мутным типом, который скрывает подмоченную репутацию». По стилистике статья напоминала те, в которых описываются финансовые мошенники, но под конец чтения возникало ощущение, что это заказуха. Кажется, никто из журналистов даже не пытался выяснить его подноготную — или же им не давали шанса. О его семье тоже нашлось немногое. Когда-то Готфрид был женат на Аннике Брергерн, но в настоящее время был разведен. У них есть общий сын, который не участвовал в делах компании. Сенрицу ввела в поисковую строку имя его бывшей жены и перешла по ссылке. У неё вырвался невольный вздох разочарования. Все ясно. Когда в заголовке статьи, кроме фамилии, фигурирует еще и возраст, становится сразу понятно, что это за статья. В некрологе было указано, что умерла женщина десять лет назад после операции по поводу порока сердца.       Стерев имя Анники из строки, Сенрицу добавила к «Готфрид Ратнер» «Аомори» и стукнула по клавише, но теперь её интересовали не статьи, а фотографии. Раз Готфрид был важной шишкой в компании, то наверняка должны быть совместные снимки с руководством «Аомори» на официальных мероприятиях. Но для того, чтобы найти их, ей потребовалось полчаса, пока ей не пришло на ум изменить настройки браузера и сменить страну прокси-севера на Какин.        Вновь введя запрос в строку, ей открылось множество сайтов на кёцуго. До этой минуты тот факт, что Готфрид работал в «Аомори», выглядел каким-то невразумительным из-за того, не освещался ни в каких западных СМИ, но сайты местных бизнес-обозревателей, онлайн-изданий финансово-экономических журналов, новостных сайтов не оставили сомнений, что Готфрид строил карьеру в компании. Множество опубликованных фотографий с конгрессов, съездов, форумов по всей стране (и за её пределами в том числе), где Готфрид появлялся в качестве официального представителя «Аомори». Чтобы понять, о чем написано в статьях под каждым фото, Сенрицу открыла переводчик и вставляла в него огромные куски скопированного текста. В те времена Готфрид вёл куда более публичный образ жизни. Она сделала двойной клик по той, где его засняли на крупном международном инвестиционном форуме в Глэмгазлэнде, выступающим на сцене перед сотнями участников вместе с каким-то человеком. Это он? Мужчина с сильной челюстью, в аккуратно отглаженном деловом костюме, казалось, смотрит прямо на Сенрицу с задорным, едва ли не агрессивным выражением. Она опустила взгляд на примечание:       «Готфрид Ратнер, «Аомори» вместе с Элетером Бруно «Роланд Консалтинг» во время презентации в отеле «Глэм-роял».       Она внимательно просматривала сайт за сайтом, задерживаясь на каждом, пока не дошла до статьи в «Никкей Кейзай» четырнадцатилетней давности — репортер освещал благотворительную выставку в Национальном культурном центре Тансена, чьим основным спонсором была «Аомори». Посередине статьи на глаза Сенрицу попались снимки с мероприятия в виде слайд-шоу, на которых мелькала вся верхушка правления холдинга с членами клана Йонебаяши — по приметной наружности их легко было распознать среди толпы гостей. Многие имена под фотографиями ей были знакомы. Бывший глава «Аомори», Андо Йонебаяши— приземистый, плотный мужчина с опустошенным ледяным взглядом и угрюмым выражением лица с опущенными вниз уголками губ, казалось, категорически отвергавшими намёк на улыбку. Волосы его были причесаны очень гладко, словно мех горностая, а нос выдавался вперед высокомерно-повелительно. Он производил отталкивающее впечатление, и сколько бы Сенрицу его не разглядывала, не могла найти ни единого сходства Джун со своим отцом. На следующем фото, в окружении гостей, Ринтаро и его сын Инумацу — оба производили более приятное впечатление, чем их родственник. Потом она вспомнила, что они оба мертвы: Ринтаро, бывший глава клана, был убит одним из Золдиков во время того хаоса, который устроил Рёдан в Йоркшине, а Инумацу скончался от болезни почти десять лет назад. Последним — и единственным — мужским представителем главной наследования был Мареношин, сын его старшей дочери Шиоты.       Кликнув на кнопку «мыши», Сенрицу, взглянув на следующее фото, сразу различила в толпе Шиоту Йонебаяши. На тот момент ей было около сорока, но выглядела гораздо моложе. Роскошная в алом платье из шифона с открытыми плечами, волосы собраны в вечернюю прическу, в ушах посверкивают серьги с рубинами-кабошонами. Неграненые камни так и играли огнем. Женщина стояла в окружении председателя правления «Йохберг Групп», пожилого Сугиямы Йонебаяши, безымянных членов совета директоров «Аомори» и Готфрида, которого только-только назначили на должность, и тот получил привилегию развлекаться в обществе кугэ. «Прекрасная роза с ароматом крови» — пришли ей на ум слова Кашнера, пока она глядела на Шиоту, главную женщину одной из самых влиятельных и состоятельных семей в мире, чей род тянется на чертовы века. Глядя на неё, хотелось воскликнуть: «Как может быть женщина столь прекрасна?» Она могла, она прекрасна, и взгляды мужчин, направленные на неё, выражавшие в одно и то же время и восхищение, и вожделение, и покорность, были тому подтверждением. Помимо руководства «Аомори» и Йонебаяши, на прием были приглашены члены других кланов высшей касты, которые сновали по галерее туда-сюда или позировали фотографам.       Внезапно Сенрицу почувствовала, что загадка Готфрида её утомила, отвернулась и уставилась в темноту. Потом снова взглянула в экран. Она не могла объяснить, что произошло, но ощущение, словно она только что увидела что-то важное, не покидало её. Сенрицу доверяла своей интуиции и теперь чувствовала: во всех этих фотографиях было что-то настораживающее, но что именно, она не могла сказать.        Пригляделась к тонкой белой руке с красным маникюром, державшей бокал с шампанским. Левой руке. Без кольца — обручального кольца, потому что та овдовела больше десяти лет назад. Сенрицу, бормоча вслух числа, посчитала по пальцам года, и обнаружила, что если её сыну сейчас двенадцать, то забеременеть Шиота должна была где-то через год. Наверное, нашла себе родовитого и головокружительно богатого мужчину, и успела выскочить замуж — вон сколько ухажеров увиваются вокруг, стоя на цырлах и едва не истекая слюной.       Сенрицу какое-то время просто пялится в мерцающий в темноте монитор ноутбука, пока не переводит взгляд на часы — 06:17. Голова гудит. Глаза слезятся от напряжения, веки от усталости отяжелили и закрывались сами по себе. Зевнув, Сенрицу сморгнула режущую боль, но ощущение, будто в них насыпали песка никуда не пропало. Закрыв ноутбук, она переместилась на кровать, с трудом переставляя ноги, и уснула, едва голова коснулась подушки. Снаружи небо в промежутках меж облаков светлело, занимался рассвет. Наступал новый день.

***

      Сенрицу проснулась без четверти одиннадцать, и едва успела спустится к завтраку. Перехватив по-быстрому кофе со сдобной булочкой, она вернулась обратно в номер и, проверив почту, обнаруживает электронный билет на «Принцесса Турандот». — Быстро он, — растерянно пробормотала она, гадая, где и как Курапика только умудрился достать его.       Прокрутив мышкой вниз, она просмотрела информацию о времени и месте предстоящего события. Начало оперы в 19:00 в Оперном театре в Икэбукуро. На мероприятие необходимо явится за полчаса до начала, дресс-код, разумеется, вечерний. Покосившись на висевшее на вешалке платье, Сенрицу решала, уместно ли оно будет в месте, где соберется вся высшая каста Тансена, как телефон, брошенный на кресле, громко звякнул. Потянувшись через стол, кончиками пальцев она подхватила телефон и когда заглянула в экран, её сердце волнительно застучало — сообщение от Джун.       «Национальная галерея Хатагая. В 14:00. Успеете?».       Кинув взгляд на часы, Сенрицу быстро настучала ей смс-ку, прикусив губу, чтобы сдержать улыбку. Внутри неё все ликовало. Похоже, спустя столько времени, ей, в кои-то веки, улыбнулась удача. Преисполненная надежд и решимости, она позвонила на ресепшен, чтобы спросить, можно ли у них распечатать документ, после чего пошла готовится к встрече с покупателем партитуры.       По вторникам попасть в Национальную галерею Хатагая можно только через узкую дверь в самом конце правого крыла здания. Сенрицу зашла в нее вслед за студентами-художниками. Студенты свалили свои рюкзаки и портфели-этюдники и, вытащив пропуска в музей, предъявили их вахтеру, сидящему за столом у входа. — Добрый день. Вы договаривались о встрече?       Сенрицу кивнула и назвала имя Джун. Пока тот проверял по компьютеру, действительно ли его ждут, она стала рассматривать висевшую над входом картину Магритта «Влюбленные». Оригинал висел в музее Махмуда Халиля. Репродукция, на её взгляд, была очень неплоха, но после вчерашнего вечера в усадьбе Сенрицу теперь не была уверена, висят ли хоть в каких-то музеях и галереях оригиналы. — Распишитесь в журнале, пожалуйста. Вахтер подал ей ручку, и Сенрицу расписалась, получила пропуск, после чего прошла через раму, столкнула стеклянную дверь и оказалась в холле.       Посетителей в галерее не было — никакой толкучки, мощного рева и эха, которых ожидаешь услышать в будние дни. Гулкая тишина. Свет был притушен, везде царил полумрак, а безлюдность ощущалась какой-то покойной, змеистой заводью. От стен насыщенного шоколадного цвета исходила матовая дымка спелой старины. В гардеробной было пусто, и Сенрицу, потоптавшись возле него, решила снять пальто, но понести его в руках. С искрящимся в животе волнением она прошла мимо темной витрины музейного киоска, сувенирного магазина, закрытого на ставни, и направилась в галерею, следуя непонятным схемам и знакам. «Постоянная экспозиция», «Фламандские мастера Золотого века», «Эпоха Возрождения», «Романтизм», «Мастера импрессионизма», «Современный авангард».        Внутри длинных, освещенных залов висели укрепленные на рельс-подвесной системе картины в тяжелых резных рамах — портреты, интерьеры, натюрморты — от крошечных до исполинских, объединенные в ансамбли, сгруппированные по форме рам, тематике, принадлежности кисти одного автора. Залы были разделены по тематике. Огромные портреты пирующих офицеров, торговцы в мехах и драгоценностях, дамы в пышных бальных платьях, птички на жердочках, банкетные столы после пиршеств, заваленные фруктами и дичью, ветряные мельницы с продырявленными крыльями, воронье, кружащее в дымном неб, морские волны, бьющиеся об форштевень галеона с развевающимся парусом. Выворачивая шею вслед особенно привязчивым полотнам, Сенрицу петляла по коридорам, пока не увидела указатель «Религиозная живопись» рядом со входом, а внизу, припиской, огромными красными буквами «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ». Сам вход был завешан укрывной пленкой, сквозь которую проглядывались очертания зала.       По сравнению с предыдущими, этот оказался самым большим и пустым — на стенах не висело картин за исключением холста Мунка с обнаженной девочкой, сидящей со скрещенными руками на краю кровати — пристально-настороженным взглядом широко распахнутых глаз и непропорционально большая и тёмная тень за спиной вызывает тревожащее чувство. Галерейный рабочий, сидящий на корточках у стены, отмерял рулеткой расстояния, записывая цифры в блокнот, не обратил на неё никакого внимания. В зале, по-всей видимости, готовилась экспозиция. На стендах в ряд стояли многочисленные и разнообразные полотна одного и того же жанра. В дальнем конце зала Сенрицу видит Джун. Йонебаяши стояла к входу спиной, обхватив себя руками. Шерстяной жакет с блузкой, плиссированная юбка до колен и мюли на каблучке сидели на ней как форменная одежда. Ее глаза были прикованы к картине Кунинга. Рядом с ней, спрятав руки в карманы, в небрежной позе стоял мужчина в костюме. — … вы пожертвовали много картин в этом сезоне. Боюсь спросить, сколько в вашей коллекции. Ещё не планируете открыть свою галерею? — Божья страсть. — произносит он, усмехнувшись, и разводит руками. — Увы, ничего не могу с собой поделать. А насчёт галереи — нет уж. Я люблю любоваться красотой в тишине, а не когда за спиной снуют толпы туристов.       Сенрицу слышит голос, и у неё скручивает живот. Этот голос заставил её оцепенеть. Не этого она ожидала. Вовсе не этого. Не его.        Не принца Церидниха.       Он поворачивается, и его лицо перерезает тень. Он останавливается напротив картины Кунинга и хмыкает. — Люди создают это говно и считают красивым, будто Рембрандта и Микеланджело никогда не существовало. — Кунинг по-своему хорош. Его работы оказали существенное влияние на современное искусство. Женские образы на его картинах, похожие на тотемы, обладают особенной силой. Специалисты по экспрессионизму видят в них массу радикальных фрейдистских прочтений. — Их смысл может быть сколь угодно глубок, но это не меняет того, что они уродливы. — Восприятие эстетики у всех разное, Ваше Высочество. Если вы считаете себя ценителем искусства, то не должны манкировать ни одно из его форм. — Хочу и буду манкировать. Это не искусство, а нелепая мазня, в которой нет ни капли красоты. Посмотри на Гийсберхтса, его натюрморты-тромплей. Веласкеса. Позднего Тициана. Вермеера. Курбе. Они выстраивают невероятно реалистичную иллюзию, фокус, но подойдешь ближе — и все распадается на отдельные мазки. Это красота. Шедевры. А вот это? — Церидних скривил губы. — Только не говори, что тебе они по вкусу. На них же тошно смотреть. — Красота субъективна, Ваше Величество. — мирно заметила Джун. — Вы не находите ее в работах Кунинга, другие же не находят в работах вашего любимого Босха, который в эстетическом плане тоже довольно противоречив. Прелесть Кунинга не в визуальной привлекательности, а в смысле, который он закладывает, как и у Босха. К тому же, разве не вы говорили, что искусству позволены любые формы и выражения? — Позволены — если оно не похоже на акт вандализма. Прости, Джун, но я отказываюсь. У Кунинга, бесспорно, есть свои достоинства — блестящие краски, живая, динамичная техника, и я их признаю, но всё это концептуальное искусство… Нет, не могу согласится с тем, что идея важнее, чем форма, в которой эта идея воплощена, если на неё гадко смотреть. Я неисправимый эстет. У него не было случайно душевной болезни? — Нет, насколько известно. — Как сказал Гойя: «Фантазия, лишенная разума, производит чудовище; соединенная с ним, она — мать искусства и источник его чудес»… Впрочем, большинство представителей мира искусства — хорошо адаптированные аутисты или шизофреники. — сделав шаг, принц подошел к соседней картине. Молчал он с минуту, с задумчивым видом прокручивая на мизинце кольцо. — А вот это интересно. Прекрасная работа. — Да. Прекрасная в своем роде. — Гросс? — Кольвиц. По нынешним вкусам слегка экспрессивно. Излишняя нарочитость. — Мунк и Гойя тоже в свое время считались чересчур проникновенными. — плавно продолжил Церидних. — Как по мне, Кольвиц не так хорош, хотя провенанс полотен безупречен. — Хочу его. Организуешь? — К сожалению, не получится, Ваша Светлость. Эта картина принадлежит другому коллекционеру. — Правда? Ну ничего. Я умею договариваться.       Тот обожал подобные испытания — увлекательный процесс присваивания того, чего требовала капризная душа. Он отличался страстью к коллекционированию, собирая приглянувшиеся вещи, но быстро терял к ним интерес. Использованные, наскучившие, они переставали его интересовать, как искушенного ребенка перестает привлекать игрушка, с которой он вдоволь наигрался — они теряли для него интригующую сочность новизны. Джун подозревала, что с людьми его отношения складываются подобным образом.       Её слух улавливает за спиной шаги, Джун оборачивается и, увидев её, улыбается с кивком головы подзывает к себе. — Ваша Светлость, — позвала Йонебаяши. — Я хочу вас познакомить с той, о ком мы с вами говорили.        Он обернулся и посмотрел на неё.       Глаза у него были ясные, зеленые, а взгляд — уверенный, немигающий, и на какое-то головокружительное мгновение они оба стояли, глядя друг другу в глаза. Сенрицу сглотнула и почувствовала, как у неё на затылке зашевелились волосы.        Церидних легко прошел вперед, сокращая между ними дистанцию, и встал напротив. Высокий, элегантный человек. Очень аккуратный. Сенрицу застыла, слыша противоречивые потоки скуки и движущей им неуемной жажды и ненасытного любопытства, вихрящиеся в стуках его сердца — он был взбудоражен её появлением. От него веяло необычайной интеллектуальной заряженностью, чувством личной свободы и полноты самообладания. — Добрый день, Ваше Высочество. — Ну, здравствуйте, Сенрицу. — Церидних наклоняется ближе; она чувствует исходящий от него запах масла гвоздики. Он протягивает ей руку. — Я очень рад с вами познакомиться. — Что? А, д-да, и я… — поняв, что он от неё хочет, Сенрицу протянула ему свою ладонь. «Ну же, соберись! Хватит мямлить!» — приказала себе она. — Благодарю за то, что согласились встретиться со мной. — Можно без реверанса.       «Можно без реверанса» — то же, что он сказал и Паскалю в «Клермон», и это вызвало в ней смутную тревогу. Сенрицу не слышала, чтобы тот узнал её. Но эта реплика…        Поцеловав руку, Церидних не отпустил её, держа в своих длинных выразительных пальцах, по-прежнему смотря на неё с неподдельным интересом. Она был озадачена и загипнотизирована этим интересом и испытывала непонятное смущение. — Теперь я понимаю, почему вам нужна партитура. — Он, казалось, совершенно не мог оторвать от нее взгляд. — Позволите?…       Незаметным, почти неощутимым движением задрал рукав, обнажив кожу на руке на несколько дюймов, и у него перехватывает дыхание. Сенрицу отдернула руку, почувствовав, как по коже у нее побежали мурашки. Как только он её коснулся, не пойми откуда взявшийся страх запустил в неё свои когти, а сердце застучало, как отбойный молоток — ощущение было такое, словно её схватили за руку в тёмном, безлюдном переулке. — Прошу прощения за свою бесцеремонность. Никак не смог удержаться. Надеюсь, я вас не обидел. Мне следовало спросить у вас разрешение, прежде чем вторгаться в ваше личное пространство. — губы губы растягиваются в виноватой улыбке. — Ничего страшного. Это просто… было неожиданно. — Впервые вижу вживую того, кому удалось выжить после встречи с «Сонатой Тьмы». — он наклонил голову. — Невероятно. Вы уникальное создание, милая. Как же вам удалось?        Сенрицу мельком смотрит на Джун и читает в её взгляде некоторое напряжение, с которым человек пытается объясниться перед другим, что сделал то, что сделал, потому что по-другому в тех обстоятельствах поступить не мог. Чтобы эта встреча состоялась, Джун раскрыла Церидниху причину её желания заполучить партитуру. Затем переводит взгляд на принца. — Я… Кхм. Видите ли, это долгая история… — Мне торопится некуда. — моментально отвечает он. — Я бы с удовольствием её послушал. Прошу вас. Окажете мне любезность?        Сенрицу пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки и напомнить себе, что этот человек владеет партитурой. Что, от неё убудет, если она удовлетворит его любопытство? Разве это трудность? Вдруг он сделается посговорчивее, потому что он не станет предлагать выкупить у него партитуру. Это она сразу поняла. Деньги в этой сделке не играют никакой роли. Тогда что же он захочет? Нет, сперва надо понаблюдать за ним, поговорить, понять, что он за человек. После краткого наблюдения за принцем Какина со стороны, у Сенрицу создалось впечатление, что этот человек самолюбив, высокомерен, упрям, настойчив, а его интересы превалировали в сторону собственных амбиций и ежеминутных капризов. — Конечно. Северная Азия. Тансен, столица королевства Какин. Округ Датокобэ.       Розе проснулся в шесть утра под сирену не знамо какого по счёту будильника, который настойчиво трезвонил под подушкой. Сквозь шторы в его несчастную голову тут же ворвался утренний свет, угрожая выжечь последние мозги. Кое-как он разлепил набрякшие веки. От сухого, лишенного кислорода воздуха из-за пышущих жаром обогревателей его лицо отекло и горело, как у запойного пьяницы. Собственно, почему «как»? Именно им он и являлся, по-крайней мере накануне, когда решил высосать бутылку виски. Нос забился — одна из ноздрей была лишена доступа к воздуху, а через другую он поступал струйкой. Дышать можно было и через рот, но тот весь пропитался запахом виски и сигарет.       Похмелье было просто ядерным — не то, от которого ты не способен даже на ноги встать, но все равно не слабое. Холодный душ помог ему придти в себя, но даже побрившись и пройдясь по самому приличному костюму гостиничным утюгом результат был не более выдающимся, чем при косметической обработке трупа в похоронном бюро. Его лицо превратилось в несколько мясистых складок: мешки под глазами, обвислые щеки, опущенные уголки рта. Последствия пьянки никогда его не красили — не человек, а мешок с дерьмом. Левый глаз пульсировал, язык прилип к небу, в груди тяжело бухало сердце, желудок дрыгался, как рыба на крючке. Надо было бы поесть, чтобы перестало так мутить, но его затошнило от одной мысли о еды, и вместо питательного завтрака он выхлебал «Алка-зельтцер», отполировал чашкой кофе и вызывал такси до полицейского участка.        До того, как покончить с собой, Хината Хирокадзу жила со своими родителями в округе Датокобе, и дело об акте её самовольного ухода из жизни хранилось в архиве участка, находящегося неподалёку. Таксист остановил его возле КПП. Расплатившись, Розе поднялся по ступенькам, зашел в участок и подошел к стойке, за которой сидел полицейский, которому с виду едва перевалило за двадцать. Тем не менее, на его погонах были лычки сержанта. Под шевроном на груди было вышиты иероглифы имени, Ёиги Ибараки. — Доброе утро, я следователь Розе Паскаль из Ассоциации Хантеров. На семь у меня назначена встреча со старшим детективом отдела по расследованию убийств, Мисао Кансаем.       Его голос пульсировал в ритм с биением сердца, которое по-прежнему не желало успокаиваться. — Доброе утро. Ваши документы, следователь.       Пока полицейский заносил его данные в журнал посещений, он огляделся по сторонам. Вестибюль участка напоминал Розе отделение «Банка Йоркшина» или главный зал Музея Лока, с колоннами из гранита, попирающими высокие потолки, и полом из мрамора. Ранним утром было шумно, разило запахом сырой одежды. Мимо неспешно шли патрульные со стаканчиками кофе, детективы в костюмах с жетонами на груди на ходу просматривали рапорты, одновременно бормоча в рации, взбегали по лестнице криминалисты, кинологи, дорожные инспекторы, дознаватели, на ходу стягивая с себя промокшие плащи и встряхивая зонтами. У поста стоял родной канцелярский гул из непрерывного трезвона телефонных станций, стрекота принтеров и факсов, хлопков пневмопочты и голосов спешащих по своим делам сотрудников. Его голова раскалывалась от похмелья, а желудок тяготился той дешевой дрянью, которой он вчера закусывал спиртное. — С документами все в порядке. Я сообщу детективу, что вы пришли. Подождите несколько минут. Хотите кофе? В приемной есть кофейный аппарат. — Нет, благодарю.        Не прошло и десяти минут, как к нему подошел коп средних лет, обросший жирком, с округлым лицом и глубоко посаженными, как у медведя, глазами. На нём был светло-серый костюм, голубая рубашка и туфли с кисточками, которые носил каждый второй назначенец в Международной полиции. Несмотря на опасения, связанные с предубеждениями и недоверием к хантерам в Какине, детектив встретил его довольно приветливо. — Доброе утро, следователь Паскаль. Я детектив Мисао Канзай, рад встрече с вами. — От его тона так и веяло спокойствием офисного мира: конторскими архивами, казенным ковролином. Кансай поклонился, согнув спину под углом девяносто градусов, и вручил ему свою визитку. С ума сойти, подумалось Розе, у копов есть визитки. Надо думать, тут это обычное дело. Ему все ещё было не по себе от местного церемониала, но он поклонился в ответ, решив, что ответное проявление учтивости поможет наладить контакт. — Розе Паскаль, Ассоциация Хантеров. — по привычке Розе протянул ладонь; на миг поколебавшись, детектив пожал ему руку. — Признаюсь, впервые вижу хантера вживую. — Канзай окинул его любопытствующим взглядом, будто антрополог — аборигена из туземного и малоизученного племени. — Прежде мы ни разу не получали запросов от Ассоции Хантеров. Могу поинтересоваться, почему вы заинтересовались этим делом? — Боюсь, я не вправе раскрывать детали, но у нас есть основания полагать, что жертва убийства, обстоятельства чьей смерти мы сейчас расследуем, связана со смертью Хинаты Хирокадзу.        Детектив посмотрел на него в упор. — Что за связь вы имеете ввиду? Хирокадзу... Погодите. — Кансай махнул рукой в сторону лестницы. — Не будем здесь. Идёмте в кабинет, там и поговорим.        Розе проследовал за детективом. Все время, что они шли по коридорам, тот названивал по телефону, отдавая бесконечные распоряжения. В кабинете Кансай предложил ему сесть, и сам устроился напротив. — Я был очень удивлён, когда получил запрос от Ассоциации Хантеров. Все гадал, почему вас вдруг заинтересовало дело о самоубийстве студентки, которая умерла почти два года назад. — сплетя пальцы в замок, он положил их перед собой на стол. — Почему вы думаете, что это могло быть убийство?       Что-то в его тоне задело некий чувствительный камертон, который есть у всех нас, вибрации которого тревожат наше подсознание и рождают предчувствия. — Детектив Кансай, прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, я могу вас кое о чем попросить? — Разумеется. — То, что я скажу вам, должно остаться между нами, в этом кабинете.        Тот изобразил, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ в окно. — Так, с чего бы начать… Пожалуй, самое убедительное доказательство того, что смерть Хирокадзу не является результатом добровольного ухода из жизни это то, что мы нашли в желудке того человека, чье дело сейчас ведем с коллегами, останки её внутренних органов. Если быть точнее, её печень и почки.        Кансай посмотрел на него с таким видом, словно с его губ вот-вот должна была сорваться фраза вроде: «Что за чертовщину ты тут мне мелешь?».        Положив портфель на колени, Розе достал из него предварительно отредактированную копию протокола вскрытия Йохаима Нольте, составленный Кейми, где чёрным маркером зачеркнул ключевые детали о Рёдане, и протянул детективу. Читая заключение, Кансай потирал указательным пальцем одну сторону носа. Потом вернул бумаги Розе. — Ну и ну, — качая головой. — Ещё ни разу прежде я с подобным не сталкивался, это уж точно. — Вчера пришло совпадение по результатам ПЦР-СТР и коротким тандемным повторам тех органов, которые наш судебный эксперт достал из желудка жертвы с образцами из базы. Органы принадлежали двум женщинам, Хинате Хирокадзу и Ивасе Корэда. Мы установили, что почки и печень были взяты у Хирокадзу, а поджелудочную железу у Корэда. Обе девушки совершили самоубийство с промежутком восемь месяцев: Хирокадзу почти два года назад, а Корэда… — он опустил глаза в бумаги. — Четырнадцать месяцев назад. — услышал Розе и вскинул взгляд. — Вы знакомы с делом Корэда? — Скажем так, я интересовался им, позже объясню почему. Продолжайте, следователь. — Два года назад Хирокадзу обнаружила соседка по квартире, вернувшаяся домой поздно ночью. Нашла её в петле в собственной спальне; Хирокадзу была мёртва около двух часов прежде, чем соседка пришла и вызвала «скорую» с полицией. Корэда нашли её родители, когда те приехали из отпуска — девушка провисела почти трое суток, когда с отцом зашли в дом и почувствовали запах со второго этажа. Двадцатилетняя Хирокадзу была студенткой Университета Миволл, училась на факультете истории искусств, а Корэда, которой на момент смерти было двадцать четыре, проходила аспирантуру по литературной специальности и работала в галерее Юнибаккена в Ридерзаал при Институте искусств Бредиуса.        Кансай выслушал его до конца, не перебивая, хоть и знал все эти подробности давным-давно. — Знаете, следователь Паскаль… — Розе. — поправил он. После вчерашнего «следователь Паскаль» резало по ушам, как звук скребущих по металлу ногтей. — Давайте без субординации, если вы не против. Я пришел к вам, как коллега к коллеге. — Хорошо, Розе. Когда я узнал о вашем посещении, то проявил небольшую инициативу и нашёл кое-что любопытное. — с этими словами детектив повернулся к компьютеру, пальцы защелкали по клавишам, а Розе потребовалось где-то секунд тридцать, чтобы догадаться, что такого «любопытного» нашёл Кансай.        Это был сайт новостной газетки «Трибьюн», пятого по популярности печатного издания в Сагельте, которое делало упор на криминальной хронике и спорных сюжетах о работе правоохранительных органах, а её репортёры славились своей пронырливостью, беспринципной охотой за высокими рейтингами и дешевыми сенсациями. Тем не менее, газета оставалась популярной во многом благодаря тому, что умудрялась первой узнавать о громких убийствах. Статья на открытом сайте представляла собой захватывающее повествование об убийстве на площади Маритогрет в городе Ирвинг, штат Толан в Сагельте под авторством Льюиса Стайна.       «Ассоциация Хантеров, в настоящее время расследующая массовое убийство в Федерации Очима самого кровожадного в истории, находящегося сейчас в бегах, пребывает в Ирвинг для расследования дела об убийстве в Соборе Святой Репарты! Ассоциация, бросившая силы на поиск Ренджи Садахару, до сих пор пребывает в тупике. Однако её усилий потребовало иное событие, поражающее своей жестокостью, случившееся днём шестого апреля во время Пасхальной службы в городе Ирвинг, штат Толан, где в Соборе Святой Репарты был убит и повешен человек. Официальные лица полиции округа заявляют, что жертву пока не опознали. Трибьюн выяснила, что на помощь в расследовании дела Ассоциация прислала опытного следователя Розе Паскаля. Что за интерес у Ассоциации к делу об убийстве в Ирвинге? По словам инсайдеров, до недавнего времени именно он возглавлял отчаянную охоту за хантером-маньяком, лишившим жизни шестьдесят охотников.        В Страстной четверг в 15:32 на площади Маритогрет, по словам очевидцев, которые присутствовали на площади, из Собора Святой Репарты с высоты пятнадцати метров выпал мужчина средних лет, но вместо того чтобы разбиться, повис на стене Собора с петлей на шее. Согласно показаниям свидетелей, мужчина решил покончить с собой путем повешения, однако после того, как на место происшествия прибыла полиция и аварийная служба версия о самоубийстве была опровергнута и переквалифицирована в предумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Официальные лица полиции Ирвинга отказались отвечать на вопросы о жертве и подозреваемых, однако согласно информации, полученной нами из внутреннего источника, убитый является преступником, имя которого никто не хочет разглашать. То, что Ассоциация Хантеров подключилась к делу, говорит о том, что убитый преступник небезызвестен в криминальных кругах и, быть может, за ним охотилась сама Ассоциация».        «Святые угодники» — мысленно простонал Розе, читая статью. Слава Богу, хотя бы нет ни одного упоминания о том, во что был одет Нольте и Гёней Рёдан. А еще он заметил совпадение — у шефа полиции Ирвинга и у хваткого журналиста одна и та же фамилия. — Это в его желудке вы нашли внутренние органы Хирокадзу и Корэда? — спросил Кансай, откидываясь спиной на офисный стул. — Поверьте, я ничего не знаю об этой истории с убитым на площади Маритогрет, но ваше имя в статье и внезапный запрос на ознакомление с делом подвели меня к вышесказанному вопросу. Можете не называть его имя, если не хотите. — Если мы выясним, что этот человек сфальсифицировал смерть Хирокадзу и Корэда, а мы в этом почти уверены, то вы все равно узнаете. Но… — Розе заерзал на стуле и положил локти на колени. — Позвольте заметить, что вы были будто бы не слишком и удивились, когда я сказал, что Хирокадзу убили. — Вы правы, Розе. Я сейчас скажу банальную вещь, которую говорят обычно родители, но у этой девочки не было мотива для того, чтобы уйти на тот свет. — Поясните? — Ну, — начал детектив со вздохом, глянул на часы. — Слушайте, я бы кофе выпил, хотите? — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь, — после возлияний накануне пульс по-прежнему шарашил под сотню. Утренняя чашка кофе и без того была лишней, а если он сейчас отполирует похмелье второй, то никакие бета-блокаторы не спасут его от нового медицинского счета из кардиореанимации. — В общем, — вытряхивая из коробки кофейную капсулу произнес Кансай. — Видите ли, в обстоятельствах смерти Хирокадзу много противоречивых фактов. Я работаю в полиции двадцать восемь лет и видел десятки самоубийств. Десятки десятков и еще десятки. Очень много трупов утопленников, резчиков вен, висельников, глотателей таблеток, стиральных порошков и отбеливателей, самовыстрелов, прыгунов с крыш и так далее. Если вы были полицейским, то и сами самоубийц навидались по уши. Когда мы приехали с напарником в квартиру Хирокадзу и осмотрели её комнату. Все выглядело немного неправильно, — продолжал детектив. — Мы это заметили в первую же секунду. Хирокадзу повесилась на горизонтальном креплении под потолком, на деревянной планке, какие ставят на карнизах в частных домах в качестве подпорки. Планка находилась на высоте двух с половиной метров, следовательно чтобы долезть до неё, завязать петлю, а потом повеситься, нужно было что-то подставить, стул, к примеру, или кресло, или на худой конец какой-нибудь ящик. Когда мы зашли в спальню, под телом ничего не было — стул был задвинут за рабочий стол, а кресло стояло в углу. Как Хирокадзу смогла завязать узел на такой высоте? Во-вторых — опрокинутый торшер в трех метрах от того места, где она повесилась. Как он упал? Подозрительно. Хирокадзу не могла его опрокинуть в петле, слишком далеко стоял. В-третьих, рамки с фотографиями на подвесной полке над столом. Застекление в них было разбито, но не просто пара-тройка мелких трещин, а так, что самих фотографий не видно. Что сделает человек с разбитой фоторамкой? — Уберет стекло или поменяет его. — Вот именно. Но следов борьбы на теле не было, включая следы насилия. Я пообщался с родителями девушки, с её соседкой, друзьями из университета, однокурсниками и учителями. Хирокадзу была из полной, зажиточной семьи, отец невролог в частной клинике, мать репетитор, хорошие оценки по предметам в университете, много друзей, были поклонники, подрабатывала в галерее, подавала документы на стажировку в Национальный музей Арендела на летние каникулы. Словом, молодая, обеспеченная, симпатичная девушка с перспективами. Родители долго не могли успокоиться, твердили, что их дочь не могла убить себя. Я занимался её делом несколько недель, говорил с окружением, вызывал всех знакомых на допрос, десятки свидетелей, но не нашел ничего, за что можно было зацепиться — ни одно из показаний не противоречило друг другу. — Самоубийцы, которые твёрдо намерены довести дело до конца, тщательно скрывают свои намерения, чтобы им никто не помешал. — заметил Розе. — Если вы предполагали, что самоубийство сфальсифицировано, почему дело закрыли?       На это детектив Кансай поморщился, как от зубной боли. — Уж больно начальству хотелось поскорее его закрыть. Я точно знал, что дело нечистое, но ничего не мог доказать. Раз все улики косвенные, нет ни одного подозреваемого, а заключение судмедэксперта о причинах смерти однозначное, то нет смысла тянуть его. Самоубийство их полностью устраивало, а я получил распоряжение от руководства: прекратить возню с этим дерьмом. Прекратить, и точка. Мало ли, что говорят родители. Люди вообще склонны думать, что знают других людей. Родители склонны полагать, что знают своих детей, друзья своих друзей. Девчонка, мол, могла страдать от неразделенной любви, иметь депрессию, о которой никто не знал, скрывала зависимость. Лучше всего человек знает только себя. Бывали, мол, случаи, когда дети и в тринадцать лет совершали самоубийство. — В детских случаях самоубийства всегда присутствуют четкие мотивы — травля в школе, одиночество, отвержение, алкоголизм родителей, домашнее насилие. Послушайте, мы знаем, что обнаружили в желудке убитого печень Хирокадзу и почки с поджелудочной Корэда. Мы заложили клетки от органов его в свою программу. — «Искатель» — компьютеризированное устройство для считывания и анализа совпадений по ДНК — мог идентифицировать введенный в него результат генетического теста. — Их извлекли посмертно. Судмедэксперт подделал заключение о вскрытии и причину смерти. Любой мало-мальски опытный судебный практик отличит добровольный уход из жизни от принудительного. Если наша жертва из Ирвинга причастна к смерти девушек, то он подкупил эксперта, и сделал то же самое в случае с Корэда. — Погодите, погодите. Вы не могли бы всё-таки сказать его имя? Клянусь, оно не выйдет за пределы этого кабинета. — Йохаим Нольте.        Кансай нахмурился. — Его не знаю. Этого человека не было в списках тех, у кого мы брали показания. — «Нисколько не удивлён». — Ну что ж… Но, Розе, не могу не спросить одного — зачем ему были нужны органы этих девушек? Для торговли на чёрном рынке они не годятся по всем параметрам: донорские ораны извлекают либо из живых, либо у тех, у кого констатирована смерть мозга, либо в первые часы после смерти. — Нольте не торговал донорскими органами. Они нужны были ему… — Розе еле заставил свой язык повернуться, чтобы произнести это вслух. — … с эстетической целью. Некоторые люди, имеющие специфические вкусы, покупают их как произведения искусства: органы, головы, руки, глазные яблоки или… целые трупы. Некрофилия без сексуального влечения. Не всегда, но в большинстве случаев.       Губы у детектива брезгливо дернулись. — Ясно. Я всякое слышал, но о таком, признаюсь, впервые. Чёрт… Тогда скажите, следователь, как органы Хирокадзу и Корэда оказались в желудке этого типа? — Он их съел. Не добровольно. Тот, кто его убил, затолкал их ему в глотку и заставил проглотить.        Последовало молчание. Детектив какое-то время, блуждая взглядом по кабинету, в попытках переварить и осмыслить услышанное. — Значит ваш убийца — кто-то из окружения Хирокадзу или Корэда? — Я так не думаю. Детальное изучения трупа и места убийства не позволяет утверждать, что это был акт мести. Я полагаю, наш убийца знал Нольте лично, и я приехал сюда, чтобы выяснить обстоятельства смерти девушек, и, возможно, понять, как он узнал о том, что Нольте причастен к их смерти. И почему он выбрал именно их. — Что вам для этого требуется? — Их дела. Акты осмотров мест происшествия, показания всех свидетелей, что вы опрашивали и заключения о вскрытии. Последнее самое важное. Тот судмедэксперт, который составлял заключения, ещё работает?        Кансай помотал головой. — Нет. Он уволился где-то девять месяцев назад и, говорят, уехал. — Куда? — Следователь, об этом вам лучше узнать в окружном бюро судебно-медицинской экспертизы, где он работал, однако уволившиеся сотрудники не обязаны оповещать о том, чем планируют занимаются после ухода. — сказал Кансай. — Так. — встав из-за стола, он прошелся до окна и обратно, туда-сюда. Он выглядел одновременно решительным и озадаченным внезапным поворотом событий. А вот Розе беспокоился о бюрократических проволочках. Даст ли истеблишмент работать Ассоциации с полицией в связке, учитывая трудности взаимоотношений между Какином и «Большой Пятеркой»? Он должен будет убедить их, внушить недоверчивым и скептикам, что Ассоциация хочет помочь раскрыть убийства, и, вероятно, далеко не одно. — Так, ладно. С учётом изменившихся обстоятельств мы приложим все возможности для того, чтобы его найти. Мне нужно будет поговорить с шефом, чтобы поднять дело Хирокадзу и получить ордер на арест. Эксперта зовут Уилл де Рийк. — Постойте, детектив. Я могу сперва сам с ним поговорить? С судмедэкспертом. С глазу на глаз. У вас сохранились его контакты, домашний телефон, адрес? — Вы уверены? Не боитесь, что если заведете речь об этих делах, то спугнете его? Даже если он вам во всем и сознается, то его признание не будет иметь никакой силы без ордера. — Понимаю, но пока нам и не в чем его обвинить — информации о том, в желудке Нольте найдены органы девушек, еще нет в официальном заключение о вскрытии и рапорте. Для начала я бы хотел поговорить с ним не о том, что он сделал, а о… — Розе не договорил — его прервал зазвонивший красный телефон. Детектив нажал на кнопку и поставил звонок на громкую связь. — Отдел по расследованию убийств? Сержант Юй Амано, из дежурной части, звоню по поводу поступившего вызова. Кто у вас сегодня оперативный дежурный? — Я, детектив Мисао Кансай. Что случилось? — Нам тут позвонили из пожарной части. На вызове в Датокобэ бригада пожарных тушила пожар в частном секторе, возгорание из-за утечки газа. Проводили обыск, искали пострадавших, нашли, говорят, труп, но что-то с ним не так. — В смысле — не так? Что значит «не так»? — Передают, что мужчина, которого они нашли, был мертв ещё до того, как произошло возгорание. Похоже на утечку газа. Нашли его в подвале, когда осматривали дом, по словам пожарника, его застрелили из лука или арбалета — у него во лбу и горле, говорят, дыры, как от стрел, и ещё петля на шее. Короче говоря, какая-то хтонь. Настойчиво просят, чтобы приехал кто-то из полиции, Я могу передать вам вызов? — Если вы мне точно скажете, где они находитятся, я выезжаю — немедленно. — Квартал Исиока, 56-й дом. Звонить дежурному диспетчеру или сами отправите патрульный экипажа? — Нет, позвоните диспетчеру и скажите, что я возьму Тамура из второго отдела и мы поедем с ним на вызов. Подготовьте бригаду криминалистов, сообщите Годзо, что он с нами. И пусть патрульно-постовая служба тоже будет наготове.        Детектив записал адрес на листике для заметок, сложил его, положил в карман, положил трубку на станцию и поднял голову. — Извините, Розе, но мне придется оставить вас ненадолго. Вы можете занять мой кабинет, пока меня не будет, я принесу вам всё что нужно. Всё, что есть по делу Хирокадзу, возьмете в архиве, я скажу, что дал вам доступ. — Простите, что подслушивал, но мне послышалось или диспетчер сказал, что этот человек был застрелен из лука или арбалета? — Чудно, согласен. — детектив заозирался по сторонам расфокусированным взглядом в поисках чего-то. — Я бы меньше удивился, если б такой труп нашли в лесу, но в подвале… Что ж, посмотрим, что нас ждет... А, вот ты где, — отложив груду бумаг со стола в сторону, он взял удостоверение. — Детектив, у меня к вам просьба. — Слушаю. — Я могу поехать на вызов с вами? Если вас это, конечно, не затруднит.        Тот поднял брови — услышав просьбу, детектив растерялся. — Гм… Могу я спросить, для чего? — Я хочу взглянуть на труп. Будьте уверены, я не собираюсь учить вас, как работать, или раздавать непрошенные советы.       Кансай, наморщив лоб, сверлил его взглядом. — Что, просто взглянуть? — Да. — И чем он вас заинтересовал, этот труп? — Пока ничем, но если заинтересует, я все объясню. — Объясните, — хмыкнул Кансай. — Ну, допустим, мне было бы любопытно послушать ваше мнение. — Будем считать, что это обмен профессиональным опытом. — Следственное удостоверение у вас собой? — Естественно.        Розе вышел из участка за детективом на парковку, где стоял серебристый «Приус» с регистрационным номером полиции округа, без мигалок. Внутри было чисто, пахло полиролью для салона с химозным душком лимона. В Ассоциации Хантеров сотрудникам не предоставлялся служебный транспорт по городу, но в пользовании организации были ангары с дирижаблями, чартерными джетами, вертолетами и судоходным транспортом для хантеров, и те могли пользоваться ими как и когда им заблагорассудится, и он в том числе, но Розе находил использование этой привилегии в своем положении несколько щеголеватым. С другой стороны, лично ему он не требовался, с учетом того, что в своей квартире из-за постоянных командировок он проводил в совокупности несколько дней в месяц. Однокомнатная халупа в соседнем квартале от штаба Ассоциации служила, по большому счету, хранилищем скарба, что он увез после продажи дома. Он давно рассматривал идею снимать складское помещение, которое обходилось бы ему раз в пять дешевле аренды, в которой он ночевал от силы пять раз в месяц, а самому переехать в мотель — все равно эту квартиру он воспринимал, как тот же перевалочный пункт. Розе рассматривал это как прагматизм и экономию средств, но если его шурин прознает о том, что зять стал гражданином без определенного места жительства и контуется в мотеле, то, скорее всего, отправит его к психотерапевту. Снова проходить через мозгомойку Розе было невмоготу, так что он пока раздумывал.       Всю дорогу, пока они ехали, Розе замечал, как Кансай посматривал на него боковым зрением. — И каково работать в Ассоциации Хантеров? — Как понять — каково? — Ну, Ассоциация, можно сказать элита среди органов правопорядка. Вы расследуете случаи подобно тому, что в Ирвинге? — Мы работаем с преступниками А- и S-ранга и в этом, в сущности, вся разница между нами, детектив. — Как вы ловко бюрократическим языком описали то, что нам остаются остальные мелкие сошки! — Прошу прощения, если я вас как-то задел, но я вовсе не считаю, что вы заслуживаете нижестоящие ранги из-за более низкой квалификации или компетентности. Подобное разделение применяется в практике для того, чтобы избежать большого количества жертв со стороны полицейских. Преступники А- и S-ранга обладают некоторыми…специфическими навыками, которые могут быть крайне опасны для обычных людей. — «Обычных»? — Я имею ввиду тех, кто не является хантерами. При всем уважении, детектив, как вы считаете, ваши коллеги и вы справились бы с Ренджи Садахару? — Да черта с два, Паскаль. Если уж этот отморозок вас нашинковал в труху, то от нас бы и пыли не осталось, — включив поворотник, Кансай свернул налево и двинулся по шоссе. На движение на въезд в пригород в ранее утро было неинтенсивное: навстречу им попались только пикап с детьми, междугородние автобусы компании и аварийный тягач.        С тех пор, как в Ассоциации с подачи Совета Безопасности «Большой Пятерки» сформировали Следственный отдел, преступникам, в зависимости от тяжести преступления, его состава, количества жертв, а также прямых или косвенных доказательств применения нэн присваивался ранг от E до S. Е-рангом считались проступки, не попадавшие под уголовную ответственность, проще говоря, административные правонарушения: вандализм, нарушение правил дорожного движения, противопожарной безопасности, курение или распитие алкоголя в неположенных местах и прочие прегрешения, за которые выписывался штраф или, если вы очень не понравились сотруднику правопорядка, общественные работы. С этим вполне справлялись обычные патрульные полицейские.       С D-ранга обстояло уже посерьезнее. В основной своей массе ими занималась полиция нравов, и крайне редко дело доходило до уголовного преследования или тюремного заключения. Они боролись с проституцией, конкубинатом, случаями домашнего насилия, осуществляли надзоры за увеселительными и питейными заведениями и в обеспечивала общественный порядок. С C-ранга начинались уголовные преступления, расследование которых поручали детективам полицейских участков. Большая часть из дел попадала под С или В-ранг, к коим относились изнасилования, убийства, в том числе те, что попадали под статью отягчающих обстоятельств, педофилия, похищения, порнография, коррупция и прочее. А-рангом же считались серийные убийства, международный терроризм, организованная преступность, торговля людьми, военные преступления, которыми по регламенту занимались уполномоченные агенты в федеральных бюро, органах разведки и Международной полиции и, иногда, Ассоциация хантеров.        Под S-ранг не попадался какой-то строго определенный круг преступников. Этот ранг ввели с появлением нэн-пользователей, чьи преступления попадали под А-ранг, так как нэн-способности делали их опаснее, а подчас неуловимыми. Ярчайшим представителем этой особой породы были члены Геней Рёдан, с пометкой — Золдики, с которыми председатель Нетеро когда-то заключил особое соглашение, о деталях которого не было известно даже Бинсу (поговаривали, что оно было достигнуто благодаря дружбе председателя с их предком Зиггом Золдиком, с которым тот в свое время осваивал Темный континент) и ещё несколько человек, включая Ренджи Садахару. С убийцей из Ирвинга ситуация в отношении рангов была не совсем понятной — с точки зрения классификации, его преступление соотносилось к В-рангу, однако убийца почти наверняка был нэн-пользователем, имел, вероятно, некое отношение к Геней Рёдан и к тому же с высокой долей вероятности не ограничится Нольте, поэтому они вели его с пометкой ранга А. Все это дело, разумеется, дело десятое, но бюрократические формальности никто не отменял. Едва он подумал о бюрократии и о том, сколько ему предстоит отчетной писанины после того, как он вернется в штаб, настроение у Розе стухло. — Признаться честно, встретив вас, я был приятно удивлён, — нарушил молчание детектив, пока они стояли в пробке на светофоре. — Я ожидал увидеть… — …чванливого сноба в костюме, который будет смотреть на вас свысока и отдавать распоряжения? — Вроде того, — смеется тот. — Хотя до вас я ни разу видел никого из Ассоциации и не слышал о случаях, чтобы кто-то из вас пожаловали к нам. — Прецедентов не бывало, но все случается впервые. — ответил Розе. — Я слышал, хантеры в Какине находятся в спецрегистре и работают напрямую с секретарем Кабинета министров. — сказал Розе.       Ему хотелось прощупать почву в местных порядках в отношении хантеров, но Кансай пожал плечами. — Боюсь, не знаю следователь. Не могу ответить вам на этот вопрос. С хантерами мы сотрудничаем также часто, как с Ассоциацией.       Что-то в его тоне было настораживающим. То ли тот желал по какой-то причине развивать эту тему, то ли действительно ничего не знал, сложно было сказать, но Розе решил отступить. В конце-концов, им ещё предстоит сотрудничать, и портить отношения излишним любопытством не хотелось.       Спустя сорок минут «Приус», мигая фарами, свернул по указателю на дорогу, уходящую глубоко в лес. Машины, в которых ехали штатные криминалисты, судмедэксперт и патрульные полицейские свернули за ними. Дом, на который детектив Кансай получил вызов, находился в зажиточной части пригорода в уединенном месте на несколько миль вокруг свободный от соседей. Со всех сторон его окружал сосновый бор, а в сотнях метрах от особняка было озеро, впадающее на юго-востоке в водохранилище.        Особняка, который превратился в обугленные развалины.        Ветер гнал рваные облака над почерневшими дымоходами, оставшимися от дома. Над полями полого стлался тонкий дымок. Перед домом во дворе стояли пожарные машины, между которыми туда-сюда сновали пожарные. Как только Кансай и Розе вышли из машины, к ним сразу же поспешил начальник местной пожарной бригады в оранжевом комбинезоне с курткой, измазанный сажей. — Доброе утро, вы, должно быть, из полиции? — Старший следователь Мисао Кансай из участка округа Датокобэ. — засунув руку во внутренний карман ветровки, он достал блокнот. — Что у вас случилось? — Ямада Мифунэ, командир 5-й пожарной бригады. — сняв каску, тот пригладил волосы. — Вчера где-то в шесть часов вечера фермер, проезжавший по дороге, увидел дым, свернул с трассы и позвонил в пожарную службу. Полыхало все будь здоров. Пожар тушили до самого утра. Особняк, как видите, стоит уединенно, соседей нет. — Вы взяли контакты у фермера? — У диспетчера есть его данные, я дам вам номер. Этот мужчина владеет хозяйством в Акабане, это село в милях тридцати отсюда. Диспетчер говорил, что он звонил на линию, спрашивал, не пострадал ли кто. — Вы сказали, до утра. А извещение в участок не передавали? — Передавали, но диспетчер сказал, что до того, как мы потушим пожар, нет смысла ждать кого-то из патрульных, и прислали людей из аварийно-спасательной службы. Пока мы работали, они пробили по базам и выяснили, чей это… Ёран! Иди сюда! — крикнув в сторону, позвал он одного из пожарных. — Позови Таданобу-сана! — Погодите, а где сам хозяин? Вы с ним связались? — Вы, стало быть, тот самый следователь из Ассоциации Хантеров?       Розе повернулся к человеку, который подошел к нему со спины и явно обращался к нему.       Специалист по взрывчатым веществам отдела криминалистической экспертизы полиции округа Датокобэ с серым остреньким лицом, напоминал каменную лисицу, да и сам он был невероятно худ. — Аканиси Годзо, отдел взрывчатых веществ. — поклонившись, представился криминалист. Розе ощущал пристальный, изучающий взгляд криминалиста. Голос его казался слишком глубоким для довольно хрупкого тела. — Кэнтаро Абэ, мой помощник. С субботы все только и разговоров было, что нас посетит сама Ассоциация. — на последнем слове из него вырвался смешок, будто его это забавляет. Розе приготовился давать отпор, как Годзо сказал: — Скажите, следователь, вы в Какин один приехали? — С напарником. — Я полагал, вы прибудете к нам вместе со своими коллегами. Господин Нарен Кандин же работает вместе с вами?        А, вон оно что. — Увы, Кандин сейчас занят другим делом, я не мог его отвлекать, пока не соберу достаточно улик. Но если мне потребуется его помощь, вы не будете против, если Кандин поработает вместе с вами? Уверен, ему будет также любопытно узнать, как работает экспертная криминалистическая служба в Северной Азии и посмотреть, как работают его коллеги. Кажется, он говорил, что собирает материалы для новой монографии. — О, — казалось, криминалиста чрезвычайно обрадовала перспектива встречи с корифеем, особенно вот эта вот часть, про монографию. — Конечно. Никаких проблем. — Паскаль.        Кансай закончил собирать информацию у начальника бригады и махнул рукой. Они подошли к фургону, на котором ехали криминалисты, откуда помощник Годзо достал респираторы, асбестовые ботинки, комбинезон, сшитый из жаропрочной ткани, криминалистический чемоданчик. Пока все одевались, Годзо с детективом переговаривались на кецуго, то бросая взгляд на дом, то озираясь по сторонам, на местность. — Что случилось? — Утечка газа. По предварительной оценке в проводке коротнуло. Вырвалась искра, и дом взлетел на воздух. Сейчас аварийщики ищут источник возгорания. — Сильная же была искра. Утечка может так полыхать? — Как сказать. — сказал Годзо. — После взрыва газа не всегда возникает пожар. Чаще всего в момент взрыва огонь, вызвавший его, гаснет — взрыв в помещении создает настолько высокое давление, что оно просто гасит пламя. В большинстве случаев подобное происходит в тесных пространствах, а если его много, скажем, большие дома, торговые центры, фабрики, пожары случаются чаще. Как видите, особняк приличных размеров, к тому же где-то могли быть открыты окна.       Они прошли мимо пожарных, сотрудников аварийно-спасательной службы; вдалеке кто-то бубнил в мегафон. Годзо поморщился, как от зубной боли, увидев, что один из пожарников пытался достать что-то из пепла граблями. За ними шли судмедэксперт и несколько полицейских в штатском, которых взяли быть на подхвате. — Слава богу, еще не остыло, а то бы прямо туда полез, — сказал он, понизив голос. — Чей это дом? — Оформлен на человека по имени Гарланд Коке. Диспетчеры из дежурной части пытались связаться с ним всю ночь, но телефон был недоступен. — А труп, что нашли в подвале? — Со слов пожарников, мужской, но Коке это или нет, пока неизвестно. Пожарные разгребали завалы в поисках пострадавших, и спустились в подвал. Тот находится под домом, где-то, как они говорят, на глубине тридцать футов. — Нехило. Прямо как бомбоубежище. Обычно же подвалы закладывают футов на десять? — Да, примерно так. Ну, тут нет ничего особо уникального, в последнее время во многих домах есть бункеры. Люди стали мнительные, всего боятся: ядерной войны, смертельных вирусов, землетрясений, Второго Пришествия, НЛО, зомби-апокалипсисов. Я не шучу, Паскаль. Вы смеетесь, а даже не представляете, сколько людей поддерживают уфологов. Иногда таких конспирологических теорий наслушаешься, когда опрашиваешь свидетелей, что сам порой проникаешься. К тому же, в Тансене почти в большинстве частном доме есть бункеры. Осенью в сезон дождей бывают такие ураганы, что от некоторых из них только щепки остаются. — Понимаю, но — тридцать футов? Такой бункер выдержит падение астероида. Зачем копать его на такой глубине? — Меня больше интересует, как этот труп оказался в нём, и в тех обстоятельствах, которые описывают пожарные. Мифунэ сказал, что помещение, в котором они его нашли, похоже на какую-то лабораторию. — Кансай посмотрел на часы, — Он клянется, что его люди не трогали тело, но на всякий случай мы снимем у всех отпечатки пальцев. — посмотрев на Годзо. Тот кивнул.       Мифунэ подозвал двух пожарных и велел им быть наготове с брандспойтом. Третий, надев асбестовый костюм, должен был стоять рядом с тросом от лебедки на случай, если на них что-нибудь упадет.       Поборов очередной приступ липкой похмельной тошноты, Розе разглядывал обломки. Там, где рухнула притолока, обвалив кучу кирпичей, образовалась дыра, такая огромная, что машина проедет. Оконные рамы, плоские куски кровли, крупные обломки, остатки мебели — все лежало в эпицентре разрушенного дома и вокруг него по всему двору, отлетев метров на десять. Пол был вспучен кучами серого вещества, похожего на лунную пыль, припорошен битым стеклом, градом разного мусора, кирпичами, золой и обрывками бумаги, к которым, как первый иней, пристыл тонкий слой пепла. Верхний этаж и мансарду вместе с крышей снесло начисто, от первого остались стены с северной и западной стороны, фрагменты камина и даже кое-какой мебели, но большая часть комнат настолько пострадала от взрыва, что с трудом можно было понять где что. Под уцелевшими частями потолка покачивались провода и тряпки. От винтовой лестницы из мрамора остались косоур и несколько забежных ступеней. — Ну и вонища. Слышите, как одорантом смердит? Его для обнаружения утечек в газ добавляют, токсичный, поэтому респираторы лучше не снимайте. — Годзо пнул один из обломков носком ботинки, сел на корточки. — Я думаю, взрыв произошел на первом этаже. Вон, видите, на какой высоте срезано дерево, там, где пролетела столешница? Ударная волна шла горизонтально. — сказал Годзо, продвигаясь внутрь дома через обломки, широко поднимая ноги. Потом остановился и поднял голову вверх. — Как правило в случае утечки природного газа главной опасности подвергается все, что расположено выше, поэтому от первого этажа ещё что-то осталось, а подвал, ещё и с учётом глубины, вообще должен быть нетронутым. Природный газ легче воздуха, при утечке он смешивается с ним и начинает подниматься выше. Если говорить о пропане, то он тяжелее, и поэтому при утечке стремится в низкие места — на пол комнаты, в углубления, подвалы, канализационные колодцы.        Розе задрал голову, где по небосводу плыли серые, тяжелые, набухшие от воды тучи. — Значит, газ? — Утечки происходят из-за ошибок при установке газового оборудования — неисправные трубы, баллоны, колонки, слабое крепление газового шланга. Бытовые чаще всего случаются из-за неплотно закрытого крана или сквозняк потушил огонь на конфорке. Иначе говоря, невнимательность и случайность. Аварийщики что-то сказали? — Трубы частично пострадали от взрыва, но специалист говорит, что утечка произошла не из-за них. Они осмотрели со своими газоанализаторами и специализированными датчиками то, что осталось от плиты и судя по тому, что насмотрели, источник утечки, по всей вероятности, конфорки — тумблеры были выкручены на полную мощность. — А источник воспламенения? — Пока не нашли.       Годзо поднял брови. — Если вспомнить, что у нас в подвале лежит труп, то складывается довольно необычная картина. Убийца прикончил его, поднялся наверх, включил газовые конфорки и… ушел? Или подождал, пока газ заполнит дом, и?... — Годзо согнул большой палец, как бы изображая, что прокручивает колесико зажигалки, и провёл ладонью по горлу. — Сомневаюсь, но не будем исключать эту вероятность. А что тогда с останками? — Останки есть останки: всегда что-нибудь остается. Будем просеивать пепел. В общем, много не обещаю, но если что-то найдем, ты его получишь — в маленьком пакетике.        Когда они доберутся до трупа, словосочетание «довольно необычная картина» покажется Розе смехотворным.       Они подошли к западной стене. Дверь, ведущая в подвал, из цельноламельного дуба с рельефным декором и тяжелым, добротным наличником, была помечена желтой наклейкой. Остановившись перед ней, Розе и взялся за ручку. За ней оказалась ещё одна дверь — из стали, как в банковском хранилище. Абэ протянул Кансаю термостойкие перчатки. Тот подергал ручку — не поддалась. — Подплавилась по краям во время пожара. — сказал Годзо, проведя пальцем по почерневшим швам. — Гляньте. Наверное, сталь высокоуглеродная, иначе бы огонь её не взял. Вскрыли газовым резаком. — Дайте-ка мне.        Кансай пропустил Мифунэ. Начальник пожарной бригады — здоровенный детина ростом под шесть футов, шириной с парочку таких, как Розе, и еще, дать может, хватит на Годзо — навалился на дверь всем телом и та с проехавшим по ушам оглушительному лязгу, поддалась. Их взглядам открылась лестница из камня, ведущая вниз на неопределенную глазу глубину — где-то после десятой по счету ступени просто исчезали во тьме. Очень не понравилась Розе эта лестница, страшно не понравилась. Обычно такие лестницы ни к чему хорошему не ведут.       Мифунэ достал светодиодный фонарь, и все последовали его примеру. Подсвечивая себе путь, они двинулись вниз. Лестница была узкой, поэтому им пришлось выстроитья друг за другом, и идти, держась за стены. Мифунэ шел спереди, один из полицейских замыкал строй. За спиной Розе слышал протяжные вздохи и акцентированные выдохи сквозь респираторы. Подвал находился в тридцати футах под землей, и если бы не обстоятельства, в нём наверняка было прохладно, как в пещере, но когда они спустились вниз, пот тек с него ручьями. Пекло просто адское. Дышать было нечем, рубашка под костюмом прилипла к мокрой спине. Осматриваясь, Розе увидел под потолком решетки вентиляции. Должно быть, горячий воздух после взрыва проникал какое-то время в подвал, из-за чего тут было душно, как в сауне, градусов под сорок, а то и больше.        Лестница привела их в тёмный коридор с низким потолком протяженностью где-то футов десять. Прислушиваясь к каждому шороху, Розе поводил фонарем по пространству. Еще не зная, где окажется, он сравнил подвал с бункером, и не прогадал. Шумоизоляция такая, что в тишине можно было услышать стук собственного сердца — толстые стены из шлакобетона не выпускали наружу ни звука. По бокам он насчитал четыре стальные двери с цилиндровыми замками. Та, что в самом конце, была нараспашку, и за ней, внутри, горел тусклый свет.       Когда они преодолели половину коридора, тяжелый дух бьет его прямо в ноздри. К тошнотворным запахам Розе давно привык и не обращал на них внимание, но от этого у него подкатил ком горькой рвоты к горлу — ему пришлось постараться, чтобы её сглотнуть. Паленая вонь с душком трупного разложения и чего-то ещё, чего-то, что он чуял в прозекторской у Кейми. Обычно трупный запах ощущается на второй день с момента смерти человека, а в жаркую погоду его можно почувствовать раньше, чем через сутки, но во-первых, они не знали о том, сколько труп лежит в подвале, а во вторых, из-за жары усилилась скорость разложения — смрад стоял такой, что дышать приходилось через рот, чтобы не дать желудку выскочить наружу через рот. Кто-то сзади закашлялся. Розе хотел снять респиратор, но побоялся, что его вывернет. — Справа котельная. Слева — кладовка со старой мебелью и коробками. В остальных… В общем, вы все сами увидите. — сказал Мифунэ сдавленным голосом, который, очевидно, боролся с тошнотой. — Труп в дальней комнате? — услышал Розе голос детектива. — Да. — Почему свет горит? — Аварийное освещение. Наверное, после взрыва сработала. Когда мы спустились вниз, то свет уже был.        Зловоние усиливалось с каждым шагом. Направляясь на место преступления, Розе не имел привычки попытаться представить себе то, что может его ожидать, но этот раз был исключением — только об этом он сейчас и думал.        Толкнув дверь, Кансай зашёл первым. Все остальные вошли в темное помещение следом за ним. Как только Розе попал внутрь, то в первые секунды не сразу понял, где оказался — нестерпимый запах сбивал его с толку.        Затхлый, спёртый воздух. В этой комнате стояло эхо насилия — тем, что невозможно понять, но можно почувствовать. Помещение было погружено в полумрак. Люминесцентная лампа над головой, подмигивая, скудно освещала подвальное помещение. Розе подождал, пока глаза привыкнут к свету, и только тогда он увидел, что стоит в просторной комнате, которая, судя по мебелировке, была оборудована под лабораторию: в середине помещения стоял П-образный лабораторный стол, заваленный колбами, чашками Петри, штативами, пробирками, микроскопами и прочим хламом. В углу, в дальнем конце комнаты, возле гофрированных труб, стояли цистерны, с ними по соседству — шкафы из нержавеющей стали с хромированными защелками для хранения. В комнате имелась дверь из непрозрачного стекла, которая вела в некое смежное помещение. Все остальное пространство было забито лабораторной техникой, о предназначении которой Розе мог только догадываться.       «Что за чертовщина?». — Что это за место? — Кансай подошел к столу. Он двигался очень осторожно. Подсвечивая фонарем содержимое, он взял одну из колб, надев перед этим перчатки, которые дал ему Годзо. — Он что, учёный? Для чего эта колба? — Колбу Бунзена используют для вакуумного фильтрования, в основном для получения газов при химических реакциях. Если он и учёный, то явно не обделен средствами, — Годзо кивнул головой на прибор, стоящий в нише в стене, — Ивасаки, как вам? Это же секвенатор ДНК, я не ошибаюсь? — Он самый, и по-моему тот, что из последнего поколения. — Сколько сейчас такой на рынке стоит? — Миллионов двадцать, не меньше. — Если не больше. Ками, ну и вонь же тут стоит! Хочется прорубить окно, чтоб подышать. — Годзо-сан, а для чего нужен секвенатор? — Розе открыл один из выдвижных ящиков, посветил фонарем содержимое. Оно под завязку было набито стеклянными бутылочками, флаконами и ампулами из стекла. В остальных ящиках лежали коробками со склянками. — Его применяют криминалисты в лабораториях для экстракции и сравнения образцов ДНК. С помощью секвенатора можно расшифровать как целевые участки генов, так и целые гены, полный геном, короче, понятно. Ещё в медицине, для диагностики некоторых наследственных заболеваний. Такие штуки стоят во всяких клиниках, которые исследуют генетический материал, например, репродуктивной медицины. ЭКО, если слышали. Перед подсадкой эмбрион проверяют, чтобы тот, так сказать, не был бракованным на какие-нибудь болезни вроде гемофилии, Дюшенна, Патау и всякую прочую пакость. — Что за бред. За каким чертом этот прибор стоит тут? — найдя на столе ворох бумаг, Кансай пролистал их.        Удерживая ртом фонарик, Розе надел перчатки и взял из коробки один из пузырьков. — «Клостилбегит». — прочитал он на этикетке и поинтересовался: — Кто-нибудь знает, что это?       Тишина стояла несколько мгновений, пока её не нарушил шелестящий голос судмедэксперта Ивасаки. — Это… Кхм, препарат для индукции овуляции. — А можно человеческим языком? — Господи, Кансай-сан, как так? У вас, в конце-концов, есть жена и ребёнок, как можно не знать, что такое овуляция? Должны же быть хоть какие-то базовые знания о женской физиологии. — саркастическим тоном отозвался Годзо. — Лично я узнал об этом, когда пытался разгадать загадку, почему моя девушка каждый месяц в одни и те же дни набрасывается на меня, как кошка в течке. — подал голос один из полицейских в темноте. — Точно, — со смешком подхватил другой. — Давайте-ка воздержимся от сальных шуточек. Мы всё-таки с вами на месте преступления, а не в мужской раздевалке. — сухо пресек детектив. Те, сконфуженные, сразу же умолкли. — Ну так? — Если говорить простыми словами, то это гормональный препарат, который стимулирует рост и созревание яйцеклеток. Его используют для лечения бесплодия.       Протянулась пауза. Переглянувшись с детективом, Розе положил склянку обратно и прочитал названия на тех, что стояли рядом: «Гонадотропин хорионический», «Рековель», «Перговерис». Подвал находился настолько глубоко, что вряд ли имеет смысл надеяться, что тут ловится сеть, и взяв телефон в руки, он подтвердился в своем предположении: сигнала нет. Но и без помощи всезнающего интернета Розе смутно понимал, что это за препараты и для чего они нужны. Он выдвинул нижние ящики, посветил внутрь фонарем. В них обнаружилась ещё более непостижимая находка — целые запасы ампул с «баю-баюшки-бурдой», как звал Кейми рекофол, смесь пропафола с клофелином. — Ничего не понимаю. Этот парень подпольный врач? Или чем он здесь занимался?        Годзо дёрнул бровью. У всех на лице застыло одно и то же выражение недоумения и озадаченности. Задвинув ящик, Розе подошел к столу и осмотрел все, что на нём стояло. Тесная работа с криминалистами и судмедэкспертами в экспертных лабораториях одарила его некоторыми знаниями об их оснащении. Разглядывая чашки Петри, культуральные сосуды, газовые инкубаторы, септы с генетическими анализаторами и банки с буферами, Розе почувствовал первый укол настоящей тревоги. Он даже не мог построить хоть какую-то рабочую теорию о том, что здесь велась за работа. В голове не укладывалось. Для чего человеку могло все это понадобиться? — Детектив, здесь телефон, — сказал Абэ, протягивая его Кансаю. — Ну-ка. — экран замерцал в темноте. — Отлично, работает. Десять пропущенных вызовов с восьми вечера до часу ночи. Звонил один и тот же номер, цифры заканчиваются на 07873. Мифунэ, это ваш? — Телефон диспетчерской в нашем участке.        Детектив подошел к трупу. Везде кровь. Даже там, где ее не должно быть. Насыщенного темного, почти багрового, цвета, и кровь эта растеклась от тела мужчины, распластанного на полу. Кожа трупа имела грязный желтый оттенок с восковым налетом, и покрыта синюшными трупными пятнами с венозной сетью. Верхняя его часть покрыта высохшей кровью, и источники её зияли отверстиями во лбу и в горле. Вокруг шеи — петля, сделанная из веревки, обрывок болтался над телом. То, что труп был относительно «свежий», лежит почти наверняка не больше суток, часов тридцать самый максимум, Розе определил и без заключения судмедэксперта: разрывов кожи, гнилостных пузырей, наполненных грязно-кровянистой жидкостью, эмфиземы лица на видимых участках не было, но в такой жарище те процессы разложения, которые начинаются спустя трое суток, можно ожидать куда быстрее, что создает затруднения для верной констатации смерти. — Кансай-сан? — вежливо позвал детектива судмедэксперт. — Я начну работу? — Да, да, приступайте. — Кансай отдал телефон Годзо, который стоял наготове с пакетом для улик. — Надо полагать, это и есть хозяин дома, Гарланд Коке. Возьмите сразу образцы ДНК для тестов, надо как можно быстрее идентифицировать личность убитого.        Ивасаки приблизился к трупу, достал из кармана портативный микрофон, прицепил его к воротнику комбинезона и нажал на кнопку и сказал что-то своему ассистенту на кёцуго. Тот достал из сумки фотоаппарат. Очень осторожно, словно не доверяя автоматическому экспонометру, каждый раз устанавливая экспозицию вручную, тот принялся фотографировать труп. Надев перчатки, Ивасаки пустился на колени и приподнял голову так осторожно, будто ожидал взрыва. Все наблюдали за ним так, словно тот проводил какой-то священный обряд. — На полу в подвале дома лежит труп мужского пола среднего возраста, на вид около сорока-сорока пяти лет. Кожа и слизистые бледные, холодные. Пульс на центральных сосудах отсутствует, дыхание отсутствует. — он легко нажал на глазное яблоко, проверяя его на «кошачий зрачок». После смерти человеческий зрачок сужается до размера булавочной головки, и сильно выражен первое время, но спустя двенадцать часов уже не будет заметен. После этого он достал из кейса флакон с пипеткой и капнул в оба глаза. — Зрачки максимально расширены, на свет не реагируют, реакция на проверку «кошачьего зрачка» выражена слабо. — Он попросил Абэ помочь ему перевернуть тело. — Трупные пятна в области бедер по задней поверхности, спины. Частичное трупное окоченение, хорошо выражено в жевательных мышцах, а также в верхних и нижних конечностях. — После фиксации внешнего описания трупа Ивасаки измерил электротермометром с тупоконечным датчиком в прямой кишке и остроконечным датчиком в печени. — Температура печени девятнадцать градусов. Время смерти приблизительно шестнадцать часов назад. — Мифунэ-сан, а с чего вы взяли, что это раны от стрел? — спросил Кансай того, сложив руки на груди. — Детектив, я охотник с двадцатилетним стажем, и ранений от стрел навидался тысячи. Я, конечно, не утверждаю, что прав, но… — Над переносицей и в области яремной ямки раны с рваными краями, расходящимися в стороны, обе по внешним признакам идентичны. — произнес Ивасаки, рассматривая рану через ручную лупу. — Вообще-то, я согласен с господином Мифунэ, раны как от стрелы. Наконечник, похоже, с тремя гранями — рана сужается в глубине, как воронка, а снаружи ткани расходятся. Годзо-сан, у нас есть человек, который разбирается в метательном оружии? — Исиба уже вызывали, он едет с суда.       Пока Ивасаки бубнил в микрофон, а Кансай, Годзо с помощниками и Мифунэ обступили труп, сгрудившихся вокруг него, как учёные мужи на картине «Урок анатомии», Розе навел фонарь на громоздкие шкафы у стены из дерева с пыльными, застекленными дверцами. На каждой полке, как на витрине, в ряд были выставлены колбы с какой-то биомассой, наполненные до краев прозрачной желтоватой жидкостью, в которых плавало нечто разных форм и размеров серовато-бледного цвета со сморщенной кожей. Сосуды были разного размера — от крохотных, размером с аптечные пузырьки для лекарств до однолитровых банок. Он не хотел к ним приближаться, но это нужно было сделать, и подошел к шкафу ещё на несколько шагов. Как только Розе это сделал, то в голове индикатор тревоги из желтого превратился в красный. У некоторых из этих «нечто» можно было разглядеть руки, ноги и голову. Сердце у него подпрыгнуло так, что он весь вздрогнул.       «Боже правый…».        В стеклянных сосудах, выставленных на полке, плавали эмбрионы. — Послушайте… — услышал он свой севший голос. — Эй… Детектив Кансай.        Нет ответа. Тот был занят трупом и разглядыванием балки с куском веревки. — Детектив Кансай.        И снова — без ответа. — Детектив Кансай! — Что такое? — отозвался тот, наконец, повернувшись к нему. — Подойдите. Посмотрите на это.       Когда Кансай подошел, Розе осветил фонарем шкаф. — Это… что? — голос детектива сорвался на верхней ноте. На какую-то мгновение Розе почудилось, что его тело собиралось отпрянуть от шкафа, но в последний миг удержало себя на месте.        Изменившийся голос Кансая привлек внимание Годзо и полицейских, которые стояли к ним ближе всего. Криминалист сделал к шкафу несколько шагов. Розе краем глаза видит, что глаза у Годзо становятся круглые, как у бешеного пса. Он передернулся и слегка потряс головой.       От лицезрения выставки эмбрионов, заспиртованных в банках, их отвлекают звуки рвоты за спиной. — Бога ради! Уведите его кто-нибудь на свежий воздух! — рявкнул Кансай, махнув рукой, и следом, обращаясь ко всем: — Никому ничего здесь не трогать без перчаток! — взявшись за рацию, он перешел на кёцуго и стал отдавать распоряжения резким, отрывистым тоном.       Подойдя к шкафу практически вплотную, Розе увидел, что некоторых из них висели бирки. На бирках можно было прочесть цифры с конкретными датами и фамилиями. Он взял одну из бирок. «Никайдо Арагаки, двадцать шесть». Кто это? Это имя? Он давал им имена? А фамилии зачем? А цифры, в таком случае, что означают? Их возраст? Розе повнимательнее посмотрел на банку — в мутной жидкости, съежившись, плавал младенец с непропорционально большой головой по сравнению с ручками и ножками, размером с киви. Его передернуло. Этому двадцать шесть недель? Может, он мало в чём разбирался, но благодаря жизненному опыту, который он получил, когда они с Лиз годами обвивали пороги перинатальных центров и просиживали часы в коридорах в ожидании результатов анализов, отчаявшись родить ребёнка, он знал, как выглядит плод на третьем триместре беременности. Этому же не могло быть больше четырнадцати недель. Тогда что это за цифра? Может, это один из тех формалиновых экспонатов-уродцев, которые выставляют в анатомических театрах? В Сагельте их была уйма. Есть люди, тяготеющие к уродствам — они похожи на людей, коллекционирующих чучела мертвых животных, но с головой у них ещё хуже. Розе никогда их не понимал. Как могут привлекать младенцы с чешуей или раздвоенными головами, плавающие в банках? У всех свои вкусы, конечно, но это явно какое-то отклонение. То же касалось и таких индивидов, как Нольте. Собирая в свои коллекции останки трупов, они называли это искусством morte artem, считая себя самобытными ценителями и последователями созданными им же «философии бессмертия», и поэтому достаточно легко переходили грань смерти и жизни. Это известная экзистенциальная граница. Но этот младенец с виду был совершенно нормальный. Никаких дефектов развития. — «Эрика Осима, двадцать два». — пробормотал Розе вслух, взяв следующую бирку. Он повернулся. — Детектив, взгляните. На некоторых банках бирки с именами и цифры. — Какие ещё бирки? — Кансай подошел к шкафу, взял бирку, которую Розе держал в руках, прочитал, что на ней написано, и побледнел. На лице детектива Кансая застыло выражение, будто он увидел призрака. — Что? В чем дело? — Эрика Осима. Эта девушка пропала три месяца назад в Дайтэ, детектив Хаджиме ведет её дело. — он схватил другую бирку, за ней ещё одну, и ещё. — Проклятье… Я не понимаю… Почему на ней её имя?        Из коридора послышались голоса. Сжимая в руке рацию, Кансай отошел. Розе сдвинул банку с биркой «Эрика Осима» в сторону и увидел, что под одной из тех, что в заднем ряду, что-то лежит. Запустив руку вглубь полки, Розе приподнял ее и с трудом отодрал прилипший ко дну клочок сложенной вчетверо бумаги с пятном от какой-то красной жидкости, пропитавшей её насквозь. Он развернул его и взглянул на содержимое.        Комок подступил к глотке. Рот Розе наполнился слюной.       Распечатка статьи с сайта «Ирвинг Пост» с черно-белой фотографией, как со стены Собора Святой Репарты спасательная служба с помощью снимает тщательно отретушированное для пропуска через цензуру и впечатлительных граждан города тело Йохаима Нольте. На бумажке был отпечаток губ в виде следа от поцелуя. Оставлен не помадой — бумага в том месте была слишком плотной, и характерный цвет давал понять, что скорее всего это кровь. Розе поднес его к носу и сделал вдох. Еле уловимый запах ржавчины, от которого у него зашевелились волосы на затылке.       Розе уставился в неё, не мигая, в голове — будто короткое замыкание. Его разомкнуло, наверное, только секунд через десять, после чего к нему пришло осознание.        Он скомкал бумажку, затолкал в карман, развернулся и подошел к трупу. — Мне нужно посмотреть петлю. — Мы не можем снимать вещественные улики с трупа до того, как его не привезут в бюро. — Нет, прямо сейчас.       Вспыхнув, Ивасаки, поджав губы уставился на Кансая и выразил свое возмущение на кёцуго. — Следователь, вы не могли бы сказать, зачем вам петля? — Мне нужно посчитать мотки. Детектив, дайте мне сделать это, и я вам все объясню.        Кансай буравил его взглядом, но в итоге повернулся к Ивасаки и кивнул. — Прежде нам нужно сделать фотоотчет и зафиксировать наличие петли на теле убитого. Иными словами, следователь, вам придется подождать, пока я не закончу осмотр. — подчеркнуто произнес тот. — Я подожду столько, сколько нужно.        Пока судмедэксперт заканчивал составлять протокол, Розе стоял неподвижно, наблюдая за его работой. Затем, надев новую пару перчаток, его помощник расстелил на полу возле тела пленку; с помощью специальных инструментов Ивасаки зафиксировал петлю. Розе, натянув перчатки, сел на корточки рядом с трупом, пока те держали его, чтобы он мог осмотреть узел. — Тринадцать шлагов в узле... И веревка из джута. — пробормотал Розе. Его чуть не пробило на истеричный смех. — Это должно что-то значить, следователь?        Роза обернулся к нему вполоборота. — Я не утверждаю с полной уверенностью, детектив, но по всей видимости тот, кто убил Коке, это наш парень из Ирвинга, сбросивший с Собора Святой Репарты Йохаима Нольте.       Услышав это, Кансай отклонил голову и вперился в него таким взглядом, словно Розе признался ему во влажных фантазиях с участием Безумного Шляпника из «Алисы в Стране чудес». — Вы, наверное, шутите? — Я не шучу, детектив. Веревка из джута, мотков в петле столько же, сколько было у Нольте и та же форма узла. Стрела в глотке и в голове, как при охоте на зверя. Я говорил вам, что убийца вспорол Нольте брюхо обвалочным ножом для нутровки скота. Способы убийства разные, но та же схема. Это не совпадение. — поднявшись на ноги, он снял перчатки и сбросил их на пол, посмотрел на кусок веревки на балке.        «Мясник стоял здесь. Выстрелил ему сначала в горло, потом в голову, и смотрел, как он умирает».       Его разум отказывался это принимать. Долбаная шиза. А может, это он уже окончательно не в себе? Может, у него крыша напрочь съехала? Кое-как сдерживая смех, он повернул голову к трупу. — И ещё. Это было в шкафу. Посмотрите.        Детектив взял из его рук листок, взяв его кончиками пальцев. Изучив его содержимое взглядом, он посмотрел на него. Подобный взгляд бывает у человека, который где-то потерялся, и не знает, куда ему идти. — Если ваш убийца из Ирвинга тут, то как, черт побери, объяснить все это безумие? — он развел руками, как бы имея ввиду все, что они нашли в этой подпольной лаборатории, от секвенатора до банок с эмбрионами в формалине. — А имя пропавшей девушки на одной из тех штуковин?        Розе вдруг скрутил приступ тошноты. Он наклонился вперед, упер руки в бедра — в животе словно болтался раскаленный металл, но он справился с собой. Потом подошел к столу и, подсвечивая себе фонарем, принялся рыться в бумагах. В содержимом было мало что понятного, какие-то схемы, чертежи, графики, уравнения, отдаленно похожие на те задачки по химии, которые они решали в школе. Ему показалось, что он потратил на это уйму времени. Бросив бумаги, Розе пересек лабораторию, стараясь нигде не оставлять следы, подошел к двери рядом с цистернами и дернул за ручку. За ней — хранилище с холодильной камерой, заполненной пробирками — криовалами и криоконсервантами из прочного армированного пластика, в которых бог знает что было. На самом большом сосуде из нержавейки объемом пятьдесят литров Розе прочитал на наклейке «Азот». — Он проводил тут опыты. — вернувшись, заключил Розе. — Хозяин дома, Гарланд Коке. Гормоны, препараты для стимуляции овуляции, лабораторная техника. В той комнате стоит бак с жидким азотом, а в холодильнике пробирки с криоконсервантами. В азоте замораживают клетки при сверхнизких температурах. При таких условиях внутри них замедляются все процессы, словно вы поставили фильм на паузу. А те эмбрионы в банках — результат его экспериментов, и судя по тому, что на одной из пробирок было имя пропавшей девушки, думаю, именно он её и похитил.        Выбравшись наружу, с красным, мокрым от пота лицом Розе вылез из своего комбинезона и тяжело опустился на подножку пожарной машины, сжал ладонями голову, как будто стараясь удержать разлетающиеся мысли. Он глубоко дышал, пытаясь изгнать из себя вонь, и привести в порядок мысли. На плечи ему кто-то набросил прорезиненный пожарный плащ. Вздрогнув, он поднял голову: — Чёрт, Пойкерт, напугал меня! Давно приехал? — Где-то минут двадцать. Выехал, как только ты сбросил сообщение. Будешь кофе? — Не откажусь. — Налив кофе из термоса, Пойкерт протянул ему чашку; Розе достал коробок спичек и поджег свисающую с губ сигарету. — Братан, ты мне скажешь, в чём дело? Почему мы торчим на окраине города, а не в полицейском участке? — он оглянулся на стоящие у дома пожарные и полицейские машины, бегающих по двору спасателей, которые разбирали завалы. — Что происходит? — Погоди. Дай мне минуту подумать.       На то, чтобы рассказать о подвале Коке, у него уходит некоторое время. Выслушав, Пойкерт, стоял, вытаращившись на него, чуть не разинув рот. — Я не думаю, что ты ошибаешься, но как… Как это… Э-э… Ты уверен, что это Мясник? — Не нужно было видеть его лицо или забираться к нему в голову, чтобы понять, насколько напарник был изумлен. — То есть, я хочу сказать… Это практически невероятно. Серьезно, Розе. Но меня больше удивляет не то, что есть шанс, что Коке умер от его рук, а как ты сюда попал. Зачем ты вообще поехал с детективом на вызов? Ты же приехал участок, чтобы изучить дело Хирокадзу. — Я сидел у него в кабинете, когда поступил вызов от диспетчера. Не знаю, что это было. Я услышал про стрелы и про петлю на шее, и в голове будто лампочка загорелась. Может быть от того, что… — Розе остановился, облизнул губы. — В Ирвинге, после того, как мы с Дитером и Кандином осмотрели тело Нольте, мы с Дитером потом обсуждали, как умерли другие. Апостолы, я имею ввиду. Страсти апостольские, ну, знаешь. В Евангелие описывается мученическая кончина каждого из них. Нас посетила мысль, что Мясник, возможно, будет инсценировать свои следующие убийства, опираясь на них. Все апостолы, за исключением Иоанна и Иуды, погибли мученической смертью — Иоанн умер от старости, а Иуда наложил на себя руки. Апостол Андрей, Филипп, Фаддей и Петр, все умерли на распятии. Иаков убит мечом, Варфоломей сначала распят, затем с него заживо содрали кожу и обезглавили. Матфей после долгих мучений был заколот стрелами и умер на костре. Фома убит копьем, другой Матфей и другой Иаков побиты камнями, апостол Павел обезглавлен, а Симон заживо распилен пилой. Мясник не использует Библию в качестве пособия по убийствам. Заметив к Гёней Рёдан символические элементы — крест Святого Петра на плаще, их число, «Люцифер» в имени Куроро и прочее, он просто воспользовался ими, чтобы привлечь их внимание. Но я полагал, что Мясник, совершив следующее убийство, снова использует их, попросил наш отдел присылать мне все поступающие в полицейские участки Сагельты заявления об убийствах, имеющие черты сходства с Нольте. Их были сотни, но ничего примечательного — огнестрелы, поновщина, бытовые убийства, самоубийства. — Почему ты думал, что на Нольте все не закончится? — Потому что подобные ему не ограничиваются одной жертвой. Так не бывает. Слишком тщательно спланировано. Я ждал, когда будет новая жертва, но не ожидал, что так скоро, и здесь. — Матфей был заколот стрелами и умер на костре. — повторил Пойкерт и обернулся на дом. — Пожар? — Утечка газа. Взрыв. И пожар. Не костер, но стрелами заколот будь здоров. — «Не думайте, что пришёл Я нарушить закон или пророков: не нарушить пришёл Я, но исполнить». — пробормотал Пойкерт. — Евангелие от Матфея? — Глава пять, стих семнадцатый. Получается, ты оказался в нужном месте в нужное время? С ума сойти. — Пойкерт помотал головой. — Как по божественному вмешательству, а? Если б ты сегодня не приехал в участок, то какова вероятность, что мы бы наткнулись на это убийство? — Не знаю.       Если его догадки верны, и ныне покойный Коке имеет связь с Нольте, то рано или поздно это бы каким-то образом всплыло наружу. И главное, что Розе зудело узнать, не был ли тот из Метеора. — По-твоему, это не совпадение? — Нет. — Серьезно?        Розе достал из кармана пакет для защиты улик с листком со статьей из «Ирвинг Пост» и протянул ему. — Её бы нашли во время обыска подвала, и если детектив Кансай умеет думать, то он непременно задался бы вопросом, почему убийца оставил её в шкафу. И чтобы определить, есть ли между ними связь, он бы запросил детали дела Нольте из Ирвинга, а запрос бы прошел, как ты сам понимаешь, через нас. Так что мы бы в любом случае оказались здесь, просто на несколько дней позже. — Если мы согласимся с тем, что это Мясник, то не удивляет ли тебя, как быстро он нанес еще один удар? В четверг днём он был в Ирвинге, а в понедельник вышел на Коке на другом континенте. Какой вывод мы делаем? — Что Коке, как и Нольте, не случайная жертва? Либо тот был у него в планах изначально, как по списку, либо он очень быстро спланировал убийство вскоре после того, как покончил с Нольте. Он добрался сюда из Ирвинга и у него было три дня, чтобы подготовиться. — терзая шнурок на куртке, Розе глядел в сторону дома. — Судя по обломкам, сохранившимся после взрыва, на их месте стоял особняк. Стоял уединенно, ближайшие соседи на той стороне озера, большая территория вокруг, не меньше акра. Денег у хозяина полно. Один из пожарников сказал, что возле дома стоял «Бугатти» последней серии, пока его не расплющило куском крыши. Скорее всего, убийца заявился, когда Коке был дома, затащил его в подвал, помучал, как Нольте, после чего прикончил выстрелами из лука или арбалета. По словам судмедэксперта, по ране можно будет определить форму наконечника и найти по ним оружие. По закону они продаются только тем, у кого есть лицензия, так что у нас больше шансов найти крошки на этой тропе, чем с обвалочником, которым Мясник заколол Нольте. Но откуда он мог знать про подвал? — Ходил на разведку, пока Коке не было дома? — Возможно. Надо разузнать у сотрудников аварийной службы, не находили ли они среди развала камер слежения. Если камеры и были, то скорее всего их уничтожил взрыв, но хоть жесткий диск, может, сохранился. Разделавшись с Коке, он устроил утечку и — ба-бах! — произошел взрыв. Но я не пойму, как взорвался газ. Он же не мог взорваться сам по себе? — Не мог, это уж точно. Но зачем ему был взрыв?        Розе задумчиво поскреб челюсть. Молчание. Долгое. Пойкерт решил его не нарушать. Розе набрал полную грудь воздуха, испытывая волнение и предвкушение охотника перед охотой. Его разум и интуиция работали в боевом режиме. Он вновь заговорил, и голос его стал ещё напряженнее. — Знаешь, что не дает мне покоя? — повозившись, он достал из кармана телефон, вошел в интернет. — Одна из банок в шкафу была подписана именем пропавшей девушки. Эрика Осима. Пропала из Дайтэ три месяца назад. — Розе развернул экран к напарнику страницу веб-сайта «Национального центра помощи пропавшим» с фотографией симпатичной темноволосой девушки с карими глазами и широкой улыбкой. Под портером был большой текст, набранный жирным шрифтом размером в 36 пунктов:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШАЯ ЭРИКА ОСИМА».

      23 декабря около 16:30 Эрика вышла из дома (г.Тансен, район Дайтэ) и до настоящего момента её местоположение неизвестно. Текущий возраст: 22. Далее следовала информация об её особых приметах (белая куртка-пуховик, джинсы, уггги, желтая шерстяная шапка с помпоном и того же цвета рюкзачок). Под объявлением были указаны телефоны родителей и мужа, и электронная почта. Под фотографией девушки (как и под всеми другими) написано: «Если вы видели пропавшую, просим позвонить по одному из указанному номеру или написать на почту или сообщить в Национальный центр пропавших без вести. Вознаграждение от семьи Эрики за достоверную информацию о местонахождении или обстоятельствах пропажи, способствующих обнаружению — 1 000 000 дзени». — Жуть какая. А учитывая содержимое этих банок, у меня в голове не самые позитивные мысли по поводу судьбы этой девчонки. — Многие из тех банок были подписаны: имя, фамилия, возраст. Все женщины, не старше тридцати. — Розе настучал в поисковой запрос другое имя, — Ещё одна. Никайдо Арагаки, двадцать шесть лет, жила в районе Китахара, объявлена пропавшей без вести полицией восемь месяцев назад. Свидетели видели её в последний раз возле места работы, начальной школы в том же районе. — Я понял твой намёк на то, что Коке и эти пропавшие как-то связаны между собой, и надо искать их тела. — Если он убивал их, то здесь. Этот Коке то ли учёный, то ли врач, то ли ещё кто. Его подвал похож на подпольную лабораторию для проведения опытов, а шкафы под завязку набиты гормонами и препаратами для лечения бесплодия. В холодильнике стоял огромный бак с жидким азотом с пробирками. — Розе, прежде, чем мы будем развивать эту тему, ты уверен, что местная полиция допустит нас к расследованию? Без официального разрешения мы здесь на правах посторонних.        Это точно. Благодаря Ассоциации, у них имелась привилегия по своему желанию получать все необходимые сведения о всех текущих расследованиях — иными словами, они могли беспрепятственно войти в полицейский участок и потребовать, чтобы их просветили насчет того или иного дела, и шеф полиции незамедлительно предоставил бы им всё, что они хотят. Но сейчас они находились в Какине, а потому нельзя было рассчитывать на подобный расклад. Розе не хотел никого подставлять, и чтобы кому-то из-за них выпустили потроха. Можно побежать к полицейскому комиссару и генеральному прокурору, объяснить обстоятельства и уговаривать его дать согласие на сотрудничество. Поразмыслив, Розе решил сперва поговорить с детективом Кансаем. Принимая во внимание, что убийство произошло меньше суток назад, а Ассоциация имела больше сведений о предполагаемом убийце, им нужно по-человечески сесть и подумать, как вместе поймать этого гада. — Я…       Собравшись ответить, Розе увидел молодого копа, мозг которого, под впечатлением от коллекции заформалиненных эмбрионов, приказал желудку исторгнуть содержимое завтрака наружу. Парень стоял посреди двора, поджав губы, свесив голову и уперев руки в бока — вид у него был такой, словно он высматривал что-то в земле у себя под ногами, но если обратить внимание на покрытую испариной кожу и зеленоватый цвет лица, то понимаешь, то тот до сих пор усиленно борется с тошнотой. Поддавшись необъяснимому порыву, Розе всунул Пойкерту чашку от термоса и сказал, что скоро вернется. — Вы как, в порядке? — Что? — прохрипел тот, подняв на него мутный взгляд — Да. — он судорожно глотнул воздуха. — Да, я в порядке. Простите за это недоразумение. Я повел себя непрофессионально. — Нужна вода или ещё что-нибудь? — Нет, благодарю. Мне ничего не надо. — прочистив горло. Тот избегал смотреть в его сторону, чувствуя, надо думать, стыд за то, что его, как салагу, вывернуло у всех на глазах. — Я на службе уже шесть месяцев и впервые на месте убийства. Следователь, то, что мы видели в том подвале… Оно что, всегда так?       Розе хотел сказать «нет» — это не было бы ложью, ведь то зрелище и для него самого было из ряда вон. А потом он увидел в его глазах тень того страха, который он испытал, увидев тело Коке. Бедняга. Розе присмотрелся к молодому копу. У него было открытое, наивное, простодушное лицо, какое часто можно встретить среди курсантов в полицейских академиях — из богом забытого посёлка с периферии, с горящими глазами, полный амбиций и желанием защищать общество от насильников, убийц, маньяков, людоедов и прочих душегубов, стать для него героем. Такие обычно уходили со службы первыми, не выдерживая, или бездарно умирали в случайной перестрелке во время какой-нибудь операции по взятию уличных наркодельцов или заурядном ограблении. Один из его сокурсников так и умер спустя три года после выпуска из академии от рук домушников-наркоманов — те выходили из супермаркета через черный ход, у Зика заело дробовик, и они его убили.       В их работе нет возможности расслабиться практически никогда. Трупы, даже в хорошие времена, приходится видеть чаще, чем семью, а большую часть своей жизни — проводить в мире, где нет места человечности, и общаться с существами в людском обличие, которые убивают, используя ножи, топоры, мясорубки, молотки и лопаты, отрезают жертвам головы, сдирают с них кожу, едят их, пытают, душат, насилуют, расчленяют, сжигают, растворяют в кислоте, закапывают в землю или кидают в реки, канавы и канализации, как мусор. Большинство маньяков, убийц, мучителей и педофилов вовсе не те, которых обыватели привыкли видеть в сериалах по телевизору и читать в детективных романах — это совершенно неинтересные личности, ничего из себя не представляющие, опущенные жизнью, живущие в подвалах, грязные, лживые и уродливые. Они озадачены только собственной судьбой, им не жалко своих жертв, и, что самое худшее, далеко не всех из них удается найти и привлечь к ответственности. За пятнадцать с лишним лет работы на следствие Розе много раз сталкивался с тем, что преступника признавали невиновными, хотя все косвенные улики указывали на него.       Если работа в правоохранительных органах позволила Розе узнать о себе хоть что-то новое, так это то, что он вовсе не склонен искать приключений на свою голову и был бы вполне счастлив, если бы ему никогда не пришлось испытывать страх. Но находясь на передовой, нужно приучать себя к ужасу и непредсказуемости в том смысле, что ты будешь просто вынужден день за днём сталкиваться со множеством малопривлекательных способов, которыми равнодушный мир крушит всё и всех на своем пути. В том числе и с тем, что предстало перед их глазами в нескольких футах под землей, в окружении лабораторной посуды и законсервированных младенцев. И если не набить мозоли, если не удастся очерстветь, не научится не отворачивать голову, то со службой придется попрощаться. — Почти. — Не понимаю, как их каждый день заставляют смотреть на подобное. — пробормотал полицейский. — Нет. Это мы не можем заставить себя отвести взгляд.        Солнце, которое с утра слепило в окно гостиничного номера, было закрыто облаками, черными и низкими, как дым с копотью, облака быстро бежали по небу. — Чёрт-те что. — тяжело дыша, к ним подошел Кансай, держа в руках респиратор. — Розе, — позвал его детектив. — Детектив весь дрожал, но не только от холода. — Вы уверены, что в этом убийстве замешан один и тот же человек, что и в Ирвинге?        Малейшее промедление с ответом на такой вопрос посчитали бы признаком сомнения. — Уверен. И вы нужны нам, чтобы помочь это подтвердить. Коке умер несколько часов назад. Не хочу делать шапкозакидательские прогнозы, но если мы пойдем по «горячим следам», то у нас есть шанс поймать его, пока он в Какине прежде, чем сбежит, чтобы прикончить ещё кого-нибудь из своего расстрельного списка. — Если вы правы… И мы имеем дело с тем, кого ищет Ассоциация Хантеров… То вы же понимаете, что это значит? У нас может возникнуть конфликт интересов. — Он замолчал, задержав на нём долгий, пристальный взгляд. — Я советую вам в ближайшее время связаться со своим руководством, и я в свою очередь поступлю также. Капитан Хаджиме, начальник отдела по расследованию убийств, уже в курсе дела, и едет сюда, и скорее всего он прибудет с комиссаром. — Они знают, что мы здесь? — Мы?... — и Кансай перевел взгляд Пойкерта. — Ага, вы, значит, тоже из Ассоциации? — Пойкерт Сапен, его напарник. — Детектив Мисао Кансай. Нам ждать ещё кого-то из Ассоциации или только вы? — Только мы. — Разумеется, я известил капитана Хаджиме о вас. Как только он услышал, что вы подозреваете своего убийцу, то проглотил все проклятья, которые собирался обрушить на мою голову. — на бедре у Кансая затрещала рация, и он прервался. — Из того, что вы знаете о вашем убийце, можно что-нибудь использовать?        Розе оторвался от своих мыслей и повторил про себя вопрос Кансая, перед тем как ответить: — Сперва нужно точно установить личность убитого. Нам понадобятся о нем все имеющиеся сведения. А ещё прояснить момент касательно пропавших девушек.       Небо сотрясает оглушительный удар грома, и на щеку Розе с размаху шлепается капля. — Давайте пойдем под крышу и поговорим, пока на головы не хлынуло. — Кансай махнул в сторону растянутой палатки из желтого брезента, которую установили в метрах ста, на перепаханном участке земли.       Пересекая двор, они направились к палатке. Пойкет с детективом Кансаем шли впереди. Розе шел позади, спрятав руки в карманы. На полпути Кансая останавливает Абэ, говоря с ним на кёцуго. Пока они что-то выясняли между собой, он разглядывал двор, нетерпеливо посасывая зажатую в зубах спичку. Помощник криминалиста побежал к фургону, и они снова двинулись вперёд, но сделав несколько шагов, Розе, остановившись замер. Его глаза сузились и загорелись.        Заметив, что напарник отстал, Пойкерт притормозил и окликнул его: — Эй, Розе!       Он увидел, что на лице напарника застыло странное выражение, и повернулся в ту сторону, куда направлен его взгляд — в десяти-пятнадцать метрах от того места, где стоял Розе, в землю с рассадой, были воткнуты связанные между собой бечевкой палки в виде креста. Перевернутого креста.       Розе развернулся, как солдат, выполняющий команду «кругом». Меся ботинками грязь, он подошел к кресту и остановился прямо напротив него. Он был как собака, безошибочно берущая след. Несколько бесконечных по ощущениям секунд он просто стоял и смотрел на эту зловещую, неуместную во всех смыслах деталь во дворе особняка, после чего сел на корточки и потрогал землю вокруг того места, куда была воткнута ветка. Рыхлая… Он вытащил её, поднес к глазам отломанный конец, осмотрел его со всех сторон, потрогал подушечкой пальца. Отломок не был мягким и трухлявым, скорее наоборот — плотным, серовато-бежевого цвета; дерево ещё успело сгнить, а значит самодельный крест простоял не больше пары суток.        В животе заворочался червяк чего-то очень похожего на дурное предчувствие, а если учесть все то, что они видели в подвале особняка покойного Гарланда Коке, ему было откуда взяться. Розе положил ладонь на землю, погрузил в неё пальцы. Трудней всего было найти слова для того, чтобы описать это предчувствие, и как оно сплеталось с душащей его уверенностью: под землей скрывался какой-то ужас. И еще стоял запах. Плохой запах. Гнилой.        Розе сел на колени и начал копать землю голыми руками. Почва была твердая, промерзшая, грести удавалось с трудом, и через минуту он попросил принести ему лопату. Лопату принес один из пожарных и спросил, что он делает. Не знаю, честно сказал бы Розе. Он и правда не мог сказать точно, он делает. Вдруг появляется мысль, и в голове что-то щелкает, как в электроприборе — рубильник в положении «вкл.», и ты уже не можешь остановиться.        Розе встал с колен и воткнул в землю лопату, стал копать. Дело пошло быстрее. Копы, стоявшие неподалёку, с любопытством наблюдали за следователем из Ассоциации, который взялся проводить в клумбе раскопки. — Что он делает, кто-нибудь скажет мне? — спросил Кансай, с выражением недоумения на лице, оглядываясь на Пойкерта. — Ей-богу, не знаю…       Прошло от силы минут десять, когда лопата уткнулась во что-то плотное, в какой-то плотный ком. Мышцы ныли от непривычной нагрузки. Зачерпнув лопатой землю, Розе бросил её в сторону и ощутил смрад. Его пробрало дрожью, но продолжил рыть землю. Потом снова становился. Унюхал что-то неприятное. Едва уловимый запах разложения. Ещё через минуту, Розе отпрянул, прикрыв рот и нос. — Боже, — прошептал он. — Боже.        Розе постоял в яме, наклонившись, как будто собираясь копать дальше, потом разогнулся и вылез наверх. В груди у него кололо от нехватки воздуха. Он стоял с закрытыми глазами; от напряжения у него на шее вздулись жилы, а по щекам, словно слезы, градом катился пот. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов подряд, под конец набрав в грудь как можно больше воздуха. Его одновременно охватили ужас и ликование, жгучее, словно глоток виски. — Посмотрите. — сказал он; голос у него звучал глухо.        Но полицейские лишь стояли и таращились на него с тревогой и неуверенностью на лицах. Годзо, вооружившись маленьким фонариком, осветил устроенные ими раскопки — и тут же отшатнулся, побелев, как полотно. Из него вырвалось что-то на кёцуго, Розе не понял, что, но звучало как что-то очень похожее на проклятие. Копы, стоящие неподалёку, ринулись к яме, и когда они все увидели очертания руки, залепленной грязью, у всех них на лицах отобразилось одно и то же, как будто те стали зеркальными отражениями друг друга — шок и ужас. Ужас и шок. — ТАЩИТЕ ЛОПАТЫ!        Поднялся шум. Началась суета. Из дома немедленно позвали криминалистов. Розе отошел в сторону, чтобы не мешаться. Прибежавший лейтенант, увидев наполовину разложившийся труп, схватил радио с пояса и что-то рявкнул в микрофон.       Криминалисты с ассистентами окопали тело с боков. Мало-помалу из земли выступили контуры тела. Запах разложения многократно усилился. Показалась розовая кофточка, приставшая к провалившейся груди. Потом руки. Пальцы — теперь просто косточки в грязно-серой коже — были сжаты в кулак. Потом — голова. Спутанный колтун темных волос. К тому времени, как ассистенты принялись с кропотливой тщательностью очищать тело от земли, всем уже было понятно, что откапывают женщину.        Приехала бригада из полицейских машин. Из них вышла дюжина человек в дождевиках, накинутых на форме, открыли багажники, в которых лежали лопаты. Розе курил не знали какую по счёту сигарету, глядя на самодельный крест из досок — распятие лежало на земле в том же положении, в котором был воткнут. Крест Святого Петра. Пойкерт пихнул его в бок. Розе, дернувшись, чуть не проглотил сигарету. — Это все крест, да?       Он утвердительно промычал. — Ты знал, что там будут трупы, или просто чуйка? Розе повертел кистью в воздухе — «и то и другое». — Печень, почки и поджелудочная из желудка Нольте. Это то же самое. Его жертвы. — Комок подступил к горлу. Он сейчас или выматериться, или расхохочется. — Нет, ты понял, а? Срань господня.       Не прошло и часа, как лес вокруг дома оцепили и приехал фургон кинологов со сворой натасканных на останки овчарок. Копы вместе со службой спасения разгребали почву и граблями в поисках трупов — лопаты вгрызались в холодную, мокрую землю, дождевики вились позади подобно знаменям. С оцепеневшим разумом, Розе наблюдал за всей грандиозностью зла, что скрывалась под землей.       К полудню на расстеленном брезенте лежало тринадцать трупов. Розе резко выдохнул и снова вдохнул — воздух, наполненный вонью разлагающихся покойников. Сотни раз он участвовал в процедуре эксгумации могил (и далеко не всегда эти могилы были на кладбище) поэтому ему был хорошо известен этот сладко-гнилостный запах. — Розе, послушайте. Сейчас сюда приедет комиссар Хаджиме, и вам к тому времени лучше здесь не быть. — сказал Годзо, переводя дух. Кансай оглянулся на трупные останки по всему двору, между которыми ходили криминалисты. От копания в земле лопатой он весь раскраснелся — лица, шеи, руки как при апоплектическом ударе. — Я поговорю с ним о вас. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить его отправить запрос в Министерство Юстиции, чтобы Ассоциация Хантеров получила допуск к следствию, но процесс запустится только после того, как он примет решения. — сказал детектив. — Я позвоню вам, как только введу его в курс дела… — взгляд его переместился за спину Розе, и тот простонал. — Твою мать! Только их здесь мне не хватало!        Розе обернулся и увидел микроавтобус со съемочной группой с местной телестудии, вооруженные стационарными и переносными камерами. Капитан пожарных, разъяренный суетой и яркими юпитерами телевизионщиков, выгнал их со двора и велел не приближаться к трупам. — Пошли, Пойкерт. Не хватало ещё, чтобы наши физиономии засветились в местных новостях.        Всю дорогу до центра Розе молчал, уставившись в окно. Они оба, не успев позавтракать, умирали с голоду, и в том же квартале, где стояла их гостиница, нашли какую-то забегаловку. Внутри интерьер был не то чтобы убогим, но каким-то несуразным, с претензией на азиатскую тематику: дешевые бумажные фонарики под потолком, официантки в ципао, круглые столы со стульями с обивкой из красной кожи и стойко въевшийся в воздух запах свинины в кисло-сладком соусе. Меню было на кёцуго, а позиции не имели ни слова описания, из чего вообще состоит указанное блюдо. Розе выбрал наугад нечто неопознанное под названием «Конджи».       Спустя двадцать минут официантка приносит на подносе полдюжины крошечных тарелочек и расставляет их на столе перед ним. — Это что? — спрашивает Розе, разглядывая то, что в меню обзывалось «Конджи». — Рис, бобы натто с сырым яйцом, битые огурцы и шиитаке. Это мисосиру — легкий суп на основе пасты мисо с тофу, водорослями и зеленым луком и паровой булочкой. — поясняет за блюда официантка. — А. — Розе глядит на бобы с сырым яйцом, которые выглядят, как кошачья отрыжка, а запах был хуже, чем от грязных носков, забытых месяц назад под кроватью. — Гм… Всё это выглядит здорово, правда, но вы не могли бы принести мне бифштекс с картошкой, кусок какого-нибудь пирога и кувшин кофе? Если будет вишневый, я расцелую ваши руки.        Официантка хлопает глазами. Розе вздыхает. — Пойкерт, подсоби, будь другом.       С помощью напарника, который знал кёцуго не хуже родного реймера, спустя минуту девушка мчится на кухню просить повара приготовить привередливому иностранцу то, что он просит.        Лиза всегда удивлялась его непрошибаемому аппетиту — что бы ему не приходилось видеть на месте преступления или в морге, ничто не могло его отбить. Если он хотел есть, то ел, даже если за несколько минут до того, как сесть за стол, трогал расчлененный труп. — Что будем делать дальше? — Мне кажется, он взорвал дом не только для того, чтобы замести следы, но и привлечь внимание полиции.        Пойкерт прекратил жевать угря и посмотрел на него с вопросительным выражением. — Ты сам подумай. Если бы он преследовал одно желание — убить Коке — и не хотел, чтобы его поймали, есть множество способов, как избавиться от улик без лишнего шума. Зачем взрывать дом? Это чересчур во всех отношениях. К тому же, Коке живёт один, следовательно его бы хватились лишь через несколько дней из-за того что тот не явился на работу. И то не факт, что его обнаружили бы сразу — как показывает практика, сначала пропавшему обрывают телефоны, и только потом стучатся в его дверь. — рассуждал Розе. — Такое впечатление, что наш парень заставил дом взлететь на воздух, чтобы ускорить ход событий. От того времени, когда соседи на той стороне озера заметили дым и вызвали пожарных до звонка в участок и обнаружения трупа прошло плюс-минус двенадцать часов — практически молниеносно, учитывая, сколько времени, бывает, у нас уходит на то, чтобы обнаружить труп. — А Нольте? — Что — Нольте? — Я имею ввиду, если предположить, что ты прав, то шоу по мотивам Библии в Ирвинге не могло быть устроено Мясником с той же целью? Вдруг оно было не для Гёней Рёдан?       Розе призадумался. — По правде говоря, у меня пока нет ни одного предположения, зачем ему была демонстрация смерти Нольте для них…. Но должно же быть какое-то объяснение. Почему Мясник всё сделал именно так, как сделал. Почему преследовал Финкса из Лиллесанда. Уж точно не только для того, чтобы тот поглазел на чучело Куроро. Мясник хотел, чтобы Финкс увидел Нольте, но это что-то за этим есть. Я уверен. Так что… — они обменялись многозначительными взглядами. — Возможно, ты прав.        Официантка принесла ему рубленый бифштекс в кляре с жареным картофелем и кукурузным хлебом. Он съел всё, запив кружкой чёрного кофе, после чего они отправились в отель. После пяти детектив Кансай позвонил ему и сообщил, что труп был опознан. Убитым был Гарланд Коке. Тело опознал его коллега, который работал вместе с ним в Клинике репродуктивной медицины «Айсава». — Ну, что нашел? — оперевшись руками об стол, спросил Розе у Пойкерта, сидевшему за ноутбуком, поглощавшему мармеладных мишек «Харибо». — Профессор Гарланд Коке, пятьдесят один год, член Национальной академии наук в Какине, известный специалист в области репродуктивной медицины со стажем работы более двадцати пяти лет. Так-так… Закончил Университет Рийокан, в тридцать лет получил докторскую степень, преподавал в своей же альма-матер генетику и биоинженерию, проводил исследования в Институте геномики при Университете Миволл. Работает в Айсава… Дальше куча научных статей, монографий и патентов. Умный был мужик. Судимостей я не нашел. Не женат, детей нет.       Розе смотрел на сайте клиники фото мужчины. Короткие седые волосы, темно-карие, блестящие глаза за стеклами очков в черной оправе. Одет белый халат на выглаженную рубашку, стетоскоп с золотым колоколом перекинут через шею. Убийца-извращенец, которому прекрасно удавалось выглядеть нормальным… пока кто-то не находит мертвых младенцев у него в подвале и останки трупов на заднем дворе. — А что по его прошлому? Где родился, какую школу закончил? — Ничего нет… Нет, постой.       Пока тот погружался в раскопки в бездонные глубины поисковой базы, Розе, усевшись рядом, следил за тем, как одна за другой на экране появляются вкладки. Прошел где-то час, и за все это время с лица Пойкерта не сходило напряженное выражение. Откапывать о ком-то информацию целый час для него было чем-то из ряда вон — всё равно что хирург, который сутки вскрывает карбункул на пальце. — Ничего не нашел? — Говоришь так, будто этого и ждал. — Нет, хотел убедиться. — Розе сел рядом на стул. — Коке из Метеора, и поэтому ты на него ничего не нашел. — И ты сделал это заключение только потому, что я ничего на него не нарыл. — в голосе напарник слышался неприкрытый скепсис. — Чтобы быть в чем-то уверенным, нужны доказательства, но если ты остался с пустыми руками, то это уже о чем-то говорит. — Братан, мне лестно, что ты высоко оцениваешь мои способности, но то, что я не сумел восполнить пробелы в его детской биографии еще ни о чем не говорит. Или ты просто хочешь, чтобы Коке был из Метеора? — Позвони Каточа, отправь ему вводные данные, пусть он проверит, если ты считаешь, что сделал все что мог. Но мне слабо вериться, что ты, который способен влезть в правительственный сервер «Большой пятерки» и не оставить следов, не нашел в какую начальную школу ходил какой-то профессор.        Отхлебнув из банки «Саппоро», Пойкерт поставил банку на стол, задержал на нём взгляд, а потом со вздохом принялся за работу.        Розе был уверен, что не ошибся — он доверял своей интуиции — но на этот раз чутье его подвело. — Смею тебя огорчить, — Пойкерт развернул к нему экран ноутбука, — Гарланд Коке родился в городе Готемба, Циндэ. О родителях ничего неизвестно, но есть запись в регистрационной базе университета Рийокан, где он указал при поступлении адрес места жительства, и тот совпадает с пансионом семейного воспитания. Он не из Метеора, а самый обычный детдомовец.

***

      После бессонной ночи в шесть утра в здании генеральной прокуроры Какина у него состоялась встреча-телеконференция с заместителем прокурора, с людьми из Департамента юстиции из Отдела уголовных расследований и из Госдепа, уполномоченного по международному сотрудничеству, и помощником главы королевской администрации. Все прошло неплохо, но после неё он вышел на улицу с гудящей головой, вызывал такси и поехал в участок.        Комната для совещаний в полицейском участке округа Датокобе офис хиреющего комьюнити-банка: голые стены, выкрашенные в белый цвет, серый ковролин, стулья из алюминия и с сидениями из кожзама и запах пережаренного кофе. Услужливый молодой человек с аккуратной прической, выдав ему пропуск, провёл его в комнату. Начальник убойного отдела, капитан Таян Хаджиме, уже стоял у дверей вместе с Кансаем в костюме из шелка-сырца, ожидая, пока соберутся все двадцать детективов.        Преступление такого толка — неслыханное дело; многим хотелось хотя бы краем глаза глянуть на фотоотчеты с места убийства из дома Коке. После короткой беседы с Хаджиме и Кансаем Розе пристроился в заднем ряду заполняющегося помещения и вставил в ухо синхронный переводчик с кёцуго на всеобщий. Большинству детективов было немного за тридцать, все они самоуверенные и амбициозные. Несколько из них, замечая его, кивали, но подавляющее большинство делали вид, что его нет в комнате и отнюдь не излучали дружелюбия. Розе мгновенно и очень остро ощутил себя врагом — из-за напряженных отношений Какина с «Большой Пятеркой», многие в этом зале недолюбливают хантеров и с подозрением относятся к Ассоциации. Это настроение не выражалось открыто, но ясно было, что его разделяют почти все.       Розе был в курсе, что отнюдь не вся следственная группа хочет видеть его — так было всегда. В любом крупном расследовании, куда приглашали для консультации следователей из федеральных органов, Международной полиции и Ассоциации хантеров, им приходилось сталкиваться с недоверием и плохо скрываемой неприязнью. Чтобы завоевать их расположение, приходилось изрядно постараться, убеждая, что он знает, какую серьезную, профессиональную работу они проделали, и в то же время внушить скептикам, что он пришел, чтобы помочь. Пятнадцать лет назад он был простым копом в Йоркшине, то сам их недолюбливал — они все ему казались вылощенными офисными карьеристами, которые ни разу не нюхали пороху и понятие не имели, какого рисковать собой.       Как странно управляет жизнью судьба. Он никогда не стремился к карьерным вершинам. Его родители не были великими мечтателями, они не видели в своем чаде будущего президента, профессионального спортсмена или управляющего банком — его прагматичные мать с отцом прочили ему карьеру средней руки клерка, более или менее зарабатывающего на жизнь. Если бы не случившееся в Йоркшине, то его можно было бы назвать человеком, который к своему возрасту добился успеха. Имея семью, он просыпался по утрам и первым делом думал о том, как ему получить повышение и зарабатывать больше, чтобы дать жене и сыну все лучшее, обеспечить им стабильную и комфортную жизнь без тревог о финансах и о будущем. Ему хотелось быть одним из тех успешных, уверенных в себе мужчин, которые ездят на работу в дорогих костюмах, чьи пахнущие дорогими духами красавицы-жены, если и ходят на работу, то для собственного удовольствия и в любой момент, когда им надоест, могли стать домохозяйками в своих больших особняках с бассейном на заднем дворе, чтобы ходить на пилатес, в спа-салоны, занятия в кружок керамики с подружками после шоппинга и обеда в ресторане, а их дети учатся в элитных частных школах, где каждое лето преподаватели организуют выездные программы по изучению реймер в Иль-де-Конте и летние стажировки в международных компаниях.       Теперь же заработок и карьерная лестница интересовали его примерно столько же, сколько Бога, богатого милостью по Своей великой любви, интересует, о чем просят его люди.        Розе услышал, как сидящий впереди него младший детектив наклонился к другому и сказал вполголоса: — Не понимаю, для чего мы тут все торчим. Я уверен, почти все, кто здесь сидят, только рады тому, что этого маньяка укокошили. Наши парни вели несколько дел по похищениям тех, кого нашли у него во дворе. Говорят, псих ставил над ними какие-то эксперименты в своем подвале. А мы ещё должны искать его убийцу. По-моему, это какой-то идиотизм. — Если б я его встретил, то пожал бы ему руку. Ну и дал бы год условного, чтоб больше не хулиганил.       И оба смеются. Розе, поморщившись, перевел взгляд на трибуну, где детектив Кансай просил тишины. «Итак, начнем. Потише там, сзади, когда начальник говорит!». Капитан с начальником прессслужбы полицейского управления заняли места отдельно, на раскладных стульях, положив на колени отчеты.        Собрание длилось около получаса. Детектив Кансай в подробностях изложил текущие результаты следствия, после чего дал слово криминалистам, судмедэксперту, пока не дошла очередь до него. Розе предпочел бы общаться с детективом наедине. Говорить перед всеми ему не хотелось. Но он все-таки подошел к трибуне. Весь взъерошенный, он мало походил на следователя. Он больше смахивал на нотариуса, явившегося в выходном костюме в суд.       Накануне вечером, связавшись с Мизайстомом, с Бинсом и главой отдела международного сотрудничества Ассоциации, Розе получил инструкции, какой линии поведения придерживаться с управляющими кругами правоохранительных органов Какина, что ему говорить, а чего не говорить. После продолжительного спора они пришли к соглашению, что упоминание Гёней Рёдан в контексте связи с убийцей подстегнет полицию к более тесному сотрудничеству, а также подчеркнет серьёзность ситуации и привлечет больше содействия с их стороны.       При упоминании Гёней Рёдан уши детективов, что называется, встали торчком, но оно не вызывало того ажиотажа, который он обычно встречал. В Какине, конечно же, слышали о Труппе Теней (найдите место, где о них хоть кто-то хоть раз в жизни не слышал), однако их дурная слава доносилась до сюда отголосками — за все время существования организации Куроро Люцифер со своими друзьями не оставляли заметных следов в Северной Азии. Или же оставляли так, что никто не связывал преступления именно с ними. — Я коротко, — начал он, — Мы имеем дело с человеком, предположительно мужчина возрастом от двадцати восьми до сорока пяти лет. Знаю, диапазон широкий, но пока имеющиеся данные не позволяют нам его сузить, как и определить его национальность. У нас нет его портрета, но есть фигура — камеры видеонаблюдения в Ирвинге засекла его на месте преступления. Рост меньше шести футов, скорее пять футов и четыре-пять дюймов, не слишком крупный, худощавый, и у него сороковой размер — ноги, не одежды. Он обладает довольно примечательными навыками, такими как вязание эшафотных узлов, обращение с холодным и метательным оружием и познаниями в анатомии, это есть в ваших отчетах. Вряд ли мы имеем дело с бывшим пациентом психбольницы или кем-то, кто привлекался за насильственные действия. Скорее всего, у него вообще нет судимостей. Сложно сказать, кто он по профессии, но его специфические навыки, хладнокровие и расчетливость в преступлениях говорят в пользу военного прошлого, вполне допускаю, что он ветеран какого-нибудь особого подразделения, военно-морская пехота или спецназ. Не отрицаю, что он может иметь какое-то отношение к организованной преступности, и я бы попросил вас иметь это ввиду, если подобные характеристики всплывали в делах, которые вы вели. Мы не считаем, что он как-то связан с жертвами убитых Йохаима Нольте и Гарланда Коке, но между убитыми и Гёней Рёдан, как нам кажется, есть связь. Между Нольте и Рёданом точно, это подтверждает видеозапись с камеры из его шалле в Лиллесанде. Сейчас наша главная задача найти следы убийцы в Тансене по камерам наблюдения на дорогах, сведениях о рейсах из штата Толан с шестого по девятое апреля определенных с помощью той информации, что у нас есть. Вот, собственно, и все.       Розе посмотрел на них в надежде, что те поняли, что с ними можно работать как надо — одной командой. Высокий детектив с переднего ряда поднял руку и сразу же спросил: — Почему по девятое, если убийство произошло десятого? — Потому что ему нужно было время на планирование и подготовку. Крайне маловероятно, что он успел бы все это за несколько часов. Я хочу остановить это безумие, поэтому мне нужен полный доступ к делу. Мы готовы предоставить вам все имеющиеся материалы по делу Йохаима Нольте, чтобы вы смогли с ними ознакомиться. Если у вас появятся какие-то вопросы, догадки или вы обнаружите зацепки, то я готов их выслушать в любое время. Убийство Гарланда Коке позволило раскрыть тринадцать случаев похищения женщин, но я бы хотел отметить, что это вовсе не делает его героем и ни в коем случае не заслуга, потому что он также совершил чудовищное в своей жестокости преступление — я говорю чудовищное исходя из того, как именно был убит Коке. Надеюсь, никто из вас не считает, что его поступок заслуживает одобрения. Этот человек не более чем кровожадный палач, который преследует лишь собственные интересы и цели. Если бы он желал правосудия, то донес бы на него вам, тем, кто действительно защищает людей и имеет представление о черте, которую нельзя переходить, иначе мы все будем не лучше зверей.       Сев на место, Розе почувствовал, как от напряжения дрожат мышцы ног. Когда он шел, все провожали его взглядами.       После собрания Розе проследовал за детективом Кансаем в соседнее здание, где находилось бюро судебно-медицинской экспертизы и отдел криминалистической службы.       Отдел был небольшим, люди в лабораторных боксах работали спокойно и несуетливо. Розе зашёл в кабинет, заваленный под завязку коробками с вещественными доказательствами, которые занимали каждый свободный угол. — Это все, что вынесли из подвала Коке? — Почти все. Криминалисты уже работают с ними, но нам ещё предстоит много работы. Я бы даже сказал, уйма. — Розе подошел к пробковой доске с развешанными фотографиями с места преступления. Эксперты из полицейского управления Тансена знали свое дело. Они все замерили, сфотографировали, исследовали каждый сантиметр. — Система видеонаблюдения и сигнализации были уничтожены во время взрыва. — Оставил место преступления, но избавился от улик. А жесткий диск?       Кансай показал ему пакет с расплавленным куском пластика — то, что осталось от жесткого диска. — Ну чёрт побери! — Иначе не скажешь. О, Такехико-сан. — в кабинет вошел опрятный молодой мужчина в рабочей одежде. — Розе, познакомьтесь, это наш криминалист по волокнам. Он изучал петлю с шеи Нольте. — Хай. Доброе утро, следователь Паскаль, — вместо того, чтобы предложить рукопожатие, тот низко поклонился ему. — Ода Такехико. Рад нашей встрече. — И… я. Благодарю. — смутившись, ответил Розе и согнул поясницу в поклоне, быть может, не столь глубоком, но, вроде он никого этим не оскорбил. — Расскажите, что вы обнаружили. — Пройдемте со мной.        Криминалист привел его в бокс с ярким освещением, где напрочь отсутствовало движение воздуха. Петля с шеи Коке лежала в отсеке под пластиковой крышкой. Такехико надел пару стерильных перчаток, стряхнув излишки талька, открыл крышку. — Веревка из натурального текстильного волокна, трёхпрядная, с правой канатной свивкой. Я сравнил её с теми фотографиями петли с шеи убитого в Ирвинге, которые вы предоставили. По снимкам сложно дать качественную экспертную оценку, но есть сходства и немало. Единственное явное различие по внешним признакам, которое я нашел — признаки варки. Волокна веревки, из которой сделана петля для второй жертвы, деградированы. Перед тем, как использовать, её сварили и высушили внатяг. А ещё, — криминалист взял кусок рисовой бумаги, обернул ей веревку и поднял её, показав пятна, — Масло. — Не совсем понимаю… — В случаях самоубийства путем повешения или удавления, веревки из джута встречаются чаще, чем из других материалов, так как он имеет ряд преимуществ: прочность, износостойкость, надежность и высокая грузоподъемность. Но сваренные веревки мы видим гораздо реже, и это преступления на сексуальной почве — муж задушил жену или любовницу, или убийство по неосторожности путем эротической асфиксии. — Чего-чего? Какая асфиксия? — Это такая форма сексуальной активности, связанная с использованием средств, ограничивающих доступ кислорода в лёгкие для усиления сексуальных ощущений. Другими словами, удушение для достижения более яркого оргазма. Я хочу сказать, что сваренные веревки из джута чаще всего используются во время полового акта для связывания рук или ног партнера, игр с удушьем или практики шибари. Из-за варки и умасливания жесткие волокна джута становятся мягкими, и сексуальный партнер при использовании веревки получает меньше дискомфорта. — То есть, хотите сказать, веревка для Коке больше подходит для сексуальных игр, чем для повешения? — В общем и целом, к этому я и вел. Использовать сваренную веревку из джута для насильственных целей, как бы выразиться… непрактично. — Понятно… — тянет Розе. Что ему было понятно? Ничего не понятно. Розе пришел к выводу, что полученная информация требовала более тщательного осмысления, и временно отложил её на полку. — Прошу прощения, я немного сбит с толку. — Понимаю ваше смятение. Все это весьма необычно. — Веревку можно же сварить и дома, верно? Необязательно ее покупать? — Конечно, тут нет ничего сложного. В интернете полно инструкций, как это сделать в домашних условиях. — Тогда искать покупателя бессмысленно. — хмыкнул Розе. — В принципе, я не вижу причин для того, чтобы не попробовать отследить покупку веревки в магазинах в Тансене и в его окрестностях. Возьмем промежуток с шестого по десятое апреля. Вряд ли за эти дни были проданы сотни веревок. — Сына Сэма ведь арестовали благодаря чеку за парковку тачки. — заметил Такехико, постукивая дужками очков по зубам. — Во времена Сына Сэма еще не было интернет-магазинов с анонимной доставкой. Вы просто зря потратите время и ресурсы на поиски. Тем более раз сварить веревку можно и дома — большинство людей, планирующих убийство, не будут подставляться, покупая её в магазине. А что с крестом? — спросил Розе, когда они покинули бокс. — У вас получилось определить, когда его поставили? — Не более суток. Степень влажности древесных волокон говорит, что крест простоял несколько часов, а земля под ним была рыхлой. У вас есть мысли, почему он был перевернут? Он что, сатанист?       Розе издал рассеянный, отрывистый смешок. — Крест Святого Петра не символ поклонения Дьяволу, а смирения и мученичества. Согласно Евангелие, апостол Петр попросил распять его на кресте головой вниз, потому что считал себя недостойным умереть смертью Христа. Некоторые полагают, что это связано с тем, что в ночь ареста Иисуса Петр проявил слабость и, боясь навлечь на себя гонения, трижды отрёкся от Него. Сатанинская теория появилась намного позже. Если говорить в контексте преступления, то наш убийца оставил подсказку подобно той, что органы в желудке Йохаима Нольте.        Криминалист с Кансаем переглянулись. Розе не нужно было забираться к ним в голову, чтобы понять, о чем они оба подумали: «Зачем?».       «Поверьте, я бы хотел ответить на ваш вопрос». — Я могу поговорить с судмедэкспертом? — Прозекторская в пристройке. Я вас провожу.        Окружной морг бюро судебно-медицинского бюро Датокобэ присоединен к зданию небольшим тамбуром с воздушным шлюзом и широкими двойными дверями с обоих концов, чтобы обеспечить удобный доступ мертвым. В секционном помещении стояли шесть столов из нержавеющей стали для проведения аутопсии, каждый из которых был оснащен собственной раковиной и приборным столом. На каждом из них них лежали тела, накрытые простынями. Розе ещё на подступах услышал шум вентиляции, работающей на полную мощь, а также звякание инструментов, которые после использования сбрасывали в металлический кювет. Когда он зашёл, возле одного из трупов работали судмедэксперт с ассистентом, делая какую-то особенно тонкую работу и даже не подняли глаз.        Несмотря на вчерашний момент с петлей, Ивасаки встретил его довольно приветливо, и сразу — Некоторые так долго лежали в земле, что тела частично подверглись разложению — криминалистам пришлось вытаскивать их кусками. — Как он их убивал? — Трое умерли от естественных причин — заражение крови, пневмония, одна ушла из жизни на своих условиях — вскрыла себе вены. Орудие самоубийства какой-то металлический предмет из оцинкованной стали, её следы мы нашли в ранах, вероятно повредила руку об водосточную трубу. Остальные десять точно умерли насильственной смертью, но нужно по-крайней мере от десяти до двадцати суток, чтобы провести судмедэкспертизу всех тел для установления точной причины. Чтобы составить предварительный осмотр всех тел, мы с коллегами ночевали сегодня в бюро. — Жертв опознали? — Почти всех. — Ивасаки подхватил со стола скоросшиватель, протянул ему. — Молодые девушки от двадцати до тридцати лет, каждая была в базе данных с пометкой о пропаже без вести или похищении. Самая ранняя, Ай Сидзаку, пропала почти пять лет назад, трупа нет, ни одного подозреваемого. Спустя три года большая часть из следователей, кто занимался её делом решили, что Сидзаку стала жертвой трафикинга. В то время был всплеск преступлений по вектору торговли людьми. Последняя, Эрика Осима, исчезла три месяца назад — двадцать третьего декабря прошлого года вышла из дома и с того дня перестала выходить на связь. — Все эти девушки связаны? — Сейчас собираем как можно больше данных, связываемся с родственниками, чтобы они сообщили больше информации. — Вы осмотрели всех? — Успели только пять, обозначили ключевые факты, но заключения о вскрытии пока не готовы. — отозвался Ивасаки. — Могу я задать вопрос?       Судмедэксперт кивнул. — У кого из них есть следы изнасилования?       Пауза — меньше секунды, — прежде чем он ответил, глядя на него поверх очков: — У тех, что мы осмотрели — да. Мы нашли следы сексуального насилия у всех, кто ещё не успел подвергнуться стадии продвинутого распада, когда мягкие ткани превращаются в жидкость, а оставшиеся кожа и соединительные ткани иссыхают.       Прошипел воздушный шлюз, и в дверях появился худощавый человек в хирургическом костюме небесно-голубого цвета — санитар. — Блять! — Прошу прощения, господин Паскаль, но вы не могли бы не выражаться в морге? — отозвался Окадза, насупившись и глянув на него так, будто он отпустил сальную шутку о его мамаше. — Прошу прощения, разумеется, это было неуместно. У меня грязный рот. — Во время работы у нас у всех рот пачкается, но всё-таки выбирайте выражения. — Таян подкатил столик со стерильным набором инструментов, предложил ему перчатки. — Лучше не касаться голыми руками.       Розе не знал, как будет реагировать на то, что увидит. Ему не хотелось, чтобы на него был постоянно направлен посторонний взгляд, поэтому он встал сбоку, набрал в легкие побольше воздуха, выдохнул и повернулся к мертвому телу на столе.        Это никогда не станет легче или проще.       Он глядел на труп с отверстием в виске от пули, чье тело от шеи до пят было прикрыто простыней, чистый, отмытый от перегноя, земли и тварей, что в ней копошатся. Тело пролежало в ней не больше месяца, пока что не опознанное, и на бирке, прицепленной к большому пальцу стопы, соответсвующая метка. Откинув простынь, Розе прошелся по нему взглядом сверху вниз и заметил рубец на животе от кесарева сечения. На руках и ногах было множество ушибов, ран, ссадин и синяков, которые было трудно отличить от трупных пятен. Он вспомнил о том объявлении на сайте, о пропавшей Эрике Осима.       «Если вы видели пропавшую, просим позвонить по одному из указанному номеру или написать на почту или сообщить в Национальный центр пропавших без вести. Вознаграждение от семьи Эрики за достоверную информацию о местонахождении или обстоятельствах пропажи, способствующих обнаружению — 1 000 000 дзени».       Да никто не позвонит им по поводу Эрики Осима — живой. Её мужу или её родителям позвонят из полиции, чтобы сообщить, что она мертва. Или придут к ним в дом, чтобы сообщить, что обнаружили труп их дочери. И её текущий возраст остановился на двадцати двух годах на веки вечные, словно разбитые наручные часы, которые показывают одно и то же время двадцать четыре часа в сутки. Розе подумал о её родителях, которые месяцами ждали и надеялись, что их дочь вернется домой, расклеивали листовки по городу с её фотографией и просьбой позвонить по такому-то номеру телефона и сообщить информацию за вознаграждение, представил, как они обвивают порог полицейского участка в ожидании новостей, полные безумного страха и отчаяния. Они отчаянно молятся, что их дочь все ещё жива, что её даже, может быть, похитили, в то же время отвергая любую мысль о её страданиях, о том, что с ней делает похититель. Они все надеются на что угодно, лишь бы увидеть её живой, а не замученной, убитой и закопанной на заднем дворе в саженцах садовых фиалок, как компост.        Розе отвернулся. Все они научены абстрагироваться от собственных эмоций и смотреть на жертв, как на материал, оставив свои переживания за пределами рабочего места. Но вопреки всеобщему мнению, в их профессии сострадание вовсе не считается недостатком — нельзя быть полностью чёрствым и хладнокровным, потому как сочувствие жертвам помогает сохранять человечность. — Я хочу посмотреть на Коке.       Судмедэксперт снимает закрывавшую секционный стол простынь.       Розе подходит к Коке, давя в себе отвращение, и увидел все сразу как единый, целостный образ, которому предстояло оставаться с ней на протяжении всей ее жизни. Труп лежал не на боку, а на спине, как обычно при вскрытии, в озерце собственного отражения, в этой обители гнетущего порядка. Стрелы пробили голову прямо над переносицей и горло насквозь — если перевернуть труп, то можно было увидеть выходное отверстие: во время выстрела наконечник вышел со стороны затылка в засохшей крови и прилипших кусочках мозгов и прямо под его ямкой. Голова покойника была запрокинута, лежа на подставке, из-за чего казалось, что его открытые глаза в последние мгновения жизни словно пытались рассмотреть, что это за палка там, сзади, принесшая ему смерть… — Собственно, сами видите, от чего наступила смерть. Стрела вонзилась прямо в сонную артерию. Пробила её насквозь. Это был первый выстрел — тот, что в голову, случился где-то спустя тридцать секунд.       Тридцать секунд. Этого времени недостаточно для того, чтобы захлебнуться кровью, но достаточно, чтобы осознать, что умираешь. Хотя, вероятно, к тому времени тот уже знал, что ему конец. Розе представил, как Коке зажимает пробитое горло ладонью и кровь, пульсируя, струится между его пальцами. В это время время Мясник стоит рядом, за пределами досягаемости, с арбалетом в руках, разглядывая дело рук своих. Какое выражение у него на лице при виде проделанной работы? Мина, скорченная в брезгливости? Холодное удовлетворение от сделанной работы? Исступлённая услада? Розе представил, как Мясник сидит на коленях перед трупом Коке, слизывая его кровь со своих ладоней. Скорее всего, ничего он не слизывал — это делал маньяк, охотившийся на подростков, которого они с напарником поймали, когда он еще работал в убойном отделе в полиции Йоркшина.        Чувствуя в висках пульсацию мигрени, Розе переместил взгляд от стрел к странгуляционной борозде, оплетающей шею — вдавленный полосовидный участок кожи с плотным дном. Он пытается интерпретировать эти подсказки, как врач, оценивающий симптомы, чтобы поставить диагноз — также как и на теле Нольте, Розе искал любые подсказки, которые помогли бы ему связать убийства. На стуле рядом с секционным столом он замечает протокол вскрытия. — Я могу взглянуть? — Пожалуйста, но имейте ввиду, он ещё не закончен.        Ивасаки передает ему стопку листов. Розе слышал свой голос, читающий заключение судмедэксперта, хотя он никогда не читал этого вслух: «…следы кала оставлены на… на икре правой ноги следы крови. Резаная рана длинной восемнадцать миллиметров в области верхней глазничной щели». — Внутри вы ничего не нашли? Я имею ввиду, в желудке. — Кроме остатков непереваренного риса с рыбой? Пока что нет.       Конечно, вопрос был глупый, ведь все уличающие Коке улики были у них на виду. — Как он умирал? — Розе бросил взгляд на горло. — Последовательно. — Странгуляционная борозда наиболее выражена на стороне, противоположной узлу; она имеет косовосходящее направление, а её ветви сходятся под углом. Это означает, что его не удавили, а именно вешали, при повешании борозда равномерная и в передней части шеи проходит ниже щитовидного хряща, а здесь выше. В петле он был несколько минут. Смерть, как вы сами можете догадаться, наступила не от повешения — есть признаки асфиксии, точечных кровоизлияний в мягкие ткани и повреждения сосудистого пучка шеи, но позвонки целые… Это, разумеется, работа криминалистов, но хотите знать моё мнение? — Конечно, я весь во внимании.       Розе всегда старался прислушиваться к тому, что говорят коллеги. Следователям постоянно приходится на основе разрозненных и внешне не связанных между собой улик строить цельный нарратив. Задача криминалистов и судмедэкспертов — дать направление следствию для того, чтобы они отсекли работу по неперспективным версиям. — У меня сложилось впечатление, что он его подвесил, чтобы удобнее было выстрелить. Промежуток между появлением первых признаков асфиксии и выстрелом в горло слишком короткий — вероятно, пока он висел в петле, тот пустил стрелу ему в горло, и затем в голову. Исиба-сан, наш эксперт по метательному оружию, осмотрел раны и сделал вывод, что выстрел произошел с расстояния от пяти до семи метров и угол, под которым стрела вонзилась в горло, говорит о том, что положение тела в тот момент должно было быть вертикальным. А вот выстрел в голову, в свою очередь, произошел с более близкого расстояния, не более метра — убийца стоял к нему практически вплотную. Стенки в глубине раны и характер повреждения краев указывают на то, что траектория движения стрелы была не по прямой, а вниз. — То есть, во время выстрела его арбалет был под наклоном. — По мнению Исибы-сана, — кивнул Ивасаки. Его кожа отдавала желтизной, а белки глаз, напротив, были белыми, как яйца, сваренные вкрутую. — Выходит, — Розе отошел на несколько шагов назад и поднял руки, будто собирался выстрелить из воображаемого арбалета. — Мясник продел голову Коке в петлю, подвесил его на штанге, после чего он отошел и выстрелил ему в горло. Потом, — Розе приблизился к Ивасаки. — он срезал веревку, Коке упал на пол, и тот, выстрелив ему в голову, забрал стрелы и ушел. — Примерно так. — Зачем надо было срезать веревку? Почему нельзя было выстрелить в горло и в голову, когда Коке был повешен?        Ивасаки пожал плечами. — Мы можем воссоздать замысел убийцы и даже попробовать залезть к нему в голову, но не все его побуждения доступны для нашего понимания. Я читал дело Йохаима Нольте, следователь, и должен признать, что вы проделали впечатляющую работу в составлении психологического портрета преступника на заключение о вскрытии и месте преступления. — Это не целиком моя заслуга. Без помощи коллег я бы добился значительно меньшего прогресса. — ответил Розе, на что Ивасаки сдержанно улыбнулся. — Скромность — сестра таланта. — А разве не краткость?        Судмедэксперт поднял бровь. — Не слишком вежливо в вашей стороны поправлять людей во время реверанса в вашу сторону. Научитесь принимать комплименты, господин Паскаль. — усмехнувшись, Розе спросил: — А точно арбалет? — По ране можно определить скорость движения стрелы, следователь. У лучной стрелы примерно до ста метров в секунду, арбалетная может достигать скоростей до ста пятидесяти. Если бы оба выстрела были сделаны под углом, то определить было бы сложнее из-за того что стрела теряет скорость при подъёме и из-за сопротивления воздуха, но рана в голове говорит в пользу арбалета. Но вам лучше получить консультацию Исибы-сана для более компетентных разъяснений. — Разумеется, но я вам премного благодарен, вы очень хорошо все понимаете. — Кансай-сан упомянул, что в предыдущем убийстве вы заметили сходство с библейским сюжетом, в частности с самоубийством Иуды, и высказали предположение, что следующие убийства будут иметь некоторые отсылки на христианский первоисточник. С вашего позволения.        Ивасаки ушел в соседнюю комнату, и вернулся оттуда с аккуратно сложенным листом, протянул ему. — В разных источниках версии о смерти апостола Матфея разнятся. Где-то говорится, что он был заколот мечом, но из всех апостолов его кончина ближе всего к смерти Коке по аналогии. — Если представить, что он висел в петле… — Сходство есть. — Не знаю, поможет ли это вам в расследовании, но если утверждать факт, что в следующем убийстве также имеются черты сходства с обстоятельствами смерти апостолом Христа, не исключено, что он будет продолжать в том же духе. — Да, но… — Розе с силой надавил кончиками пальцев на уставшие глаза. — Видите ли, убийства Нольте и Коке отличаются не только в том, что Мясник изобразил смерть апостолов. В убийстве Нольте было больше личного. Он демонстрировал к нему презрение, и это угадывалось по тому, как он его убил. Он душил его, заставил его жрать внутренние органы своих жертв, которые тот из них вырезал, вспорол ему брюхо ножом для потрошения скота перед тем, как получил ботинком под зад и полетел вниз с петлей на шее. С Коке все более… отстраненно. Он его особо не мучал, убил быстро и чётко: сделал петлю, подвесил за штангу, выстрелил раз, второй, и просто ушел. — Зачем убийца душил первую жертву? — Мы думаем, что он хотел получить от него какую-то информацию. — И жертва сопротивлялась. — Ещё как. — А если Коке не сопротивлялся и сказал убийце то, что он хотел услышать? Решил, что если будет покладистым, то получить шанс на жизнь. На теле нет следов борьбы и сопротивления, только небольшая рана под лобной вырезкой, судя по форме, от острого предмета, скальпеля или очень острого ножа с тонким лезвием. Упомяну, что это место выхода ветви тройничного нерва, и если допустить мысль, что рана оставлена вашим убийцей, то он определенно желал причинить ему боль. Острая невралгия тройничного нерва вызывает внезапную и очень сильную боль по ходу нервного волокна, а если повредить его ножом, то боль, вероятно, была такой, что Коке хотелось оторвать себе голову, лишь бы её прекратить.       Розе, обдумывая сказанное, ответил не сразу. — Мы отмели теорию о том, что он садист, но я не могу отделаться от мысли, что в этот момент Мясник думал: «Вот, получай!». — Вот, получай, за что? За то, что вытворял с ними? — Ивасаки кивнул в сторону секционных столов. — За то, что не раскаиваешься в содеянном.       Тот помолчал и посмотрел на труп Коке. — Этот человек их, наверное, ненавидел?       Розе не ответил, но про себя подумал, что скальпирование Коке вызывало у Мясника не больше негодования, чем потрошение Нольте.        На сегодня мертвецов с него было достаточно. Сказав, что выйдет покурить, он захватил брошенное на стул пальто и вышел из участка. На улице, где стоял участок, людей было порядочно — они целеустремленно сновал по тротуару, пешеходным переходам, вытекали из подземки. В какой-то сотне метров от здания раскинулся небольшой парк. Дорожки там были затенены деревьями, осияны светом фонарей, ветер шуршал по туям, высаженными вдоль набережной вокруг пруда. Ветер влажно хлестал по лицу, в воздухе стоял запах дождя.        Розе прошел вглубь парка, сел на скамейку, положил на колени дело Йохаима Нольте дюйма в четыре толщиной. Собственный мозг казался ему неимоверно тяжелым, переполненным избытком информации: уликами, версиями, рапортами, заключениями, отчетами, доводами, соображениями. Он старался использовать подход, не принимавший вещи, как данные, а ведущие дальше лежащего на поверхности, к мелким деталям, исследованием отдельных элементов преступления и построением на этом основании более широких заключений. Когда он вёл дело, то всегда упирался именно маленькие детали, потому как, чаще всего, именно они выводили его расследование на верный путь. Он избегал строить выводы на очевидных фактах, ведь мозг сам создает окончательную форму, после чего мы уже не видим всех деталей, которые уловили поначалу. Лес, так сказать, заслоняет нам деревья. Идея заключалась в том, чтобы увидеть множество деталей до того, как те подвергались обработке, а потом, соединяя их, делать заключения. И он всё ждал, когда на него снизойдет озарение, как Владимир и Эстрагон ждут Годо, ждал, когда перспектива расширится и откатится фон, как киношный зумм, и он увидит все детали сразу как единый, целостный образ, который расставит все по своим местам.       Но озарение все не приходило.       Что он упускает? Убийства крайне похожи между собой, но у него не получалось найти некое недостающее звено. Убийство Коке позволило понять, что Гёней Рёдан в его замысле не играет главную роль — скорее, вспомогательную. Если Мясник убивает только ради собственного развлечения, для чего ему тогда эти шуточки с Библейскими отсылками? Сосредоточься на убийце. Что им движет? Чем он озабочен в первую очередь? Для чего ему нужны эти убийства? Какую роль они выполняют? О чем думать в первую очередь? И вообще, какой смысл имеет то, что он нацарапал под стулом? «Отвратительное может быть вкусным». Что он имел в виду? Розе почему-то думал, что не органы Хирокадзу и Корэда, которые Мясник затолкал Нольте в глотку. Это явно какая-то метафора. Может, суть вопроса и есть недостающий элемент? «Отвратительное» это чудовищные пристрастия его жертв? А «вкусный» — наслаждение от их удовлетворения? Нет, всё это не то, это не приведет его к побудительным причинам. Где же упущение? Стоит вернуться в особняк Коке, ещё раз все осмотреть. Поиск по свежим следам всегда приносит больше результатов… Нет, нужно думать о жертвах, о Нольте и Коке. Что между ними общего? Розе нутром чуял — в ответе на этот вопрос кроется ответ к разгадке. Надо только досконально изучить каждое убийство и как следует подумать. В конце-концов, ружье у Чехова в каком-то акте да выстрелит.       Усвоенные им в процессе жизни ценности безнадежно отставали, не успевая преградить путь ужасным мыслям и образам, нападающим на него. Рвота подступила к горлу, когда он представил, как Мясник сидит на табуретке, глядя на то, как Йохаим Нольте, задыхаясь, дергается под потолком в петле, выпучив налитые кровью глаза, а потом пинает коробку из-под алтарных свечей ему под ноги, чтобы тот не издох раньше времени; как склоняется над истекающим кровью Коке с арбалетом, кривит губы в торжестве пополам с отвращением. Такие хотят решать, жить жертве или умереть, — а если умереть, то как именно и когда. Они будут поддерживать в ней жизнь, оживлять всякий раз, как она отключится и приблизиться к смерти, стараясь причинять при этом максимум страданий, и могут делать это множество часов, дней подряд. Эти моральные уроды приучают себя чуять слабость и уязвимость: чем больше жертва будет кричать, корчится в муках и агонии, тем сильней его подпитает и возбудит. Сам он не остановится — такие не останавливаются, пока их не поймают или не убьют, или они не достигнут своей конечной цели. Они учатся на опыте и совершенствуют свои методы от убийства к убийству.        Опыт научил Розе — чем больше преступников старается сохранить свои действия в тайне или сбить со следа, тем больше он оставляет зацепок, с которыми можно работать. Но он никогда не сталкивался с тем, что убийца не просто выставляет дело своих рук на всеобщее обозрение, а оставляет зацепки, которые превращают жертву в главного героя преступления и отводят взгляд от его постановщика. Они будут идентифицировать жертв Йохаима Нольте, жертв Коке, искать связь с Гёней Рёдан, искать связь между Нольте и Коке, и на это будет уходить время, время, время, давая возможность Мяснику бросаться от жертвы к жертве, пока тот не настигнет последнюю. А Розе не сомневался, что серия прервется. Есть закономерности в выборе жертв — он выбирает не подонков с улицы, не маньяков, грабителей, насильников и не убийц, которых показывают нам по телевизору. Между ними есть некое общее звено, но на ком и когда серия прервется — неизвестно. Но последний будет точно. В каком-то смысле Розе придавало это уверенности, потому как обычно серийники не останавливаются по своей воле. Кто будет его последней жертвой? Кто-то вроде Нольте или Коке? Или же Гёней Рёдан.        Обычно. Преподаватель общей теории криминалистики в полицейской академии любил повторять одну и ту же цитату Дойла: «В необычности почти всегда ключ к разгадке тайны. Чем проще преступление, тем труднее докопаться до истины». С одной стороны, оба преступления были проще некуда — мотивы преступления лежат практически на поверхности. С другой эти же самые мотивы сбивали с толку, и они не знали, за какой из них хвататься в первую очередь. В Тансене Мясник действовал, чертовски рискуя, выкинув труп Нольте из окна на обозрение толпы на площади Маритогрет, чтобы его заметил Рёдан. Что они поняли по этому трупу? Как они оказались в Ирвинге в одно и то же время? В Тансене он расправился над Коке без лишнего шума, но привлек внимание, устроив взрыв, чтобы труп нашли в ближайшее время. Причины его желания привлекать полицию вместо того, чтобы попытаться скрыть свои деяния, не поддавались никаким вразумительным объяснениям — с точки зрение убийц, с которыми ему доводилось встречаться прежде.        Розе проводит пальцем по стрелке на брючине и косится на папку, стараясь не смотреть на фотографии, не думать о том, что скоро к ним может прибавится еще один набор снимков, когда позвонил Кандин. — Пойкер сказал мне о Коке. — прежде, чем Розе успел поздороваться, сообщил Кандин. — Он говорит, что он еще одна жертва нашего парня из Ирвинга. Это правда? — Ты когда-нибудь бывал в Какине? — Я как-то не любитель Азии. Слишком влажный климат и специфический менталитет. В школе я ходил на курсы кёцуго — западал на фансервисных мико и анимэшных девочек в матросках, а в колледже у меня даже была подружка из Циндэ. Студентка по обмену, звали Мияко, — вот так. Крошечное такое существо с писклявым голоском. Провстречались пару месяцев и разбежались… Ты к чему ты спрашиваешь? Хочешь услышать моё профессиональное мнение? — Это дело отвратно пахнет. От него на милю несет тухлятиной. Не хочу заставлять тебя тащиться в Какин, но я бы не отказался от твоей консультации. Особняк, в котором мы нашли Коке… Тебе стоит на него взглянуть. «Мясник из Плэйнфилда» бы оценил. — Классная замануха, ты знаешь, я поклонник старины Эдди. То, что мы вытащили из шалле Нольте в Лиллесанде, он бы точно оценил. Опиши хотя бы в нескольких деталях.       На то, чтобы передать то, что предстало его глазам в подвале Гарланда Коке, у Розе ушло около десяти минут — рассказал обо всем так подробно, как мог: о поруганном трупе, о репродуктивной лаборатории, выставке заспиртованных эмбрионах в шкафах, о комнате, где тот держал своих жертв, прикованных к водосточным трубам, об останках, закопанных во дворе под клумбами. За это время Кандин не проронил ни слова. Он не подошел к звонившему телефону. Только когда он закончил, тот задал ему несколько уточняющих вопросов. Потом снова замолчал на какое-то время, пока не произнес: — Розе, что такое? — В каком смысле? — Не могу понять. У тебя какой-то странный голос. В чём дело? — Минут двадцать назад я друг за другом посмотрел больше дюжины трупов в морге в разной степени разложения и я ещё не успел это переварить. Этот урод пытал и убил тринадцать женщин — это только те, кого мы нашли. Ставил над ними опыты и вырезал из них детей, когда они были беременны. Эти девочки… Одной из них было всего двадцать два. Не хочу никого обижать, но кем надо быть, чтобы работать судебным экспертом? — Ну, работа не пыльная, клиентура покладистая, без особых претензий… — Розе не ответил, поэтому Кандин вздохнул и сказал. — Слушай, ты и сам знаешь, что в нашей сфере невозможно выжить, испытывая сострадание к каждой душе — живой или мертвой.        Розе провел ладонью по лицу, наклонился, ставя локоть на колено. — Я хочу, чтобы Кейми посмотрел на богомерзкий труп Коке. Как думаешь, он пошлёт меня, если я попрошу его приехать в Какин? — Кейми-то? Он не на шутку взбесится. Я серьезно. Ты же помнишь, он не выносит работу с разъездами. Он уже капает мне на мозги, что хочет уехать из Ирвинга. Если ты скажешь, что вместо его любимого подвала в Ассоциации отправляешь его в Какин, у него зад возгорится синим пламенем, и он взлетит на реактивной тяге. — Ему надо сам знаешь что. — Позвони его почти бывшей жене и скажи, что развод отменяется. Лично мне достаточно траходрома на работе. — предлагает Кандин со смехом. — Ты смеешься? Ни за что. Ева меня на дух не переносит. Это ведь я подкидывал ему трупы, с которыми он проводил большую часть времени их брака, так что давай-ка сам. Попади я в огонь, она отказалась бы на меня помочиться, чтобы потушить.        Кандин хохочет, хотя эти невесть откуда взявшиеся сальные шуточки не в его духе. Обычно ему все говорят: «Ты слишком серьезный, Розе, ты слишком напряженный, ты чересчур много рассуждаешь, ты чересчур много анализируешь, ты все время общаешься с полицейскими, время от времени ты должен видеть и нормальных людей». У него были попытки завести приятелей не из профессиональных кругов, но все они заканчивались провалом. На семейных сборищах, куда его раньше таскали с собой то сестра, то Дитер, то Кандин, он вечно был как не в своей тарелке. Он не был весельчаком, «своим в доску», не умел расслабляться, терялся в незнакомых компаниях и с трудом мог поддержать обычные разговоры, которые велись между мужчинами его возраста: о машинах, о ремонте, бейсбольных командах, ведущих в нынешнем сезоне, акциях и ипотечных кредитах с плавающей ставкой, отпусках в Берналийо, Салеме и Глэмгазлэнде, охотничьих ружьях, рыбалке в Шайло, клюшках для гольфа. Они поливали грязью своих начальников, жаловались на жен, отпускали скабрезные шуточки про секретарш. Лет пять назад у него еще получалось заставить себя стиснуть зубы покрепче и прикинуться за своего, влиться в это сплоченное мужское стадо. Теперь кроме работы его больше ни на что не хватало исчезло всякое желание. — Я попробую договориться и отправить Коке в Ассоциацию, но с местной бюрократией шансы на это невелики. — Понимаю. Попробуй уговорить с Кейми, вдруг смилостивится. — пауза. — В чём дело? — Я вот что думаю… Осквернение трупа. Коке, как и Нольте, сначала убили, а потом разделали. Если бы мотив был из личных побуждений, к примеру, месть, то убийца бы замучал его, и только потом убил, но почти все повреждения на них были нанесены либо за несколько минут до смерти, либо посмертно. Следы насилия были нанесены с какой-то целью. Ему нужно было что-то от них получить, вероятнее всего информацию. Я думаю, убийца пришел к Коке от Нольте, тот привел его к нему. И вот ещё что — он торопится. — С чего ты это взял? Интуитивные предположения должны быть подкреплены какими-то фактами. — Время. Промежуток между убийствами всего трое суток. Наш парень расчетливый, организованный, тщательно подходит к делу. Ему надо подумать, как убить, когда, последить за жертвой. Он словно генерал, планирует сражения. — Розе замолчал, но Кандин не произнес не слова; слушал, не перебивая. — Нольте и Коке его промежуточные цели. Они как домино — убийца использует одного, чтобы найти другого, один за другим будут валиться, пока он не дойдет до последней костяшки. — Значит нас ждут изувечанные трупы ещё десяти уродов с библейскими пасхалками. — По-твоему это смешно? — Нет, не смешно. Но я крайне редко сталкиваюсь с тем, что вскрывая труп, думаю о том, что он лежит там, где давно должен был оказаться. И этот тоже. — По-твоему, так им и надо? Это то, что они заслужили?        Последовало долгое молчание. — Я не знаю. Розе, слушай, нельзя так говорить, но давай начистоту: есть что-то ненормальное в том, что в одной и той же тюрьме может сидеть тип, грабивший супермаркеты, а в соседней камере кто-то вроде Коке. Или вроде Нольте, расчленявший трупы и продающий чьи-то органы. — Охренеть. Ну давай. Давай будем ему уподобляться, станем палачами. Давай их всех убивать, без суда и следствия. Смерть под пытками — почему нет? — Розе, я верю в правосудие, но… — Знаешь, во что верю я? В то, что тот, кто способен убить монстра, в конце-концов оказывается страшнее, чем сам монстр.       Он слышит, как Кандин на том конце провода вздохнул. — Я не буду с тобой спорить, но в глубине души, я рад, что ты по-прежнему придерживаешься своих убеждений. — Из-за Йоркшина? — Из-за Йоркшина. — Тот делает паузу. Розе не нарушает молчание, потому что чувствует, что Кандин ещё не закончил. — Первое время после того, что случилось с вами, ты был сам не свой, и у меня закрадывалось опасение, что тебя перемкнет, и ты очертя голову бросишься в охоту за головами Рёдана. Но я рад, что ты справился, и что до этого не дошло. — Ты не говорил. — Ну да. — у того вырывается сухой, короткий смешок, — Наверное, не говорил, потому что знал, что ты ни за что бросишь Лизу. Она твой якорь. И думать не хочу, чем бы ты стал без нее.        Розе не говорит, а сердце будто кулаком сжимают. Признание Кандина вдруг заставило его посмотреть на слова племянницы Ренджи под другим углом, нежели под тем, который, как он считал, таил в себе насмешку над ним.       Вернувшись в гостиницу, Розе, переодевшись, закинул вещи в чемодан и зашёл к напарнику. Пока на открытом ноутбуке шел процесс скачивания каких-то файлов, Пойкерт держал в руках книгу в мягкой обложке, и даже не оторвался от чтения, когда он зашёл. — Успеешь составить отчет? Мизайстом просит отправить его на почту к утру. — Угу. Как прошло в участке? — Узнал кое-что весьма любопытное о веревке, из которой наш товарищ сделал петлю для Коке. Ты когда-нибудь слышал об эротической асфиксии? — Это когда во время секса ты просишь тебя придушить? — переворачивая страницу. — Я слышал, многим это нравится. — Не знаю, кому такое может нравится. Какое удовольствие в том, что ты лежишь в постели и хватаешь ртом воздух, как рыба, выброшенная на воздух? Не суть важно, я хотел сказать… Да что там всё читаешь? — «Калигула». — Пойкерт развернул к нему книгу, показывая обложку. — Очень интересная книженция. — Камю? — выгнув бровь, спросил Розе, и не скрывая своего удивления. — Не знал, что ты увлекаешься философией. — Не, не увлекаюсь, в номере вчера нашел, кто-то из предыдущих гостей её оставил. Ночью я не мог заснуть и решил почитать — в итоге не спал до утра. Хочешь расскажу, в чем суть? Римского императора Калигула знаешь? — Пойкерт, мне сейчас не до исторических ликбезов… — Погодь, ты послушай сначала. — Сбросив со стола ноги, Пойкерт резво к нему развернулся. Розе, уперев руки в бока, вздохнул и жестом руки показал, мол, я слушаю. — Во времена Древнего Рима жил император Калигула. Мужик был безнадежно безумен, буквально наглухо отбитым кровожадным тираном, который убивал народ ради развлечения, разорял казну, спал с родной сестрой, со своим конём, словом, понятно. Так вот, у этого автора… — Камю. — Да, да, Камю. У него Калигула не безумец, а совершенно разумный и рассудительный, человеке с неограниченной свободой, не скованной ни моралью, ни богами, ни человеческими привязанностями, который вроде как решает стать самой судьбой, слепой и безжалостной. Эдакий эксперимент. Он отбирает деньги, мучает и казнит людей не потому что он злодей, а чтобы показать — власть ничего не стоит, а в насилии нет смысла. Мол, сегодня ты можешь быть богат и жить в свое удовольствие, а завтра — стать нищим или умереть. Короче говоря, он развеивает иллюзии, типа играет роль «судьбы», чтобы разрушить жизни людей. Он борется с несправедливостью мира, превращаясь в чудовище, не ограниченный ни моралью, ни страхом смерти. — Напомни, зачем я все это стою и слушаю? — Я просто задумался в какой-то момент: если Рёдан не безумны, не стремятся к богатству, им не нужна власть, то чего они хотят? Ты когда-нибудь задумывался всерьез, зачем они все это делают? Убивают, грабят и все прочее. Ведь зачем-то же они все это делают. — Это просто книга, Пойкерт, а Куроро не император Калигула. — надев пальто, Розе поправил ворот. — Ну а ты сам что думаешь? — Не знаю. Хаос? — Хаос? — хмыкнул Пойкер — ответ его не впечатлил. — И для чего им хаос? — Я знаю, о чем эта книга — попытки найти логику или справедливость обречены на провал, категории добра и зла не имеют значение, мир не имеет высшего смысла и все такое. Я читал «Калигула» в университете. Трагедия человека, который в попытке бунта против зла сам становится источником зла. Понимаю, тебя все это впечатляет, но это, как ты верно заметил, всего лишь эксперимент. Выдумка автора. Преступники не мыслят философски, Пойкерт, у них в головах куда более посредственные мысли, и они ломают чужие жизни, потому что их желания им важнее всего. — Знаю, знаю, но… — Если знаешь, то не забивай мне голову ерундой. Ты узнал, где судмедэксперт, который составлял заключения о вскрытии тел Хирокадзу и Корэда? — О, он умер.        Несколько долгих мгновений в гостиничном номере стояло затишье. — Как? — Ты мне не поверишь. — Рот напарника расплывается в хитрой улыбке, будто готовясь передать какую-то пикантную сплетню. — Что ещё? Говори уже. — нетерпеливо поторопил его Розе. — Ну? — Повесился! — торжественно объявил Пойкерт, бросил Камю на стол и подтянул к себе компьютер. — Поставь, пожалуйста, чайник, а? — Розе молча тянется и берет чайник за ручку. — А, он горячий?… Спасибо. Юго Сагису умер девять месяцев назад в Магальянесе. Его нашла полиция в своей квартире в Бругаде с петлей на шее, когда соседи пожаловались на запах. Очимский паспорт и вид на жительство со всеми документами, включая фотографии, прилагавшиеся негативы и отпечатки пальцев, были выданы на несуществующее имя Мартина Батреса. Из архива службы иммиграции извлекли номер его паспорта, который вызвал большое недоумение в Федерации, и путем обстоятельных поисков выяснилось, что это Сагису. Больше я ничего не выяснил, потому что в Магальянесе туго с общенациональной компьютерной системой архивизации документов, и в основном документы оформляются у них там на местном уровне. — хлебнув кофе, Пойкерт развернулся к нему. — Мы же оба сейчас думаем о том, что он сделал ноги в Магальянес из-за Сам Знаешь Кого?       Теперь Розе хранит молчание не для того, чтобы переварить новость, а потому что просто не знает, что ему сказать. — Повесился, да? — повторяет он. — Я так понимаю, мне нужно запросить дело и результаты вскрытия этого судмедэксперта из Магальянеса? — Правильно понимаешь, Пойкерт.

***

      Улица, где жила Хината Хирокадзу именовалась набережной, поскольку задние дворы всех здешних домовладений выходили на топкий, болотистый берег реки Могами (расположен в спальном районе к востоку от Датокобэ).       Розе некоторое время стоял у берега, глубоко засунув руки в карманы, рассматривая дом четы Хирокадзу. В зарослях тростника кое-где виднелся слежавшийся снег, грязно-серый под весенним небом. Это была традиционная двухэтажная каркасная постройка. Немного обветшалая. Фундамент из бетона, стены либо из темно-красного дерева, либо обклеены фусума. Трава требовала стрижки. Казалось, дом был погружен в глубокий сон. Веранда выглядела полосатой из-за длинных теней деревьев. Под навесом для автомобиля висели два сдвоенных каяка. Перед домом стояли детские качели и спиральная горка. Тансен стоял в окружении гор и потухших вулканов, а значит ландшафт тут отличался высокой сейсмической активностью, также в сезон дождей велика угроза ураганов и сильных ветров. Только легкие каркасные дома смогут выстоять, выдержав слабые землетрясения, а при сильных — сложатся как карточный домик, не причинив фатального вреда хозяевам.        Он подошел к задней калитке и остановились у мусорных контейнеров, крышки которых были прикованы цепями к забору, когда у него зазвонил телефон. Кэти. Сиделка Лизы. — Всё в порядке, Кэт? — Каждый раз он начинал разговор с вопроса-проверки: «Всё в порядке, Кэт?», дабы в первую очередь убедиться, что с Лизой ничего не случилось (жива), и только после получения удовлетворительного ответа он приступал к выяснению цели звонка. Все равно что проверить перед уходом из дома, что утюг выключен или газ перекрыт. За три с лишним года Кэти знала, как нужно отвечать на вопрос, хоть они ни разу этого не обсуждали. — Здравствуйте, Розе. С Лизой все хорошо, мы только что вернулись с прогулки. — доложила Кэти; её голос со вчерашнего разговора все ещё звучал слегка напряженно. Он был в курсе, что Кэти не сказала ему о том, что его жену посещал посторонний по просьбе руководства, которое не хотело поднимать шум из-за нарушения правил безопасности. — Вы простите, что я так внезапно, я помню, что мы с вами договорились созвониться завтра, но… Вам удобно сейчас говорить? — Да, да, я слушаю. — бросив взгляд в окно дома Хирокадзу, он отошел от калитки на тротуар. — Что такое? — Я не хотела вас беспокоить, Розе, но Лиза с самого утра спрашивает о вас. Думаю, это из-за того, что вы не приходили в эти выходные. Вы говорили, что уезжаете в командировку, и я сказала ей, что вы заняты и приедете в конце недели, но она… не знаю, как выразиться… со вчерашнего дня немного беспокойная.       Внутри у него всё скрутилось и сжалось. «Беспокойная» в контексте поведения психически нездоровых людей может означать всё что угодно, от психоза до припадка с судорогами. В первое время пребывания в интернате у Лизы случались приступы «беспокойства», которые Розе про себя называл откатами, во время которых она теряла всякую ориентацию в месте и времени, забивалась в угол и выла как собака, которую переехала машина. А ещё ему не понравилось, что голос у Кэти был совершенно измученный. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Так. Ясно. В чем дело? Рассказывай, Кэти.        Она так и сделала, хотя дважды её рассказ прерывался медсестрами.       Сиделка, которая спала в соседней комнате урывками, чтобы присматривать за подопечной, проснулась после полуночи и, заглянув к ней, увидела, что Лиза расхаживала по своей комнате и что-то бормотала. Проблем со сном у той не было — после отбоя она быстро засыпала и спала как убитая до самого утра. Когда Кэти попыталась уложить её обратно в постель, Лиза на нее рявкнула и спросила, где её чемодан и на вопрос, зачем ей понадобился чемодан в полпервого ночи, его жена (которая, со слов Кэти, посмотрела на неё, как на дуру), ответила, что утром уезжает домой. — Где-то в четыре я подошла к дежурному врачу — Лиз не буйствовала, не рвалась никуда, ничего такого, но была взбудоражена и тот сказал дать ей пол-таблетки феназепама, чтобы уснула. Я решила, что на этом всё закончилось, но утром она снова начала твердить про то, что ей надо домой. Я сказала, что мы без вас не можем её отпустить, и с самого завтрака требует, чтобы я позвонила вам. Вы хотите с ней поговорить? — Хочу, дайте ей телефон.       Послышалась возня. Розе слышал, как Кэти куда-то идет, потом останавливается и говорит Лизе, что это её муж и следом называет его имя, будто та не в курсе, как зовут человека, с которым восемнадцать лет прожила в браке, но удивления у него это вызвало. Порой, когда он приезжал, жена действительно глядела на него так, будто понятия не имеет, кто он такой, или принимала его за кого-то другого. — Привет, любимая, это я. Привет. — Вопросы о племяннице Ренджи решив отложить их до того, как приедет. Но, говоря откровенно, он даже не знал, надо ли ему вообще о чем-то её спрашивать учитывая, что она чаще всего не понимала, с кем говорит. — Как ты? Кэти сказала, что ты захотела домой. Что-то случилось?       В ответ — молчание. Пока Розе терпеливо ждал, глянул на часы — без четверти четыре. Рейс в Сагельту через два с половиной часа. Останется ли у него время, чтобы поговорить с родителями Хирокадзу? Он надеялся, что хотя бы минут пятнадцать. — Мне надоело тут торчать. Я хочу уехать. Почему я не могу уехать без него? — Лиза скорее шуршала, чем говорила, но Розе услышал и понял, что «без него», относилось к нему. — Потому что отпускать тебя одну небезопасно, а Кэти отвечает за тебя. Я приеду, и поговорю с доктором Ланди, можно ли тебя забрать домой на выходные, договорились? — пообещал он. Бинс, конечно, выпустит ему кишки за то, что он берет отгулы, в то время как Ренджи ещё на свободе, ещё и чертополох с Мясником в самом разгаре, но делать нечего, поймет и простит. — Лиз? — Я скучаю по Уилли.       Розе замер — за несколько лет Лиза впервые заговорила о сыне. — Я… И я, родная. Каждый день. — Мне грустно. — Я знаю. Мне и самому грустно. На самом деле он был в ярости, но так звучало лучше. — Без него я хочу умереть.        Его сердце теперь не билось — трепетало, как проволока под напряжением. Последний раз имя Уилли прозвучало после её первой попытки самоубийства, пока он вытаскивал её из петли. Она расцарапала ему лицо и визжала, как лиса, которой оторвали лапу один из жутких капканов, и пока ехала «скорая», кричала, что раз он не дал ей умереть, то пусть тогда сделает что-нибудь, чтобы прекратить эту боль, прекратить эту боль, сделает что-то, чтобы эта боль прекратилась. Волны, перекатывавшиеся через неё, были волнами боли, а она все тонула, а волны все катились. Он держал её, задыхаясь, с прилипшими к вискам волосами, в то время как Лиза рыдала и спрашивала, за что ей все это, зачем он её остановил, если бы ты, сука, еб твою мать, не вмешался, то она могла бы быть с ним. Он умел сохранять спокойствие, не терять головы, когда её теряют все вокруг, но в те минуты Розе казалось, что ещё чуть-чуть, и у него у самого поедет крыша. Наконец приехала «скорая», и ей сделали укол, от которого та отключилась. — Нет, нет, милая, я так не думаю. Ты этого не хочешь. — Розе сглотнул, умолк. Он вдруг понял, что годы с момента смерти их сына его занимали только его собственные сожаления и самобичевание, и что он ни разу не прислушивался к горю своей жены. — Поговори со мной. О чем ты думаешь? — Я злюсь. — Я тоже. Я и сам… Я все время злюсь. — Почему ты злишься? — Потому что я должен был вас защитить. Я пообещал, что буду тебе опорой, но меня не было рядом, когда я был тебе нужен. Я все испортил, Лиз. Я потерял тебя и Уилли, я все просрал. Чёрт. Прости, не надо было так мне… — Что за дурацкий лепет? Но что тут ещё скажешь? Лиза молчит. — Знаешь, я сейчас в Какине. Помнишь, мы хотели с тобой на десятую годовщину поехать в тот храм, о котором ты мне кучу раз рассказывала, но нам визу не дали? Тот, что в Уракамэ? Кёдзан-дзи. Ты говорила, что на их плантации собирают лучший зеленый чай, который ты пробовала в своей жизни. Если у меня останется время, я съезжу туда и привезу его. — Я люблю чай. — Знаю. — Дитер, скажи Рози, чтобы он пришел. Я хочу, чтобы он пришел. Ты скажешь? — Конечно.        Они поговорили ещё минуту, потом, чуть дольше — с Кэти. Он сказал ей, что возьмет на следующей неделе отгул, и побудет с ней у семьи Дитера (о том, чтобы привести Лизу в тот клоповник, в котором он сейчас жил, не могло быть и речи), и отключился.       Обычно после того, как он говорил с Лизой, Розе чувствовал себя слегка не в себе, как бы не в ладах с самим с собой, и голову распирало самые разные мысли. Но в этот раз в голове была полная тишина. Он был совершенно спокоен. Он решительно отбросил мысли о Мяснике, о том, что он, может быть, уже сбежал из Какина, и направляется бог весть куда. Если об этом думать, просто не получится как следует соображать.       Развернувшись, Розе подошел к калитке, поднялся по ступеньке и позвонил в звонок.       Спустя несколько мгновений после звонкого «тинь-тинь-тинь», дверь открылась, и перед ним возник высокий худой мужчина со слезящимися, покрасневшими глазами. От отца Хинаты, Такаичи Хирокадзу, пахло компостом, а узловатые пальцы, пораженные ранним артритом, были в грязи. — Добрый день. Вы Такаичи Хирокадзу? — Да, это я. Что вам нужно? Если вы пришли втюхать мне робот-пылесос или чудодейственную мазь для суставов, то лучше уходите сразу, пока я не вызвал полицию. — Нет, я не коммивояжер, господин Хирокадзу. — он достал из кармана пиджака следственную лицензию с удостоверением и представился. — Розе Паскаль, следственное подразделение Ассоциации Хантеров. Я расследую дело об убийстве в городе Ирвинг, в Сагельте, и одна из улик, которую мы обнаружили в ходе выяснения обстоятельств смерти, имеет отношение к смерти вашей дочери Хинаты.        При упоминании Ассоциации Хантеров глаза Такаичи расширились, а после того, как он упомянул имя его дочери, он побледнел. Он внимательно прочитал удостоверение, которое держал Розе в протянутой руке, после чего пригласил его в дом.        Хирокадзу забрал у него пальто, дал тапочки и проводил его в гостиную, которая находилась в дальней части дома. Идя по коридору, устланному татами, Розе услышал из-за приоткрытых сёдзи звуки мультфильма — кривляющиеся голоса и веселая музыка. В комнате перед телевизором на ковре лежала на животе девочка лет четырех, подперев сжатыми кулачками подбородок. Сбоку в кресле сидела старушка, погруженная в вязание крючком. — Это наша внучка, Хана. У Хинаты остался брат, наш старший сын Гето.        Хирокадзу привёл его в гостиную и, сказав, что позовет жену, ушел. Розе сел на диван. Как ему вести себя? Иногда родственникам убитых легче, если с ним разговаривают сугубо официально. Он, решил, что родители Хинаты — не тот случай. Ко всем прочим трудностям, он так и не смог придумать, как подступиться к тому, что в их дом его привели внутренние органы их дочери, которые нашли в желудке у Нольте. На его памяти было крайне мало случаев, когда информация, которую ему приходилось сообщать родственникам жертв, была настолько шокирующей. А случаев принудительного каннибализма и вовсе ни одного.        Оглядывая комнату, ему в глаза бросился семейный алтарь, стоящий в нише стены рядом с платяным шкафом, митамая, с портретом молодой девушки, знакомой Розе по фотографиям из полицейского рапорта. Перед портретом были зажжены благовония.        Вскоре в гостиную зашла родители Хинаты. Из рапорта Розе уже знал, что её мать зовут Саная. Это была хрупкая, миниатюрная женщина с темными волосами, собранными в пучок, из которого выбивались пряди. Женщина несла в руках поднос с чаем и тарелкой со свежеиспеченным банановым хлебом. Поднявшись при их появлении с дивана, Розе заметил, что руки у неё дрожали. — Госпожа Хирокадзу? — Просто Саная. Я мама Хинаты. Прошу, сядьте.       Поставив поднос на стол, она предложила ему чай, после чего села рядом с супругом. — Простите, господин?… — Паскаль. — Господин Паскаль, Такаичи сказал, что нашли какие-то улики, которые имеют отношение к смерти нашей дочери? — спросила женщина, стиснув ладонь мужа. Она выглядела изможденной и взволнованной. — Верно. Вы не против, если я буду записывать наш разговор? Нет? Хорошо. По официальной версии полиции, Хината весной позапрошлого года совершила самоубийство, всё так?        Прежде чем утвердительно кивнуть, протянулась заминка — мать с отцом обменялись взглядами, и Розе догадался, что они не верили и не верят, что их дочь наложила на себя руки. — По официальной версии. — повторил его слова мужчина так, что они прозвучали, как ругательство. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но кажется вы не считаете, что ваша могла покончить с собой. — Нет. Хината была не такой. Я в это не верю. Она не могла… наложить на себя руки. — прервала его Саная Хирокадзу тонким, ломающимся голосом. У нее покатились по щекам слёзы. Она запнулась, сделала глубокий вздох, расправила плечи и выпрямилась. Когда она вновь заговорила, её голос звучал твёрдо: — Я понимаю, что говорю сейчас, как все родители, но это правда. У Хинаты не было причин лишать себя жизни. У нас благополучная семья, господин Паскаль. Мы с Такаичи очень хотели дочь, Хината была желанным ребенком. Поверьте, мы её очень любили и готовы были дать ей все, чего бы она не попросила, а наш сын Гето её просто обожал. Она была умной и очень способной — в старших классах выиграла грант и поступила в Миволл без чьей-либо помощи, и шла на диплом с высшим отличием. Мы знаем всех её друзей, и после смерти Хинаты они до сих пор нас поддерживают. У неё были планы и цели, которых ей хотелось добиться — Хината жить не могла без рисования, и мечтала стать художником, и у неё был талант Если бы вы поговорили с ней, то у вас не возникло бы ни на секунду сомнений в то, что она хотела жить. Мы уже почти два года твердим полиции, что с ее смертью что-то не так, но никто из них не хочет нас слушать… — Я всё понимаю, госпожа Хирокадзу. Дело в том, что я пришел сказать, что у нас есть основания полагать, что самоубийства вашей дочери было подстроено. Её убили.        Нельзя было передать словами то изумление, что появилось на лицах Хирокадзу после того, как он это произнес. Их глаза раскрылись до предела, они уставились на него, не в силах вымолвить ни звука. — Вы найдете того, кто сделал это с нашей дочерью? — наконец, спрашивает Такаичи. — Он мёртв. Этого человека на днях убили. Так мы и вышли на вас.        Розе сообщает ей о смерти Нольте. Ему пришлось упомянуть, что его убийство было актом публичной казни через повешение на Соборе Святой Репарты. Когда дошло до главного и неприятного — органах её дочери внутри желудка вскрытого трупа Нольте — ему пришлось использовать все свое искусство словоизъяснения, чтобы шокирующие детали оказали как можно менее травмирующий эффект, но едва он успел сказать несколько слов, лицо матери Хинаиы стала чугунного цвета, а глаза остекленели. Пока Розе отпаивал женщину на грани обморока водой, её муж побежал на кухню искать успокоительное. — Как звали этого человека? — Йохаим Нольте.       Саная и Такаичи Хирокадзу посмотрели друг на друга. — Вы о профессоре Нольте? — Простите? Профессор? — переспросил Розе, подняв бровь. — Последней зимой, когда Хината приезжала к нам на каникулы после экзаменов, то говорила об одном преподавателе из университета, который несколько раз вёл у них лекции. Кажется, что-то о византийском искусстве, мы с Такаичи не очень в этом разбираемся. Дочка была от них в восторге. Я точно не помню, как его звали, но фамилия похожая.        Видимо, у Розе на лице отразилось что-то такое, отчего у отца Хинаты потемнел взгляд. — Это он? — проскрежетал мужчина. — Этот ублюдок убил нашу дочь?! — Я полагаю, для начала необходимо во всём разобраться… — проговорил Розе, — Нужно понять, как было совершено убийство. Вы правы, Нольте вёл лекции на кафедре истории искусств Миволл, и скорее всего Хината посещала его лекции, но чуть меньше года назад руководство университета попросило Нольте уволиться по собственному желанию. — Вы были в университете? — Нет. Информацию я получил от своих коллег, которые ведут со мной дело. Но с учётом ваших слов, в ближайшее время я посещу Миволл и узнаю все детали. — Следователь… — мужчина умолк, сглотнул, пытаясь овладеть собой. — Я не могу понять, зачем ему было нужно вырезать из неё органы. Почему именно наша дочь? За что он убил её? Это можно быть тем, что вы называете, преступлением на почве страсти? Что если Нольте ухаживал за Хинатой, но получил отказ, и за это он ее убил? Есть больные на голову мужчины, у которых слетает крыша, когда женщина им отказывает. — Господин Хирокадзу, не все преступления, в которых жертва — женщина, имеют сексуальный мотив. Убийства на почве страсти происходят из-за того, что убийца не способен справиться со своими внутренними проблемами, и чтобы вернуть себе контроль и подчинить себе объект страсти, он его убивает. Убийство это своеобразная форма власти над человеком. Убийца решает, жить жертве или умереть, он распоряжаться её судьбой. Разве существует власть сильнее? Впрочем, все это лирика. Но вашу дочь убили ради того, чтобы получить от неё органы для продажи на чёрном рынке.— Розе сделал паузу. — Ваша дочь далеко не единственная его жертва, их десятки, если не сотни. Есть ещё девушка, чей уход из жизни тоже был подделан был добровольный — её органы нашли вместе с теми, что принадлежали вашей дочери. — Её органы тоже нашли в трупе? — спросил Такаичи.        Розе кивнул. Чета Хирокадзу, казалось, о чем-то размышляла. Женщина сидела молча, уставившись куда-то за плечом Розе. Повернув голову, он видит, что её взгляд направлен на каминную полку с фотографиями в рамках. — Я не могу не спросить, господин Паскаль… Как почки и печень Хинаты попали в тело? — По прихоти его убийцы. — ответил Розе, и подумал, что дал не самый профессиональный, но, пожалуй, самый приближенный к истине ответ. — Он заставил Нольте съесть их. Наш судмедэксперт обнаружил органы на вскрытии.        Саная, содрогнувшись, прижала руку ко рту, словно боролась с тошнотой. — Значит, убийца этого человека знает, что Нольте убил нашу дочь и ту, другую девушку? — Знает. Поэтому Хината с Ивасе одни из наших основных зацепок в расследовании.        Через десять минут Хирокадзу проводили его до прихожей, где он, стоя на одной ноге, переобулся из тапочек в ботинки, после чего они поблагодарили его и согнулись в поклоне. Розе, оторопев, поспешно заставил их выпрямиться, сказав, что это совершенно ни к чему, после чего протянул им свою визитку. — Это мой номер. Звоните на него в любое время, если у вас будут вопросы. — Спасибо вам, следователь. Большое спасибо за то, что пришли лично сообщить о нашей дочери. — отец Хинаты снова поклонился, обменялся взглядами со стоящей рядом женой. — Несмотря на то, что мы узнали о её смерти, теперь нам легче. Мы все это время не верили, что Хината настолько не хотела жить, что покончила с собой, и в то же время… В то же время допускали мысль, что это могло быть и правдой, потому что полиция не нашла никаких доказательств обратного. Корили себя, что не замечали, что наша дочь была несчастна, и каждый день пытались понять причину, что же с ней случилось, раз она решилась на этот шаг. — Хината была чудесной девочкой, господин Паскаль. — улыбнулась дрожащими губами Саная. Голос звучал приглушенно, но понять её было можно. — Все родители так говорят про своих детей, но это правда. Доброй, отзывчивой, жизнерадостной. Настоящее солнышко. Мы её очень любили. — из груди вырвался жалобный всхлип. — Простите!… Простите, но я все еще не понимаю, как это могло произойти. Не могу понять, почему Хината. — плечи женщины сотрясались от рыданий. Их горе дошло до Розе с такой силой, что у него внутри все сжалось, потому что он знал его не понаслышке. — Я вам верю, — проговорил он. — Извините за бестактный вопрос, следователь, у вас есть дети? — спросил Такаичи. — У меня есть сын. — ответил Розе, не подумав — и тут же об этом пожалел. — Берегите его. Говорите почаще, как вы его любите. Дети далеко не всегда дают понять, что им хочется знать, что чтобы бы не случилось, что бы они не сделали, вы всегда будете их любить.        Не в состоянии выдавить из себя ни слова, он кивнул, положил руку на ручку двери и попрощался.        Выйдя из дома Хирокадзу, Розе вызвал такси и поехал в аэропорт. Едва успев на посадку, он устроился в кресле у окна, опустил шторку иллюминатора, посмотрел на экран, встроенный в спинку впереди стоящего кресла. Лететь до N около десяти часов, к тому же за предыдущие дни он порядочно вымотался, так что он надеялся, что хотя бы ненадолго прикорнет.        Пассажиры в предыдущем ряду, откинули спинки кресел так, что Розе дышит запахом их волос. Не тут-то было. Спустя каких-то сорок минут после взлета самолет попал зону турбулентности, и жёсткая тряска продолжалась несколько часов. Как только ему почти удалось провалиться в сон, стюардессы покатили по проходам тележки с ужином, и какое-то время пассажиры вокруг роются в выданных им лотках с самолетной едой (овощной салат из привядших листиков салата, пожухлых помидоров и спермовидного дип-соуса, сэндвич и почерневший в морозилке кусок бананового пирога). Он ждёт, пока они все поедят, побывают в туалете, пока приглушат свет, пока большинство заснет. Далеко, в голове салона, на большом экране идет давно утративший новизну фильм. Его мысли неизбежно, как смена погоды, поглощают Нольте, Коке, мёртвые девушки в морге, Хинату Хирокадзу и Ивасе Корэда на фотографиях в липовых делах о самоубийстве, их родителей, Гёней Рёдан, и Мясник. Глаза закрывались, голова прислонялась к иллюминатору, но в следующий миг он видел банки с эмбрионами, плавающими в пожелтевшем формалине, наручники, пристегнутые к водосточной трубе, сгнившую в земле женскую голову, труп Коке на секционном столе с торчащими из головы и горла охотничьими стрелами, Нольте со вспоротым брюхом от паха до пупка. Казалось, вот-вот заснет, но тут адреналин давал ему пендаля. Для того, чтобы отвлечься и освободить загаженный насилием, кровью и ужасами разум, Розе решил посмотреть фильм. Он выбирает первый попавшийся и надевает наушники, но это не помогло, и в конечном итоге забылся сном за час до снижения, но этот сон был зыбким. Проблемы у него были уже давно. Он был измотан физически, слишком мало спал, слишком много курил, и пил, пожалуй, больше обычного.        Самолёт приземлился в шесть часов вечера. Розе прошел паспортный контроль и, минуя таможню, вышел из аэропорта и сел на поезд. После перелета он вымотался, все кости ныли. В штаб Ассоциации он приехал вечером, под конец рабочего дня, когда стрелка часов перевалила за восемь. Сняв галстук и затолкав в карман, Розе зашёл в прозрачную кабину лифта, приложил пропуск к сканеру и нажал на кнопку.       Для изучения улик из шалле Нольте в Лиллесанде в отделе криминалистики Ассоциации Хантеров выделили целое помещение. В нём работали эксперты-криминалисты, которые занимались поиском, сбором и анализом вещественных доказательств на месте преступления и в лаборатории. Внизу, в подвальных помещениях отдела, воздух прохладный и неподвижный. Технический персонал с валиками для краски в последние годы пытались сделать эти подземные помещения несколько более светлыми, но после нескольких косметических ремонтов сотрудники сошлись во мнении, что лучше оставить всё как было, потому что коридоры с белыми стенами и потолками наводили на мысли о казенном доме.       Розе вышел из лифта и пошёл по коридору, отвечая кивками на приветствия мимо пробегающих сотрудников. Шаги отражались эхом от стен. Мимо мелькали полупрозрачные двери лабораторий с двойными створками, сбоку которых висела табличка с названием той или иной специализацией: «Трасология», «Дактилоскопия», «Баллистика», «Габитоскопия», «Материалы, вещества и изделия», «Волосы и волокна», «Судебно-медицинская экспертиза», «Применение нэн». Дойдя до «Судебно-медицинская экспертиза», Розе толкнул дверь плечом и зашёл в ярко освещенную комнату.       На блестящих столах с алюминиевым покрытием, как в морге, выставленных в полдюжины рядов, на специальных подставках лежали сто восемьдесят конфискованных предметов личной коллекции Йохаима Нольте из Лиллесанда. Со стороны это зрелище напоминало выставку кунсткамеры или анатомического театра из самых экзотических экспонатов, которые только можно было найти: засушенные головы, головы, плавающие в формалине, лоскуты содранной кожи с чешуей, пряди волос, лежащие на бархатных подушках, словно ювелирные украшения, глазные яблоки, сердца, мозги, гениталии… Рядом с несколькими образцами лежали белые перчатки — сигнал, означающий «не трогать руками», — всегда находятся рядом с вещественным доказательством, пока с него не будут сняты отпечатки пальцев.        По лаборатории, заваленной ящиками и коробками с вещественными доказательствами, в суете бегали «Игори» Кейми: мутные от кофеина глаза, руки — как у тряпичных кукол. В душном помещении, где напрочь отсутствовало движение в воздуха, стоял душок немытых тел. Из соседней комнаты вышел Сафди, эксперт-криминалист, тесно работающий с Кейми, поправляя взъерошенные после полета волосы и вытирая платком мокрое от пота обветренное лицо, сужающееся к подбородку, как капля. Тот был специалистом, наделенным великолепным зрением, феноменальным чутьем профессионала и умелыми руками. — У вас тут, смотрю, жуткая запарка. — они пожали друг другу руки. — Сколько вы уже тут? — Третий день. Ещё немного и заставят платить коммуналку. — за юмором скрывалась бесконечная усталость. — Прошу прощения за этот запах. Козлом душным воняет… Надо бы сходить в душ, но каждый раз находятся дела поважнее. — Боюсь поинтересоваться, когда вы в последний раз спали. — Не помню. Может, вчера прикорнул на часик, пока не пришел Мизай. Ничего, кофейку бахнули, сполоснули мордочки и вернулись к работе. — Ты был в Лиллисанде? — Ещё как был! И скажу я тебе, что это место ни хера не безопасное. Пока не отрубили охранную систему, нам дважды нам чуть жопы не оторвали и в руки не всунули. Ты только посмотри на это. — Сафди мотнул головой в сторону столов и поморщился. — Как думаешь, скольких гнида угробила, чтобы все это собрать? — Не хочу сейчас думать об этом. — А придется. Мы только сделали срезы для определения ДНК. На работу с анализами каждого образца уйдет неделя как минимум. Если в базах найдутся материалы ПДРФ, с которыми вы могли бы соотнести результаты, то ещё неделя, чтобы все проверить и получить сайты. Всего образцов сто семьдесят восемь, поэтому работа предстоит долгая. Будем работать круглосуточно, сменами по десять человек, но даже в ускоренном режиме не рассчитывай получить что-то к концу этой недели. — Понимаю. Я и не собирался подгонять вас, так что работайте в своем темпе. — Розе сложил руки на груди. — Как думаешь, скольких нам удастся найти?       Грубоватый на вид Сафди был отнюдь не глуп. Заметив, что Розе был взволнован, он смягчил тон. — Сложно сказать. Я так скажу тебе, Розе — я бы не надеялся и на половину, а всех мы не найдем подавно. Некоторым образцам может быть столько времени, что ДНК их владельцев нет ни в одной базе данных. Это тебе не старые-добрые отпечатки пальцев. Некоторых вообще могли никогда не подавать в розыск. Но надо попытаться, верно? Вы же нашли этих девчонок, Хирокадзу и Корэда. — Сафди потёр большим пальцем уголок глаза. — Уже сообщили родственникам? — кивок. — Будем эксгумировать тела? — Нет. Родители отказались. Сказали, раз убийца известен и мёртв, то смысла вскрывать могилу нет. Я с ними согласен. Сейчас следует сосредоточиться на тех, кого вы забрали из Лиллесанда. Держи меня в курсе. — Да, да. — Сафди выхватил из коробки стерильные перчатки, — Кандин с тобой? — Нет, он в Ирвинге, изучает улики с места убийства. — Вы все время работаете вместе? Я имею в виду тебя, Кандина и Кейми. Или собираетесь по таким вот случаям? — Только по таким вот случаям. — Вроде сборной, да?       Ага. Сборная по поиску чудищ.       Поднимаясь на сорок второй этаж, кабина движется настолько бесшумно, что кажется, словно он стоит на месте. Проходят каких-то секунд тридцать, и двери открываются. Розе выходит в просторный холл, сворачивает налево и движется по коридору к кабинету мастодонта. Двери по пути встречавшихся кабинетов были открыты, внутри каждого вовсю кипела работа. В одном из них Розе заметил сидящую за столом Мадлину. Сгорбившись перед компьютером с тремя выдвижными дисплеями, потягивает «Ред Булл» и что-то меланхолично напевает себе под нос, строча по клавиатуре — кнопки щелкают и цокают, как миллион насекомых.       Оглянувшись на него, стоящего в застиранной рубашке, с волосами как у Донни Дарко, Мадлина прекратила петь и протянула: — Ну привет, Рози.        Обычно этими словами она и начинала разговор. — Привет. — он кивнул головой на компьютер. — Чем занята? — Ты уже начал забывать, кому какие приказы раздаешь? — фыркнула Мадлина. — Свожу таблицы с пассажирами рейсов из Лиллесанда в Ирвинг. К вечеру, кстати говоря, будет готово. — Вы уже собрали все данные? — удивился он. — Я всегда слышу по твоему голосу, когда порох горит, поэтому работали без сна и отдыха. — она запрокинула голову и внимательно поглядела ему в лицо. — Ты неважно выглядишь. — А… — Что «а»? «А» — это плохо? Ты какой-то дохлый. Грипп подхватил? Тут всех гриппом косит. Или всего лишь к стаканчику накануне прикладывался? — На себя посмотри. — Похоже, ты не слишком хорошо себя чувствуешь. — «Я чувствую себя как дерьмо». — Точно порядок? — Трудный день. Всего-навсего трудный день. — Дорогой, я даже отсюда чую, что от тебя пасет сигаретами. — с гадкой улыбкой сообщает свое наблюдение Мадлина. — Ты забыл, что у тебя сердце шалит? Если спросишь Кандина, он тебе скажет, что страховые таблицы смертности говорят в пользу риска. — Горсть таблеток каждое утро не дает забыть.        И она рассмеялась так, словно услышала лучшую шутку за месяц.        Розе подходит к кабинету Мизайстома, стучится для приличия, ждёт пару-тройку секунд и заходит внутрь.        В кабинете он видит Бинса — зампредседателя он услышал еще на подступах к двери. Мизайстом сидит на кресле-стуле возле рабочего стола, закинув ногу на ногу, слушает, о чем тот вещает, прижимая пальцы к виску, как будто у него вот-вот разыграется приступ острой мигрени.        Услышав, как открылась дверь, тот вскидывает взгляд. Розе за спиной тычет пальцем в зампредседателя и губами спрашивает: «Занят?». Зодиак качает головой, вертит пальцем в воздухе, закруглямся, мол, указывает на соседний стул. Бинс не обращает на его пантомиму ни капли внимания, и едва замечает Розе, усевшегося рядом с Зодиаком. — … к тому же на нас наседают из инспекции «Большой Пятерки» и требуют ответов, как и СМИ: местные, национальные. — Лоб у Бинса блестит от пота. Его глаза блестели, как новые десятидзеневые монетки. — Пока это дело остается нераскрытым, давление все растет и растет, и его раздувают все больше и больше, а мы с вами имеем бледный вид. И между прочим: на днях мне звонил глава Совета Безопасности. Это пощечина, которую услышал весь мир. На фоне убийства наших хантеров, мы выглядим некомпетентными. Если так и дальше пойдет, с нас всех полетят головы — с председателя, с меня, с тебя — с нас всех. Поэтому мы должны как можно скорее закрыть дело Садахару. Пресса сделала из них безмозглых ослов.       Он открыл рот, чтобы высказаться, но Мизайстом послал в его сторону упреждающий взгляд: — Разумеется, это все понятно, — обращаясь уже к зампредседателю. — Вы же знаете, мы делаем всё от нас зависящее, чтобы ускорить его, но и вы поймите, что Ренджи далеко не обычный преступник. Он двадцать с лишним лет посвятил тому, чем сейчас занимаемся мы. Он знает все наши уловки, поэтому его так трудно поймать. В конце-концов, Ренджи — профессиональный охотник, отмеченный звездами. Неужто вы рассчитывали, что мы поймаем его в два счёта? К тому же, до этого в истории Ассоциации не было прецедента, чтобы хантеры убивали хантеров. — Всё бывает впервые, — пробормотал Розе себе под нос. Как показывает статистика, как только что-то происходит впервые, повторные случаи не за горами, но этот факт он не стал озвучивать, чтобы не заставлять лишний раз нервничать нервные клетки заместителя. — Из Серенгети никаких новостей? — Он не вернется в Серенгети. — Я спросил о другом! — от резкого тона зампредседателя даже у Розе по спине поползли мурашки. Бинс — самый миролюбивый человек на планете, но до поры до времени. — Нет. Но я бы не стал рассчитывать, что то, что Ренджи до сих пор в Нурарихён. Держать там наших хантеров в ожидании, что он вернется — бесполезная трата времени. — Зодиак говорил сдержанно, но настойчиво. — У тебя есть предложения получше? — Появятся, как только мы с Розе обсудим его командировку в Какин. — ответил Мизайстом. — Мы найдем Ренджи. — Я слышу это уже несколько недель. — в его голосе был упрек, как будто он не справился с несложной задачей. Бинс повернулся в его сторону. Ну, сейчас начнется… Розе подобрался на стуле, приготовившись. Но вместо того, чтобы возить его мордой по столу, заместитель глядит ему прямо в лицо, не моргая — в левом глазу у зрачка краснел лопнувший сосуд. Потом Бинс смотрит на часы. — Жду тебя и твой отчет сегодня вечером. Сегодня, — произносит он, после чего разворачивается и уходит из кабинета. — Что-то тошно мне. — Я тебя понимаю, — заверил его Мизайстом, поднялся с дивана. Возле кипы бумаг толщиной с Талмуд стояла литровая бутылка с молоком. — Господи, — Зодиак рухнул на стул, как контуженный. — Я уж думал, когда он уйдет. Как тут спокойно посидеть и подумать, если в одно ухо дышит инспекция от гегемонов, а в другое СМИ? Они как Гог и Магог, Розе. И вообще, участвовать в пресс-конференции — это мочиться против ветра. — Лучше бы нам сейчас поменьше лезть в телевизор и прессу. — заметил Розе, хрустнув костяшками пальцев. — Это идея Паристона. Говорит, что если представители Ассоциации будут прятаться в штабе и отмалчиваться от вопросов, то это усугубит ситуацию. — По-моему, там уже нечего усугублять. Пока Ренджи не будет у нас в руках, гон на Ассоциацию не закончиться. Ещё и муравьи-химеры. Если не примем меры, чтобы их остановить, то вовек не отмоемся. — Ими занимаются председатель, Морау и Нов. Пару дней назад они отбыли в Дохри, в город на границе НЗЖ, чтобы разведать обстановку. — И председатель? — переспросил он после короткой заминки. — Серьезно?        Пауза. Мизайстом барабанит пальцам и по столу. — У нас есть информация, что муравьи-химеры уничтожили нескольких хантеров в пределах НЗЖ. Минимум трёх. Сколько на самом деле — пока не знаем. Вчера вечером председатель получил от предположительно погибшего участника экспедиции в НЗЖ сообщение, написанное кровью. Оно отправлено с пчёлами, которые получили приказ доставить его до ближайшего сильнейшего хантера. Тот после стычки с муравьями пропал без вести, и сообщение передал один из хантеров-новичков, которых Морау, Нов и председатель Нетеро встретили на границе с НЗЖ.        Мизайстом взял со стола планшет, поводил по экрану пальцем, протянул ему. Розе встал со стула, взял его в руки, развернул к себе и посмотрел на фотографию записки с координатами в НЗЖ и указанием расположения гнезда муравьев-химер. Сбоку, расплывающимся почерком, было написано:       «Прошу, свяжитесь с Ассоциацией Хантеров! Спасите, кто-нибудь!»       Внешне Розе не поменялся, но где-то внутри его пробрало. Одно прочитение этих строки было достаточно для того, чтобы понять — тот, кто их написал, уже не жилец. — Значит, некоторые из них также сильны, как пользователи нэн? — Похоже, что так. А есть и те, кто сильнее. Так говорит председатель. — Голос Зодиака раскатисто завибрировал на последнем слове. Розе приложил ладони к щекам и поднял, собирая кожу складками ниже глаз. — Тут написано «гнездо». — сказал он, указав пальцем на экран. — Есть… «родители»? — Королева-мать. Муравьи-химеры размножаются путем партеногенеза. Это форма полового размножения, при которой новый организм развивается из неоплодотворенной яйцеклетки. Это явление наблюдается у некоторых животных, например, у пчел, муравьев, ящериц. Этот механизм позволяет организмам размножаться в условиях отсутствия партнера, например, при расселении на новые территории или в условиях нехватки самцов в популяции. Химерами они зовутся, потому что в зависимости от вида существа, которое королева употребила в пищу, потомству передается часть его генетического материала. Пропавший охотник, Кайто, с двумя юными хантерами встретил несколько… разновидностей этих химер. Некоторые имели черты пауков, птиц, черепах, волков. Однако у всех у них также присутствуют человеческие признаки. Они умеют мыслить, как мы, говорить, у них есть имена, их поведения сложное, а взаимодействие между собой похоже на те, как люди взаимодействуют между собой в обществе, но, несмотря на это, подавляющая часть подчинена инстинктам. — Если у них есть человеческие признаки, значит, королева потребляла в пищу и людей? — Местное население, — подтвердил Мизайстом. — Судя по собранным к настоящему времени данным, с момента появления муравьев-химер количество людей в НЗЖ сократилось с двух с лишним миллионов до нескольких сотен тысяч. — Боже. Звучит, как кара египетская… — Вряд ли это кара, но они выходят из-под контроля королевы-матери. Если их не остановить, тоже самое начнет происходить в ближайших странах — в Рокарио, Горуто, Баменди, Хас. Они будут истреблять население ради того, чтобы утолить голод… Эти твари ненасытные. Ситуация становится чрезвычайной. Поэтому в НЗЖ отправился председатель. Но проблема не только в том, что их нужно истребить. Основная опасность исходит не от них, а от короля и его личной стражи. По словам одного из муравьев-химер, стражи короля настолько сильны, что председатель Нетеро якобы к нему и близко не подойдет, а их аура просто устрашающая. — Ауру? То есть они?… — Пользователи нэн. Да. Но ты бы видел лицо председателя Нетеро, когда муравей говорил о короле. Никогда его не видел таким раззадоренным. Клянусь, он расхохотался и сказал, что чувствует себя капитаном Ахавом, в первый раз увидевшим своего белого кита. Как известно, Ахав преследовал Моби Дика не потому, что в ките были тонны ворвани, которую можно переработать в бесконечное количество масла. Тут было личное. И председатель Нетеро наверняка захотел встретиться с королем не для того, чтобы увидеть силу, с которой ещё ни разу не сталкивался.       Мизайстом смерил его критическим взглядом. И без того небось кошмарно выглядит, а тут ещё и мятый костюм после перелёта — хорош видок, ничего не скажешь. — Хочешь молока? — Лучше кофе, если ты не против. Не спал больше суток, голова одуревшая.       Розе подошел к шкафу, отсыпал себе четыре ложки кофе. Глотнул три раза подряд и тут же почувствовал себя еще хуже. Желудок пополз вверх, к горлу. Вернувшись, он сел обратно, положил портфель себе на колени, достал папку с материалами по Ренджи, толщиной с телефонный справочник, и ту, где собирал всё по Мяснику, с ярко-желтой картонной обложкой, такой же, каким цветом наносят осевые линии на шоссе. — С чего хочешь начать? — Мне все равно. — Розе, ты, вроде, предпочитаешь начинать с дурных новостей.       Протянув руку к столу, он взял первую папку, положил к себе на колени. — Кстати, а где Пойкерт? Вы в Тансен разве не вместе ездили? — Вместе, но он остался в городе, чтобы… — он пожевал губами. — В общем, объяснять надо, я расскажу всё по порядку. — Хорошо. И как тебе племянница Ренджи?       Ну какой из ста ответов, скажите на милость, следовало выбрать? Объяснить, что он думал вчера? Или в понедельник? Или сегодня утром? — По сравнению с Ренджи?       Мизайстом хмуро сдвинул брови. — Мне не нравится, что ты прибег к сравнению, Розе. — О, если я прибегну к сравнению, то вам ещё больше не понравится.        Прозвучавшая фраза заставила Зодиака нахмуриться еще сильнее. — Вижу, встреча прошла не ахти. — Не то слово. — Говори обо всём как есть и ничего не опускай.       Розе рассказал о встрече в «Клермон» настолько подробно, насколько смог, опустив лишь тот фрагмент, где речь зашла про Лизу и Уилли. Мизайстом внимательно слушал его, время от времени перебивая, чтобы задать уточняющие вопросы. Он постарался дать беспристрастную оценку их беседе, но некоторые воспоминания, подобно мерзкой черной пиявке, шевелились в недрах памяти. Он до сих пор испытывал потрясение. Это все было как-то очень, очень… странно. — Сотрудничать она не будет, Мизай. — Так и сказала? — Доходчиво дала понять. Я сделал что мог, но Рика не будет оказывать поддержку Ассоциации и содействовать в наших поисках Ренджи. Можно попытаться уговорить её снова, но я думаю, у нас нет шансов вовлечь её. К ней абсолютно невозможно найти подход. — Почему? — Пока не знаю, но отказ не связан с самим Ренджи. Он тут не причём. По-моему, ей не хочется привлекать к себе внимание Ассоциации из-за связей с королевской семьей. Её новый работодатель кто-то из них, на этот раз не принц Церидних, а кто-то другой, полагаю, кто-то повыше него. Правительство Какина недолюбливает Ассоциацию и ограничивает действия хантеров в пределах государственных границ. В Тансене я разузнал, что если бы мы получили её согласие на сотрудничество, то нам пришлось бы отчитываться перед королевской администрацией и Департаментом юстиции за каждый свой шаг на территории Какина, и к нам приставили бы инспекцию личного состава, чтобы следить за тем, не нарушаем ли мы какие-нибудь их законы или превышаем должностные полномочия. — Поднять дела Корэда и Хирокадзу ты смог без лишних бюрократических проволочек. — замечает Мизайстом. — Да, но они давным-давно закрыты, всем на них плевать. Никому нет дела до самоубийц.       Но, очевидно, скоро будет, когда они растормошат покойниц, найдут доказательства, что заключения судмедэксперта сфабрикованы, как и его труп, их дела переквалифицируются, как убийство. Хотя с учётом того, что Нольте с продажным судмедэкспертом отныне нет среди живых, вряд ли поднимется большая шумиха. Прикончив сначала Хирокадзу, а следом за ней Корэда, Нольте сумел замести следы и выставить их смерти за самоубийство, но кто-то очень предприимчивый и целеустремленный разоблачил его обман, и подкинул улики прямо в брюхо режиссера-постановщика. Чутье подсказывало ему, что первая жертва, Нольте, хранит в себе всё необходимое, чтобы поймать Мясника… Или Гёней Рёдан… Или же?..        Перед мысленным взором Розе предстало все, что было разложено на столах из нержавеющей стали в экспертной лаборатории. Почти две сотни предметов коллекции — частей тел — на опознание которых уйдут недели, если не месяцы. Некоторые из них не получится опознать вовсе, и никто никогда уже не узнает, кому они принадлежали, не найдет членов их семьи и не передаст им хотя бы часть его тела, чтобы те похоронили его по-человечески. Розе не мог перестать об этом думать, и чувствовал, что чем больше думал, тем дальше подобные мысли уводили его от первоначальной цели — схватить Мясника. — Словом, я подвожу к тому, что все выглядит так, будто ей хотелось любыми путями отвязаться от нас, и кое-что нам предложила. Ты только со стула не падай, — Розе ловит непонимающий взгляд Мизайстома, и скалит зубы в усмешке. — В общем, девчонка просить нас не вмешиваться и заверяет, что когда Ренджи найдет её, то она устроит так, чтобы тот пришел в Ассоциацию с повинной и сдался сам.        Тот поднимает брови. — Зачем ей это? — Считает, что мы с Ренджи не справимся, и он нас всех перебьет. — И, по-твоему, она не собирается его укрывать? — Не могу утверждать со всей уверенностью, но я склоняюсь к тому, что нет. — говорит Розе, по привычке вертя на пальце обручальное кольцо, когда глубоко задумывался. — Когда мы говорили о казни Ренджи у неё был такой вид, словно я сказал, что мы сходим с её дядей попить кофе в забегаловке. Ноль эмоций. — Ты думаешь, ей можно верить?       Розе сидит молча минутку-другую. Мизайстом его не торопит, смотрит на него в терпеливом ожидании. — Сложно сказать… Уличить её во лжи сложно. По ней незаметно, когда она что-нибудь скрывает, а когда знает больше, чем говорит. В ответах на вопросы откровенность у неё очень выборочная: о семье поговорить не против, но в расспросах о самой себе и о жизни после теракта в Касане либо юлит, либо ответы настолько гротескные, словно и не ждёт, что мы ей поверим. Будто оставляет себе пространство для манёвра. Но я верю, что с тех пор, как Ренджи увез её из Касане после смерти матери и братьев, они больше не виделись. — Как говорила о Ренджи? В целом. — Безразлично. Суждения о нем выстраивает, будто он посторонний для нее человек. Его письмо не вызвало у неё каких-либо эмоций, по-крайней мере, я их не увидел. Не похоже, что кое-какие события в прошлом, связанные с Ренджи, для неё больная тема, но из неё и не больно много вытащишь.        Он мог понять, почему его племянница желает ему смерти — если желает. Но насколько нужно быть злопамятным и насколько нужно ненавидеть, чтобы относиться к казни с той легкостью, какой он видел. Ненависть тут определенно имела место быть. Однако и судить он не брался — если бы Ренджи не уехал в тот день из Касане, то её мать и братья выжили бы, причём это тот случай, когда нет никаких оправданий. Винил ли себя Ренджи? Трудно сказать. В противном случае, дальнейшая его судьба и судьба его племянницы сложились бы совершенно иначе. С другой стороны, напомнил себе Розе, он видит всю историю фрагментами, и большая часть из них были их собственными домыслами и догадками. — Удержание информации это тоже способ контроля. — заметил Мизайстом. — Для чего? — Чтобы получить информацию. Прощупать почву, узнать, что нам известно о ней, о Ренджи, раз по каким-то причинам она изворачивается от неудобных для себя вопросов. — Я тоже об этом подумал. — пробормотал Розе. — Но с какой целью? С Курута всё ясно, он раскрутил нас на сделку, потому что хочет выудить что-то полезное из расследования убийства Нольте — вдруг мы обнаружим что-то, что он сможет использовать в своей охоте на Гёней Рёдан? — Какая сделка?       Розе ничего не оставалось, кроме как признаться в договоренности с Курута; не оправдываясь он изложил все преимущества, заверив Зодиака, что это взаимовыгодный обмен информацией. — Решил, что это будет игра с ненулевой суммой? — в конце сказал Мизайстом. — Это и есть игра с ненулевой суммой — участники как выигрывают вместе, получая друг от друга информацию, так вместе и проиграют, если им нечего друг другу предложить. Но если стороны выигрывают, то условия для достижения цели улучшаются для каждой стороны. — Тебе не приходило в голову, что Курапика пошёл с тобой на сделку не только для получения информации о Рёдане, но и потому что этот Мясник его напрягает? Дилера, промышляющего торговлей частями тел на чёрном рынке, убивают средь бела дня, сделав из него чучело Куроро Люцифера. Нольте из Метеора, нельзя отрицать возможную связь с Гёней Рёдан. — Ты имеешь ввиду, что он видит в нём конкурента на шкуру Куроро и его друзей, и поэтому предлагает помощь, чтобы мы поймали его до того, как он укокошит Рёдан? — уточняет Розе.— Допустим, но от этого ничего не меняется, ведь так? Найти Мясника выгодно и для него, и для Ассоциации Хантеров — этому парню много чего известно про Рёдан. Если мы выясним, кто он, то с его помощью выйдем на них. — «Только если Курута не подоспеет первым»… — В отличие от Курапики, у племянницы Ренджи нет очевидной выгоды использовать нас в своих целях. Сделки совершенно разные. И они оба совершенно разные. — Ты сравниваешь её с Курута? Почему?       Розе жмет плечами, потирает ладонью шею. — Да как-то… Просто обратил внимание на сходства и различия, и всё. И он, и она сирота, они ровесники, не по возрасту зрелые, с высоким интеллектом, оба хантеры, причём похожей стези, оба лишились своих семей в детстве. Ещё и Ренджи, убивший кого-то из клана Курута. Проходит десять лет, и жизнь сводит их в одном и том же месте в одно и то же время. Согласись, подобное редко встречается. Но выросли они в разных людей. Очень разных.       Курапика, грубоватый, колючий на язык, прямолинейный, напористый, без капли обаяния, но её отсутствие компенсировала природная сила, которая ощущалась в людях, привыкших командовать и ставить всем свои условия. Племянница Ренджи, хрупкая девушка с тихим голосом, на первый взгляд кажется неприметной и безобидной, но на самом деле далеко не такая — полная спокойствия и самообладания, с особым сочетанием харизмы и властности. — Ты находишь эти совпадения любопытными? — Я бы выбрал другое слово. Но у обоих кардинально разное восприятие своего прошлого. — В чем это выражается? — Курапика одержим Рёданом до мозга костей. Он их ненавидит, жаждет отомстить, и помешан на том, чтобы найти всех, кто как-то причастен к торговле глазных яблок его убитых соплеменников. С виду умеет держать себя в руках, но на деле он как ядерная бомба в пустом поле. А эта Исаги та ещё штучка. Видел бы ты её лицо, когда она говорила про свою мать, как её забили до смерти после изнасилования. У неё вообще ничего нет в глазах. Будто перед чёрной дырой стоишь. — Розе осекся. — Ладно, я что-то не о том. Не знаю теперь, что делать, и как с учётом всей сложившейся ситуации выманивать Ренджи. — Если он намерен отправиться за ней в Какин или он уже в Какине, у нас проблемы. Какин не участвует в соглашениях об экстрадиции преступников, если они не совершали преступления на их территории. И проводить поисковые операции на их территории незаметно будет тяжело. Обнаружив, что хантеры действуют в стране самовольно, они могут объявить их вне закона и попытаться избавиться. Не стоит забывать и о столкновении интересов. Мы выполняем в том числе распоряжения руководителей «Большой Пятерки», так что это еще больше усложняет ситуацию. Развязывать конфликт между ними и Какином… Это будет катастрофа. — Розе ещё на середине монолога догадался, к чему ведет Зодиак. — Поэтому у нас немного вариантов. Предложение Рики Исаги неприемлемо. Об этом не может быть и речи. Я не позволю никому вмешиваться в поиски Ренджи. — Мизайстом постучал карандашом об столешницу. — Раз её добровольное участие не представляется возможным, будем действовать по-другому. В первую очередь нам необходимо вытащить из Какина. Раз цель Ренджи — его племянница, то он пойдет за ней. — Да, да, я понимаю, вы хотите сделать из неё приманку, но как это сработает?… — Розе, ты знаешь, как псы ловят добычу на продранки? Они помогают охотникам найти раненую птицу, которая пытается скрыться в густой траве или воде по следу крови.        Розе вскинул голову на Зодиака. У того не шевельнулся ни один мускул. «По следам крови». Черт возьми, что это ещё значит? Розе собрался спросить у Зодиака о значении этого эвфемизма (эвфемизма, ведь так?), но тот перебил его своим вопросом: — Что по поводу убийцы из Иривинга?        Розе пододвинул ему папку, по жуткости содержимого не уступающей соседней. Мизайстом просмотрел их с Пойкертом отчет, фотографии, заключения о вскрытии Нольте судмедэкспертов бюро Ирвинга, Кейми, заметки Кандина и Дитера, после чего просмотрел видеозаписи из шалле в Лиллесанде с Куроро Люцифером и камерами видеонаблюдения Ирвинга. — Всё это довольно необычно, вся эта библейская тема — Святой Петр, Иуда, члены Труппы Теней как апостолы… Весьма оригинально. На самом деле всё это крайне причудливо, а это слово я употребляю не так уж часто. — Не то слово. — Розе протянул руку, взял со стола чашку с остатками кофе на дне. — Ты полагаешь, что этот человек… Как ты его кличешь? — Мясник. Из-за того, как он… — Розе чиркнул пальцем по животу. — …раздел Нольте брюхо, как свинье. Полагаешь, он Рёдан имеет к нему какой-то интерес? — Финкс увидел этого парня в кафе и тут же подорвался с места, как подстреленный. Мясник вывел его на площадь Маритогрет, где затерялся в толпе, а спустя каких-то нескольких минут Нольте вышвырнули с мансарды Собора Святой Репарты. Он хотел, чтобы Финкс это увидел. — Почему Финкс его преследовал? — Не знаю, я… — Не спеши. Давай рассуждать по-порядку. Если Финкс за ним погнался, то он его узнал. Это значит, что либо тот его где-то уже видел, либо они знакомы. А теперь обрати внимание на его реакцию. — Мизайстом повернул к нему монитор компьютера, отмотал видео с камеры из кафе, установленной в зале, где сидят гости. — Что ты видишь?        В 13:57 Финкс зашел в кафе. Официантка отвела его за столик у окна. Прошло двадцать минут. Расправившись с едой, он подносит ко рту бокал, поворачивает голову в сторону панорамного окна, выходящего на прогулочную аллею Векад. И замирает. Бокал застывает у рта. Спустя несколько секунд оцепенелой неподвижности Финкс вскакивает со стула, сносит собой стол вместе с посудой и несется на улицу, сбивая с ног заходящих в кафе гостей. Розе переводит взгляд с экрана на Зодиака. — Это мне ни о чем не говорит. — Представь, что ты сидишь в том кафе, и увидел, скажем, Ренджи. Или Куроро Люцифера. Твои эмоции? — Шок. Замешательство. Волнение. — И что бы ты сделал? — Погнался бы следом. — Зачем? — Чтобы поймать. — Для чего? Почему бы ты за ними погнался? — Потому что… Потому что… — Розе потёр ладонью челюсть, соображая. — Они убивают… — Нет же! — воскликнул Мизайстом, нетерпеливо мотнув головой от его тупоумия. — Что тобой движет в первую очередь? — Я должен остановить их, потому что они творят с людьми… — Нет, не в этом дело. Мы хотим наказать их, чтобы они поплатились за свои преступления, потому в рамках нашего мировоззрения их деяния для нас неприемлемы. Мы отдаем все свои силы, свое время, при худшем раскладе и жизни, потому что не способны оставаться в стороне и быть безразличными. А что хотят такие, как Финкс? Что делают все они, весь Рёдан? — Забирать. Они просто забирают, все время что-то забирают, то, что хотят, то, что прикажет им этот ублюдок. «Мы не отказываемся ни от чего, но не смейте забирать ничего у нас». Но я что-то не… — Ты не обратил внимание, что за последние шесть месяцев активность Труппы Теней заметно снизилась? Раньше мы чуть не каждый месяц получали извещения от их нападениях, а с сентября прошлого года я могу посчитать их по пальцам одной руки? — Молчание. — Ты, кажется, говорил, что Курапика Курута лишил Куроро в Йоркшине своих способностей нэн.        Розе смотрит на что-то невидимое для него, и потом чуть-чуть наклоняет голову, как лошадь, которая прядает ушами, и возвращается в себя. — Господи. Им нужен этот парень, чтобы отменить наложенные на него «Условия и клятву» Курапикой. — наконец, произнес Розе. — Но откуда они о нем узнали? — Ответ на этот вопрос даст тебе либо Рёдан, либо Мясник. Я не берусь утверждать, что прав, это мог быть кто угодно, но то, как Финкс погнался за ним, когда увидел, говорит о том, что ему очень не хотелось его упустить, а тех, кто способен оказывать воздействие на чужой нэн, единицы… Больше вопросов к тому, как они все оказались в одном городе в одно время. Не похоже, что Финкс искал его в Ирвинге — все выглядело так, словно эта встреча произошла совершенно случайно. — Для него. Мясник её планировал. — Да, но как он предугадал, что Финкс будет в Ирвинге? — Не предугадал. — помолчав, сказал Розе. — Он следовал за ним с самого Лиллесанда — сначала в аэропорт, потом в дирижабле, сел на тот же рейс, что и Финкс, а после приземления в Ирвинге преследовал его в городе, держась на расстоянии, пока не выждал подходящего времени. — А Нольте? — Привел его в Собор Святой Репарты, запер на мансарде, потом отправился за Финксом. — Розе встал со стула, зашагал по кабинету. — Они с Мясником поехали в Ирвинг вдвоём. На записи с камеры наружнего наблюдения шалле мы видели, как через какое-то время после того, как Куроро, Финкс и Шалнарк ушли, Нольте садится в свой «Гейдон» и куда-то уезжает. Он мог подобрать его по дороге и затем отправиться в аэропорт. — Это не объясняет, как Мясник узнал об Ирвинге. — А если подслушивающее устройство? — предложил Розе. — Мы не знаем, что было в кабинете, где они сидели — Куроро догадался про камеры в часах и приказал Шалнарку выбросить их в камин. Что если Нольте каким-то образом смог нацепить на кого-то из подслушку? — Или это нэн-способность, относящаяся к типу манипуляции или материализации с возможностью управления на дальних расстояниях. — предположил Мизайстом. — Нечто похожее на способность Паку или Морау. — Это неплохая мысль, только вот у Нольте не было способностей к управлению нэн. Кейми проверял диаметры его сёко и объем каналов — их показатели не соответствуют тем, что у пользователей ауры. — А ты можешь с уверенностью сказать, что после того, как Куроро избавился от скрытых камер, к ним никто не присоединился?        Мизайстом склонился к компьютеру; закликала мышка, и после непродолжительных манипуляций Зодиак вновь развернул экран к нему. Розе подошел к столу.        «—Не желаете ли выпить? — осведомился голос, принадлежавший фигуре, скрытой за кадром. — Нет, благодарю, — отвечает Куроро. — Дай воды, что ли. — буркнул Финкс, воздружая коробку с рук на журнальный столик, бесцеремонно спихнув с него стопку листов и аукционных каталогов, после чего развалился в кресле и зевнул». — Дворецкий. — с сомнением тянет Розе. — Пусть Кандин с Халим допросят его ещё раз, и скажи, чтобы узнали у него, не заходил ли кто-то в кабинет Нольте, пока они были там вместе. Этот парень каким-то образом узнал, что Финкс отделится от Куроро с Шалнарком, и его маршрут. Больше вероятность, что он вовсе не собирался лететь в Ирвинг — им там просто нечего делать. — Похоже на то. — «Тогда куда, в таком случае, направлялся Финкс?» — спросил про себя Розе, на секунду задумался и его осенило. — Один из рейсов из Лиллесанда летел в Йоркшин, но из-за погодных условий приземлился в Ирвинге! — Отлично, — Мизайстом хлопнул в ладони. — Пусть ищут среди пассажиров того рейса людей с билетами, взятыми в последний момент, без страховки и оплаченные наличными. По данным найдем фальшивые паспорта, которыми воспользовались при покупке билетов. Оставь это на нас. Попытайся установить связь между Нольте и Гарландом Коке, и то, как Нольте организовал убийство Хирокадзу и Корэда — какие между у них с Нольте были отношения, и что общего между той и другой, почему он выбрал именно их. И ещё — эта пародия на самоубийство Иуды… Подумай, какие ты сможешь получить подсказки. — Мизай.        Зодиак повернул к нему голову. — Как мы могли быть настолько слепыми? Столько пропустить, не обращать внимание?… — Дело не в этом, Розе. Вы ничего не упустили — этой случай и один человек в подходящем времени и подходящем месте. Опасные времена привечают особых людей. Некоторые попадают в цель ближе, чем другие, как ты, а есть те, которые попадают в ту, которую вообще никто не замечает. Как этот парень. — И Курапика Курута.        Мизайстом не ответил. — Что если он их убьет? — Ну и что? Пусть делает с ними, что хочет.       Розе, обалдев от сказанного, вытаращил глаза на Мизайстома. Тот встретил его оторопь невозмутимостью. — По-твоему, Курапика подготовил для Гёней Рёдан наказание, которое не соответствует тяжести их преступлений? — При всем уважении — какого чёрта? Если Курута, убив трёх членов Труппы Теней, благополучно ходит на свободе, то почему мы ловим Мясника? Когда мы начали применять к преступникам двойные стандарты? — За убийство хантером преступников S-ранга по правилам Ассоциации не предусмотрено наказание. — Зодиак смотрит на него. — Что-то ещё, Розе? — В Тансене, когда мы нашли Коке… Когда я слушал доклад в полицейском участке, все чуть ли не аплодировали этому парню. Слово он чертов герой. Многие копы, которые сидели в зале, не понимали, зачем им его вообще искать. Они не говорили этого в открытую, но называли убийство «невероятной удачей», ведь оно помогло им раскрыть тринадцать дел о пропажах без вести одним махом. Мясник практически отдал им преступника в руки, если бы не убил, но их не сильно волновало то, что они смогут предать его правосудию — всё равно по закону Какина его ждала бы смертная казнь.        Зодиак наклонился над столом так, что его лицо оказалось всего футах в двух от его собственного, и пристально поглядел на него. — Тебя это беспокоит?        На Мизайстома упал свет от потолочной лампы, и Розе обратил внимание на то, что тот вымотан не меньше, чем он сам. — Из-за того, что жертва — изверг, похищавший и мучивший тех женщин, к этому ублюдку, Мяснику, сразу же другое отношение. Меня пугает не то, что они считают достижениями, а зверские методы, на которые закрываются глаза. Мы все хотим, чтобы такие как Нольте и Коке были наказаны, но наши убеждения не делают нас лучше. Другое дело — поступки. Допускаю, что у него имеются кое-какие понятия о справедливости, отвратительное и извращенные, но некоторые люди, когда речь зашла о том, кто был его жертвой, как будто не видят в них ничего такого. — Убийство монстра создает иное впечатление о преступлении как таковом. — задумчиво сказал Зодиак. — Мясник делает то, на что ни у кого из них не хватает смелости, но они сами не хотят себе в этом признаться. Или боятся. Наказывая по собственным законам, он выставляет напоказ свое моральное превосходство и возбуждает его в них. В подобных обстоятельствах трудно объяснить, что это тот же убийца, как и те, кого мы сажаем в Беракдар, Гарону или в Трик Тауэр. Он вожделеет то же насилие, только жертв выбирает по другим критериям. Подумай обо всём, что он сделал в Ирвинге с Нольте, что с Коке: желание подавить, унизить, уничтожить. Если берешь в руки молоток… —… то вокруг будешь видеть одни гвозди да, знаю, знаю. Вы каждый раз это повторяете. — Ну, я высказал всё, что думаю по этому поводу. — Послушай, — Мизайстом крутился на стуле, поднимаясь из-за стола. — Если хочешь знать моё мнение, все эти убийства и те, что наверняка в скором времени к ним прибавятся, совершены не по одной лишь прихоти. Я почти уверен, что у него нет к Рёдану личных счетов. И к Нольте, и Коке, если уж на то пошло. Убийство Нольте вообще выглядит так, словно он что-то хотел им передать. Какое-то сообщение.        Розе несколько раз открывает и закрывает глаза. — Значит, тебе тоже приходило это в голову? — Возможно. — не стал отнекиваться Розе. Допустим, подобная мысль как-то мелькнула в его голове, только понять причину, породившую её, он не мог, поэтому и не озвучивал вслух. — Что тебя сбивает с толку? — Если бы речь шла об убийце-карателе, то все было бы проще. Мы бы нашли закономерность в серии убийств, нечто общее между жертвами Мясника, что их объединяет, что вывело бы нас на его след. Но я не вижу связи между Нольте и Коке. Предположим, они знали друг друга, и предположим даже, что Мясник метнулся в Какин по наводке Нольте, но это все лишь теории. И Гёней Рёдан. У меня нет ни одной идеи о том, каков его мотив в отношении них. В убийствах имеются очевидные отсылки к Библии, которые связывают с собой Рёдан. Во-первых, то, как Мясник убил Нольте — отсылка на самоубийство Иуды Искариота. «Бросив тридцать сребряников в храме, Иуда ушел на поле горшечника и удавился, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его». Но Нольте не Иуда, а лишь инструмент для воссоздания новозаветного сюжета. Убийца сделал из него чучело Куроро, чтобы изобразить повешение Иуды. Во-вторых, число членов Труппы Теней — изначально их было двенадцать, не считая Куроро Люцифера. Двенадцать апостолов. В-третьих, крест Святого Петра на плаще Куроро Люцифера. Тут я и сам не понял, как следует его трактовать, либо как символ отступничества от Бога, либо как намёк на то, что лидер Рёдана считает себя недостойным Его. Из этого у нас возникла догадка, что в Метеоре исповедуется какое-то направление христианской религии, и Куроро решил создать что-то вроде секты, которая отрицает их заповеди. Тогда он предатель, Иуда, что изобразил нам Мясник. Ведь Люцифер — падший ангел, любимец Господа, пока не предал его и изгнан из рая в преисподнюю… — Розе. — перебил его Мизайстом. — Я хочу тебя кое о чем спросить: ты уверен, что твоя цель — найти Мясника? — Погодите, — Розе мотает головой, и глядит на Зодиака в замешательстве. Будь они в мультике, то почесал бы в затылке с резиновым скрипом. — Что?… Не понимаю… На что вы намекаете? — Я, конечно, могу ошибаться, но я тебя неплохо узнал за те пять лет, что ты работаешь в Ассоциации. Ты не тот человек, которому достаточно поймать преступника — тебе важно и выяснить, как до дошло до того, что он сидит перед тобой, дает тебе показания. Ты не чувствуешь, что нам наконец-то выпал шанс разобраться, как Гёней Рёдан стали притчей во языцех?       Розе, сцепив пальцы в замок, не знал, что на это ответить. — Ну что ж… Ладно. Хорошо. Я понимаю, что… это возможность… Только я хочу вам сказать… С чего мне начать? — Ты ведешь это дело Розе, а значит найдешь с чего сам. У тебя есть голова на плечах. — Я не знаю… — Я тоже — во всяком случае, пока. Просто прощупай почву. Ты, в конце концов, следователь.        Мизайстом перевел взгляд чёрных, опушенных длинными, как у коровы, ресниц на компьютер. Приверженность статусу даже в нюансах. По тону Зодиака он догадался, что так ему завуалированно указали на дверь. — А что Ренджи и его племянница? — Завтра возвращайся в Какин. Назначь с Рикой Исаги встречу. Где я скажу позже. Остальные инструкции ты получишь в Тансене.        Из кабинета Зодиака Розе вышел в смятении. Подранок. Что имел ввиду Мизайстом? Надо полагать, тот готовит «сюрприз» для племянницы Ренджи. Ему хотелось узнать подробности, но Зодиак решил, что всему свое время, и выставил его из кабинета. Стоило предупредить, что с этой девицей нужно быть настороже — она сама сюрприз, да еще какой.       Остановившись посреди холла, он потупился и, глядя на носки туфель, позвенел ключами от квартиры. Постояв какое-то время в раздумьях, Розе вызывал лифт и спустился в подземный сектор, где располагался архив.       Что он знает о Метеоре? С того вечера в ресторане «Клермон» мысль об этом постоянно сидела в его подсознании, подобно аккордам простенькой мелодии. Но, как и аккорд, центральная мысль составляла лишь основу для более сложных мыслей. Вплотную он ни разу не подходил к этой теме, потому что о том, что члены Гёней Рёдан — уроженцы Города Падающей Звезды, стало недавно, буквально в прошлом году, после аукциона в Йоркшине. В ту неделю, когда впервые за два с лишним года весь состав Геней Рёдан собрался вместе, они ограбили хранилище мафии, перебили Донов Мафии и большую часть их армии, включая Инджу, поверенных бойцов и самых сильных пользователей нэн среди членов преступных организаций, которых Увогин прихлопнул и размазал, как комаров по стеклу. Формально, Доны Мафии пали не от рук Труппы Теней, а Золдиков, но заказал их Куроро, так что можно без оглядки вписать их в список жертв. После бойни на улицах Йоркшина Гёней Рёдан сфальсифицировали свою смерть, и их тела даже отвезли в морг, чтобы подтвердить, что они все мертвы, но трупы оказались подделкой. Вследствие этих событий один хакер-ловкач, работающий на одного из погибших Донов, выяснил, что информации о том, кто на самом деле эти люди, нет. Нигде.        Их упоминания искали везде за последние пятьдесят лет, во всех общеизвестных и интернациональных базах: военные регистрации, школьные списки, файлы ДНК, даже в списках мертвых. Полагали, что когда-то они стерли о себе все данные, но несанкционированное проникновение и удаление данных о собственной личности — международное преступление. Были случаи, когда кто-то пытался это провернуть, те, кто совершил преступление и не желал быть пойманным, но их обнаруживали в мгновение ока и сажали в тюрьму на пожизненный без права на помилование. Дело в том, что компьютер, хранивший данные обо всех во всём мире, функционирует круглосуточно, проверяя все внешние данные, и повредить их практически невозможно, а если бы те пытались удалить или повреждать, то они были бы восстановлены за десятые доли секунды, и за столько же время обнаружили, кто конкретно попытался совершить взлом.       Словом, исчезнуть из общества, стерев абсолютно все данные о себе, невозможно. Но этих людей действительно как будто никогда не существовало. Они действительно будто никогда не существовали в нашем мире. И было лишь одно объяснение этому феномену.       Сам факт отсутствия их рождения.       Это, конечно, звучит невероятно. После рождения, человека, как только ему отрезают пуповину, отделяя от матери, заносят в систему. Заносят в систему даже детей, которые родились мертвыми или недоношенными и умерли в роддоме. В нашем мире нельзя взять, появиться на свет и расти так, чтобы об этом никому не было известно. И все же существовало место, где не ведется никаких регистраций. Где кто угодно мог выбросить что угодно — мусор, трупы, детей… И его обитатели подбирают все. Если Гёней Рёдан действительно из этого города, становится понятно, почему они годами стирали ноги, гоняясь за ними.        Смешно сказать, мафия выполнила работу Ассоциации. Это же охренеть можно — какой-то кракер продвинул следствие вперед.       По известным данным, площадь Метора приблизительно равна размеру небольшой республики в Союзе Митен, а население составляет восемь миллионов человек, однако ни подтвердить, ни опровергнуть эту цифру никак нельзя — ни регистрации, ни переписи в городе Падающей Звезды никто не вёл. Никто не знает, как живут эти люди, что они изучают, что знают.       Город Падающей Звезды… Отец Фунро, кажется, сказал, что «Люцифер» в дословном старолатинском переводе означает «утренняя звезда». Он прочно вцепился в идею о том, что Куроро выбрал себе имя после некого предательского акта — недаром же Мясник напялил на Нольте точно такой же плащ, как у него, и удавил его петлей, как когда-то удавился сам Иуда Искариот после предательства Христа! — но теперь его прозвище приобрело новую окраску. Утренняя звезда упала, подобно ангелу с небес…       Под архив криминалистического отдела Ассоциация освободила отдельный этаж, состоящий из двенадцати хранилищ в зависимости от уровня секретности хранившихся внутри них данных. В первое хранилище имели доступ все сотрудники Ассоциации хантеров, а в последнее — один-единственный человек, а именно председатель Нетеро. Если кто-то кроме него попробует проникнуть в Двенадцатое хранилище, дернет за ручку или хотя бы пальцем коснется двери пальцем, то будет уничтожен на месте, а как именно предлагалось воле фантазии. Интересно то, что об этих мерах безопасности было известно единицам. Председатель утверждал, что запрет без предупреждения о последствиях — лучшая проверка на добросовестность коллег.        Зайдя в архив, первое, что видишь — огромный холл, посередине которого стоит круглая стойка из массива дуба, но за ней никто не сидел. Вместо смотрителя стояла электронная панель управления, к которой нужно было приложить карточку и ввести код. Пройти мимо стойки просто так не выйдет, и вот почему — спускаясь в архив, весь этаж представлен из себя глухими стенами, которые тянулись будто до самой бесконечности. Никаких дверей. Никаких указателей. Пустые коридоры. Можно часами, днями, неделями блуждать по ним, но так и не найти, где какое находится хранилище.       Розе провел пропуском по сканеру на стойке, и отправил запрос на доступ к Девятому хранилищу, где хранилось всё, что Ассоциация Хантеров имела на Гёней Рёдан. Раздался долгий писк, и в лоток под сканером устройство «выплюнуло» ему одноразовую ключ-карту. Взяв её из лотка, Розе обогнул стойку и направился к архиву.       Девятый архив находился в восточном секторе. Он шагнул в пустой безликий коридор, и увидел, как в его конце, прямо посередине стены, раздвигаются широкие металлические панели, и показывается считывающее устройство. Розе подошел к нему мимо камер в потолке, вставил ключ-карту, которая в мгновение ока исчезает в устройстве. Пластины разъехались снова, открывая взору двойные двери, такие широкие, что сквозь них грузовик мог проехать. Он взялся за ручки и с лязгом раздвинул двери настежь.        Как только Розе ступил внутрь хранилища, над головой зажглись световые линии, освещая казенное помещение площадью двадцать на двадцать метров, с низкими потолками, заставленную рядами безымянных пронумерованных шкафов — «ряд D», «ряд Е», «ряд F» — с картотечными ящиками, и Розе мог открыть любой из них. Дойдя до ряда «P», он замедлил шаг, повернул в проход, дошел до третьего шкафа, остановился перед ним, задрал голову. Шкаф был высотой в пятнадцать с лишним футов — каждый картотечный ящик из ста восьмидесяти шести, и каждая из тридцати папок, находящаяся в ней, был посвящен Гёней Рёдан. Всё, что в них хранилось, собиралось в течение десяти лет, с тех времен, когда повеяли первые ветра о некоей группировке, которая появлялись в разных городах, странах, на разных континентах, оставляет после себя следы крови людей, которые по каким-то причинам были объектами их интереса. Розе полагал, что некоторые из жертв попали под раздачу, как случайные свидетели, другим обрывали жизнь забавы ради. Никто не знал цифры, отражающей точное количество жертв Рёдана, но даже та, что вывелась по приблизительным подсчетам, поражала воображение — около двух тысяч. Шкаф регулярно пополнялся, но практически ничто из того, что было собрано по сей день, не принесло ощутимой пользы. Материалы, хранящиеся там, не были даже каталогизированы.        Сцепив руки за головой в замок, Розе стоял перед шкафом, пытаясь осознать, весь масштаб работы, который ему предстоит. Сто восемьдесят шесть картотечных ящика… Это где-то пять с лишним тысяч папок, в каждой из которых с определенной долей вероятности может найтись то самое шило в мешке, которое, ткнув его, поведет в верном направлении. «Сам Бог шепнет на ушко» — как шутит Кандин. Но вот время… Время поджимало. Как сберечь время? Мясник убил уже двоих, и убьет еще. Если его конечная цель — Рёдан, то нужно было спешить.       Поскольку у него не было конкретных вводных данных, чтобы систематизировать поиск, Розе начал с самого начала — с первого картотечного ящика, который появился в хранилище. В шкаф была встроена система управления, позволяющая спускать с полок и секций нужные ящики с помощью пневматического захватного устройства. Он набрал на панели номер ящика. Когда устройство спустило его вниз, поставил ящик на стол, стянул с себя пиджак, сложил вдвое, повесил на одно из его «щупалец», сел на пол и положил к себе на колени. Одой рукой Розе принялся тереть губы. Ему предстояла сложная работа, но результат должен был того стоить.       Папки с делами о преступлениях, которые с той или иной степенью достоверности присваивались Гёней Рёдан, Розе читал в хронологическом порядке, год за годом. Он начал с * года и двигался вперед. Проблема заключалась в том, что подборка оказалась гигантской. О Труппе Теней, которые только приступили к своему смертельному маршу, пресса упоминала почти ежедневно, и не только в центральных изданиях, но и в местных. Он сконцентрировался, чтобы запомнить информацию из пожелтевших подшивок, читая каждый материал от корки до корки.       Одно из первых дел — убийство семьи шерифа города Санта-Розе в Республике Минво, Кеннета Бренд. Их лица были снесены выстрелами в упор, а шерифа нашли обезглавленного со следами пыток. Из какого оружия их застрелили — неизвестно. Входное отверстие имелось: у жены и детей пробит лоб и раны похожи на рану от пули крупного калибра, проникающая в лобную долю мозга на глубину примерно в два с половиной дюйма, но пули судмедэксперты не нашли.        Прочитав заключение, Розе припомнилось, что нечто подобное ему уже попадалось на глаза. Собравшись с мыслями, он вспомнил — когда полиция Йоркшина собирала с улиц трупы мафии и сгружала в труповозки, эксперты нашли на некоторых из них точно такие же ранения. Нэн-способность?       Розе достал из портфеля блокнот, сделал отметку и стал читать дальше. Полицейские мусолили дело об убийстве Кеннета несколько месяцев прежде чем развели руками и сдались. Почему Гёней Рёдан выбрали шерифа и его семью своей жертвой, по-прежнему остается загадкой. То же касается и подавляющее большинство и остальных убийств, которые они совершили по всему миру — ни мотивы, ни цели их неизвестны. Никто не знает, почему и для чего они совершают все эти зверства.              Большинство преступлений, особенно тяжких насильственных, совершается между людьми, знакомыми друг с другом. Но когда преступления совершаются незнакомцами против незнакомцев, в большинстве случаев нет мотива, с которым можно работать, — по крайней мере, мотива очевидного или «логичного». В течение десяти лет, пока с Рёданом продолжается игра в догонялки-трахалки, несмотря на впечатляющий прогресс технологий, несмотря на все их усилия, количество преступлений только возрастает. Разрабатывали десятки версий о том, что из себя представляют Гёней Рёдан. Когда их смертоносное шествие только началось, невероятных размеров волна теорий, в том числе сомнительных или абсурдных, хлынула изо всех щелей. Одни полагали, что они наёмники, которые выполняют заказы Мирового правительства. Другие, что они анархисты, и их цель — сеять хаос, третьи — что они члены секты вроде «Семьи» Мэнсона.        К полуночи он перебрал почти половину ящика. Он листал папку, просматривая рапорт за рапортом, издеваясь про себя над полицейским канцеляритом их авторов, и записывал всех жертв Гёней Рёдан, указывая место и причину смерти в блокноте. В конце-концов он психанул, взял архивную тележку и перенес часть материалов к себе наверх.       Его кабинет, имевший скромную площадь размером с каморку, был забит до отказа, груды бумаг, папок с делами и дискет достигли критической массы. Он отмыл с лица и рук бумажную пыль и грязь, выключил свет и сел на пол в уголке, глядя на бесконечные стопки бумаг. Потом он встал, сбегал в круглосуточный супермаркет, чтобы закупиться литровой бутылью холодного кофе «АйсАм», батончиками и сэндвичем, и продолжил дело.       Следом за убийством в Санта-Розе последовала череда преступлений — налётов, убийств, грабежей — которые официально приписывали Рёдан: в Гинза, в Циндэ, Аскиме, Идальго, Суэцэ, Медайне… Розе просмотрел тридцать дел. Жертвами Гёней Рёдан были люди из совершенно разных слоев общества, разного статуса, профессий, уровня дохода, гендера, национальности, конфессии, цвета кожи. Утром, на рассвете, он окинул взглядом все места обнаружения трупов. Ему эти пометки казались неким мрачным звездным небом, и возле каждой звезды стояла дата. Он проверил каждую из жертв, но ни одна из них не имела ни связи между собой, ни с Метеором, с какой стороны не подкопаешься. Не отслеживалось какой-либо закономерности в датах и местах преступлений. Создавалось впечатление, что Рёдан выбирал свои цели по какой-то своей собственной выборке, под которую не подходил ни один из их методов вычисления. И это не похоже на то, как преступник, подобно льву, находящийся неподалёку от гигантской стаи антилоп возле водопоя, выделяет из тысячи животных одно.       Нет тут нихера.        Сев за стол, Розе вытащил из кармана сложенную бумажку, которую нашел под банкой в подвала Коке, и развернул.       В самолете он несколько часов думал над толкованием, и к нему пришло озарение. «Поцелуй Иуды». Согласно Евангелию, Иуда Искариот, один из учеников Иисуса Христа, предавший его. Иуда, придя в Гефсиманский сад со стражей, поставил знаком поцелуй, чтобы они не ошиблись по причине ночи, и поцеловал Иисуса после моления о чаше. «Поцелуй Иуды» считается крайней степенью падения человека, непосредственного столкновения добра и зла. В том поцелуе, дружеском, приветственном жесте, было желание скрыть от Иисуса Христа гнусный замысел против Него, вместо того, чтобы прямо указать на него пальцем, и крайнюю злобу из-за насмешливо используемого доброго жеста для причинения крайнего вреда. Розе размышлял о том, что этот след поцелуя значил в контексте богохульной головоломки Мясника, детали которых скрывалась в его убийствах, и какое он имел значение для понимания Гёней Рёдан. Очевидно, все отсылки шли к некоему акту предательства: Нольте, одетый в плащ Люцифера, повешенный, как Иуда, след поцелуя, отсылающая к эпизоду из Евангелие о предательстве…       Но несмотря на прозрение, Розе все ещё был в тупике. Честное слово, он никогда не жаловался на трудности, но сейчас чувствовал себя двоечником на экзамене по математике, болваном без капли мозгов, который ничего не может сделать как надо и не смыслит ни в чем.       Многие дела раскрывались бы быстрее, если их тщательно читать. Если читать их от корки до корки, воссоздавая в голове картину преступления, попутно задавая вопрос: «Почему?». «Почему убил так?». «Почему в это время?». «Почему жертвой выбрал именно её?». «Почему использует это оружие?». Почему? Почему? Почему?... Казалось бы, когда преступник известен, ответы на эти вопросы искать проще. А вот и нет. Схема не работала, потому что преступников они все равно что не знают — они ничего не знают о Гёней Рёдан.       На часах десять утра. В его голове появилось странное трепетание, словно птица машет крыльями. Розе вдруг понял, что потратил восемнадцать часов впустую — он мог перерыть каждый гребаный картотечный ящик в хранилище, но потратит время впустую точно также, как и все предшественники до него. После бессонной ночи нервы напоминали колючую проволоку. Желудочно-сладкий запах залежавшегося сэндвича расползается по комнате. Потерев пульсирующие от напряжения глаза, Розе взялся за бутылку «Айсам» и опустошил ее на треть, утер кистью рот и подошел к коробке, где на дне лежала папка с содержимым, мало чем отличавшимся от всего того, что он прочитал в предыдущей, и той, что была перед ней. Наверняка и эта папка не даст ему ответа на вопрос, почему Мясник выбрал Нольте и Коке своими жертвами, почему оставляет им их тела с библейскими отсылками, и что он должен был из них понять. Допустим, Куроро Люцифер, как ему «жирно» намекают, предатель. Кого он предал? В чем суть его предательства? Иуда, как и Святой Петр, предали Христа. Следуя логике, возникает вопрос, кто или что является «Христом» во всем этом новозаветном спектакле?       Достав из ящика папку, Розе мелком взглянул вниз и увидел лежащий на дне диджпак. Отложив папку, он запустил руку в ящик и вытащил находку. Из картона, не из пластика — таких он уже лет сто не видел, только, может быть, у родителей, которые хранили в таких диски с семейными видеозаписями из его детства. Розе открыл диджпак. Внутри склеенной картонной обложки, потемневшей за годы хранения, закреплен лоток-держатель с компакт-диском. Наверное, запись показаний, выпал из какой-то папки при транспортировке. Потом он перевернул его и увидел, что к внутренней стороне обложки был приклеен лист бумаги размером со стикер для заметок. А на нём, кривым, «скачущим» почерком с буквами, разъезжающимися в разные стороны, почерком, как будто писал ребёнок, написано следующее:       «Уважаемый председатель Ассоциации Хантеров!       У Розе тут же поднялись брови. Он продолжил читать:       Я пишу вам, потому что всегда восхищалась хантерами, и верю, что вы нам поможете. Я живу в городе под названием Метеор. Вы могли о нём не слышать, поэтому на задней стороне диска я написала наши координаты, чтобы облегчить вам поиски, если он дойдет до вас и вы захотите нам помочь. На нём — запись того, из-за чего я и обращаюсь к вам за помощью. Прошу вас, посмотрите его после того, как прочтете это письмо!!        Последние несколько лет в Метеоре пропадает всё больше детей. Почти всем из них младше пятнадцати, и никто за все время еще не вернулся домой живым. Кто-то охотится на нас, выкидывая трупы. В прошлом месяце мы нашли мёртвыми и похоронили почти двенадцать наших знакомых. Недавно похитили и убили нашу лучшую подругу. Мы нашли её останки в мешке на опушке леса, подвешанным к дереву. И так они поступают со всеми. Этот диск — один из тех, что охотники оставили на нескольких телах, которые подбросили на окраину города после того, что с ними сделали. Мы не знаем, кто эти люди, и чего они хотят от нас, но их не остановить. От их рук пострадали сотни детей. Пожалуйста, помогите нам! Я верю, что у хантеров получится найти этих охотников!».       Дочитав до конца, Розе, застыв, как изваяние, где-то с минуту стоял, уставясь на строчки. Он не совсем понимал, что только что прочитал, и что это вообще всё значит. Он вернулся к началу, прочитал послание заново. «Я живу в городе под названием Метеор». Это что, шутка какая-то? Что это?              Казалось, внутри него произошло короткое замыкание, которое продолжалось несколько мгновений, после чего ток загудел и напряжение начало наполнять его с головы до пят. Держа в руках диджпак, он заглянул в ящик. Откуда эта штука вообще взялась? Мысли, подобно непоседливым кроликам, скакали туда-сюда. Розе посмотрел на диск. Этот диск — один из тех, что охотники оставили на нескольких телах…       Телах…        Он подошел к столу, включил компьютер, подождал, когда на мониторе появится рабочий стол, вставил диск в дискету и стал ждать, когда загрузиться видео, ощущая, как у него холодеет живот.        Любительская съемка — на фоне шумы, гудение, щелчки, изображение сплошь «зерно». «Оператор» поправляет камеру и настраивает фокус, но хоть качество записи и оставляет желать лучшего, хорошо видно, как на полу в комнате с обшарпанными стенами на какой-то засаленной подстилке, лежит связанный ребенок. Белый мальчишка с короткими темными волосами лет пяти-шести. На щеках у него вроде бы были веснушки. Он был так похож на Уилли, что у Розе вырвался всхрип, а его сердце, совершив в груди кульбит, ударившись об ребра, застучало со страшной силой. Разумеется, это был не Уилли. Комната была похожа на камеру пыток. Слева — цепи, металлические петли на потолке и полу, стол с кожаными ремнями. Плюс видеооборудование. Студия записи. Несколько человек — их лица были закрытыми резиновыми масками, но по их фигурам было понятно, что это мужчины — собрались вокруг него, как толпа скорбящих над отверстой могилой. Их было трое. — Пожалуйста, не делайте мне больно! Отпустите меня! Пожалуйста, прошу вас, я никому ничего не расскажу! — Мне жаль, дружок. — басом ответил один из них. Голос звучал специфически неестественно — по всей видимости, искажен специальным устройством. — Ничего личного.        Тот сел перед ним на колени. Мальчик задергался всем телом. Плакал и бился, чтобы только вырваться и убежать. Он ударил его в живот. Ребёнок, скорчившись на грязной подстилке, постарался вдохнуть, но от удара в живот из него выпустили весь воздух, и из него вышел полустон-полувсхрип.       Человек в маске сел перед ним на корточки, разрезал левый рукав майки до шейного выреза. Ему пришлось перепиливать шов, но его нож был хорошо наточен. Майка скользнула вправо, обнажив плечо. Ребенок начал плакать. Он подошел с другой стороны и точно так же разрезал правый рукав. Потом дернул за шов. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Потом он расстегнул молнию на его шортах до конца, спустил их на бедра, подтянул вверх белые трусы и стянул шорты на пол. Мышцы его ног дергались и дрожали. Человек отступил на шаг и посмотрел на него. Мальчик рыдал и пытался что-то сказать. Нет. Пожалуйста. Нет. Кишки Розе сжались в узел.       Мальчик умер не скоро. Не потому что точно это знал, досмотрев видео до конца, а взглянув на тайминг — запись длилась три с половиной часа. Все это время он кричал, пока его голос не превратился в лай. Он бился, корчился и зубами пытался развязать веревки, но вскоре у него законочились силы. Некоторый раз он отключался, прежде чем до него успевали дотронуться следующий — тогда его били по лицу, заставляя придти в себя. «Пожалуйста, пожалуйста, не надо!», — молил он вслух, рыдая, а потом уже повторял только одно слово: «Нет». И время от времени еще «умоляю». А потом затих. Казалось, он скоро умрёт. Но это случилось не скоро.        Его растягивали на верёвках, вешали на люстре, пока эти существа наблюдали мучения и конвульсии ребёнка. Процесс сопровождается обильным комментированием, в шутливой манере. Они разделывали его по частям, пока тот не начал терять много крови. Когда один из тех существ, которого язык не поворачивался назвать человеком, взял нож, чтобы извлечь глазные яблоки, Розе попытался с прекратить запись, но его руки так тряслись что он не попадал на кнопку — истошные крики, проникающие прямо в мозг, не прекращались, пока он с размаху не захлопнул крышку.        Сердце почти выскакивало у него из груди. Желудок словно бы кто-то сжал рукой в гладкой резиновой перчатке. Тут уже сработали все блевотные механизмы, когда спазм сжал ему горло — Розе еле успевает наклониться, и его рвёт в мусорную корзину недопереваренным сэндвичем.       Исторгнув из себя содержимое желудка, он закрыл глаза и сложился пополам, опустив голову между коленями, глубоко вздохнул и вернулся в прежнюю позу. Струйки пота катились по спине. От него несло потом. Свиной запах, противный до невозможности. Мать вашу, мать вашу, МАТЬ ВАШУ!!!       Пришел в себя он только спустя двадцать минут. Во рту стоял горький привкус желчи. Он поднялся со стула и принялся расхаживать туда-сюда по кабинету, потому что не мог сидеть на месте, стараясь не смотреть на ноутбук, настолько зловещей казалась ему теперь эта вещь. Ему надо было вытащить диск, но он не мог заставить себя и пальцем прикоснуться к нему.       В моменты самого сильного стресса Курапика Курута и Розе Паскаль вели себя практически одинаково, хотя ни тот, ни другой об этом даже не подозревали. Спустя какое-то время, когда сердце перестало метаться в груди подстреленной куропаткой, Розе вернулся обратно за стол, взял зажигалку и пододвинул к себе пепельницу. Он курил сигарету за сигаретой, и к тому времени, как стрелка на часах подползла к шести часам вечера, он приканчивал вторую пачку.       Снафф-видео. Подобные фильмы делались и транслировались убийцами не для получения финансовой выгоды — либо для собственного удовлетворения, либо в пропагандистских целях. Ещё двадцать лет назад существование подобных видео считалось выдумкой, изощренной «городской легендой» о том, что существуют насильники и маньяки, которые снимают видео с убийством и истязанием своих жертв «на память». Но с развитием Интернета стало ясно, что это вовсе никакая не выдумка — подобные видео стали распространяться по Теневой сети среди пользователей, которые выкладывали их и делились ими между собой, и с каждым годом их численность росла, как грибы после дождя. Чаще всего в сети преступников попадали проститутки, бездомные наркоманы, дети-беспризорники — одним словом те, кого не будут искать. Они соглашаются на съемки за деньги, самого конца не осознавая, что происходит, уверенные, что это просто постановка.       Это все звучит как полное безумие. Даже если преступник будет держаться подальше от камеры, в такой фильм попадёт слишком много информации о том, кто убийца, как и где было совершено убийство, и эти детали быстро приведут полицию к нужной двери.       Но то ли дело Метеор. Для таких монстров это место — настоящие охотничьи угодья: город, полный тех, у кого нет доказательств рождения и существования. Наверняка они и не считают их людьми, а потому даже не воспринимают как преступление охоту на них.       Снаружи, в коридоре, что-то громыхнуло и упало — Розе дернулся, как человек, которого что-то напугало на самой границе сна. Потом он вспомнил о времени, и понял, что в конце рабочего дня это, скорее всего, уборщики. Он подошел к ноутбуку и вытащил компакт-диск из дискеты. Как только он коснулся пальцами горячего диска, его невольно бросило в дрожь. Как давно он лежал в хранилище? Нет, неверная поставка вопроса — кто положил диджпак в ящик? Кто-то видел эту запись? Ей вообще кто-нибудь занимался? Очевидно, что нет. Если бы что-то подобное пришло к ним в отдел, то оно бы не затерялось между картотечными папками, словно канцелярская бумажка.       Что за дребедень?       «Нужно спуститься в архив и всё проверить».       Розе перевернул диск. Вокруг шпинделя маркером нарисованы цифры:       35,0843; 106,659.       Опираясь на контекст послания, думать долго ему не пришлось. Широта и долгота — координаты. Ещё три минуты — у ноутбука. С сайта «Мэпквест» он вывел на принтер крупномасштабную карту штата Бойсе с его низменными пустынями, засушенными долинами и столовых плато с горными хребтами. Какой-то миг он вглядывался на юго-восток, ведя пальцем по границам Долины Бандельер. Он никогда раньше не имел настолько ясного представления о том, что должен сделать.        В начале седьмого Розе вышел из кабинета в пустой коридор и закрыл кабинет на ключ. Он постоял немного, держась за ручку двери и опустив голову. Потом обернулся, поправил на плече лямку портфеля и пошёл к лифту. — О, Розе! Ты уже вернулся?        Розе дергается и оборачивается. Паристон.        Тот выскочил из-за угла, как чертик из табакерки, — куку-у-у! Паристон отлично одет, выбрит и вообще блистает, разве что под глазами мешки. Голубой костюм в бело-меловую полоску, являл собою триумф мастера индивидуального пошива, выглаженная сорочка с воротничком, галстук с узором «гусиная лапка» с зажимом, ослепительная белозубая улыбка, не сходящая с лица. — Что это с тобой? Тебя будто врасплох застали. — Добрый вечер, заместитель. — Розе пришлось вытолкать из себя эти слова. — Как продвигается дело Ренджи? Есть какие-то успехи? — подойдя ближе, Паристон приобнимает его за плечи; Розе бьет в нос запах его одеколона. Ему становится дискомфортно. Не только от тесного контакта, которого он не просил — вообще-то, любому человеку будет не по по себе от Паристона в непосредственной близости от себя; он будто излучал собой специфические волны, которые на подсознательном уровне считывались как сигнал о том, что нужно быть на чеку. А вот Паристон на расстоянии — просто душка.       Розе поймал себя на том, что скрежещет зубами. И выдохнул. — Когда ты вернулся из Тансена? — Несколько часов назад. — доложил Розе. Паристон не был его начальством, и отчитываться перед ним он был не обязан, но если будет строить из себя немого, и тот не получит ответы от него, то пойдет трясти душу из Мизайстома, а если из него не получится, то из Бинса. — А-а, вот оно что! Получилось уговорить малышку Рику сотрудничать с Ассоциацией? — Я работаю над этим. — обтекаемо отозвался Розе. — А в чём дело?       «В чем дело… Если б можно было так просто объяснить!». Розе прокрутил в голове всю беседу от начала до конца, чтобы найти для Паристона ответ. — У неё нет на нас времени.        Паристон заморгал. — Это как? — Если вкратце, то у неё имеются дела поважнее, чем содействовать Ассоциации. Рика чётко дала понять, что не будет участвовать ни в каких операциях по захвату Ренджи. Примерно так. — Ясненько… — озабоченно тянет Паристон, складывает руки на груди и какое-то время молчит, постукивая пальцем по ямочке на подбородке. Весь его вид демонстрирует искреннюю обеспокоенность. — Ой-ой-ой, как нехорошо. Проблемка, выходит.        «Проблемка». Ну да, конечно. Пустяк, плюнуть и растереть. — Её нужно поскорее решить. Ты уверен, что справишься? Тебе не нужна помощь? Знаю, вы делаете все от вас зависящее, но ты ведь знаешь, нас давят сверху… — Нет, — чуть резче, чем хотел, отрезал Розе, а сам подумал — пахнет намёком. — Всё под контролем. Я решу этот вопрос.       Естественно, иначе Ассоциацию Хантеров лишат финансирования, все руководство получит порку за бездарное выполнение своих обязательств и председателя Нетеро вынудят уйти с должности, потому что им понадобится козёл отпущения — всем всегда нужна жертва, чтобы свалить на нее всю вину на свои ошибки. Особенно если не удастся урегулировать ситуацию с муравьями-химерами. Это будет катастрофа, а председателю не дадут уйти со всеми полагающимися почестями. — Что ж, полагаюсь на тебя. — Паристон кладет ему руку на плечо. Он был из тех людей, которые с каждым человеком ведут себя так, словно он их самый близкий друг, правда, позабыв поинтересоваться наличием ответного чувства.        Диск жег Розе руку, записка — карман, он был весь на взводе. Розе замечает, что тот смотрит на него внимательно и с каким-то новым интересом. — Нашел что-то полезное? — Что? — В архиве. — кивок на диск. — Нашел чего хотел?        Садившееся солнце светило теперь в заднее окно, к которому Розе стоял лицом, и заставляло его моргать. — Да… — Розе откашлялся. — Нашел. — Ну и замечательно?       Тот улыбнулся. «Шёл бы ты уже, а?». — Замечательно. — подтвердил он — и осёкся. Что за ерунда? С чего тот взял, что он был в архиве?       Паристон только улыбнулся в ответ, но при этом его блестящие карие глаза даже не шелохнулись. За закрытой дверью кабинета загудел кондиционер. Глаза слепит. Небо окрашено в багровые тона. Они оба смотрят друг на друга. Как-будто в ожидании чего-то. — Пойдем ко мне в кабинет, а? Недавно один знакомый подогнал мне новую кофемашину, латте получается просто улёт. Заодно и потолкуем. Ты же не против? Союз Митен. Острова архипелага Барса, Бая-Маре. Республика Хас.       Стеклянные двери разъехались перед ним, беззвучно охнув. Аэропорт, досмотр, блестящий пол зала вылетов — посмотрев на табло рейсов, Курапика прошел мимо темных магазинов «Дьюти фри» с опущенными ставнями, открытого бара, кафе с замороженными йогуртами и капсульного отеля. Электронный голос объявлял о посадке на рейсы и задержках рейсов в Аским, Реналья, Гольбах, Бенцион, Сухарсо, Оньянте, Йоркшин, Шайло-сити. В зале ожидания студенты разлеглись на креслах, заняв сразу штуки по четыре, спят, положив под головы рюкзаки; семейная пара с путеводителем «По Локарно за десять дней» обсуждает, куда лучше поехать в первую очередь, в Скифани или в Кальтасетту, пока их дети носятся между рядами сидений; бизнесмены с портфелями, потягивая кофе из стаканчиков, уткнулись в свои ноутбуки, погруженные в экселевские таблицы и рабочие дедлайны.       Перед тем, как пойти на посадку, сидя в зале ожидания, Курапика в сотый раз позвонил на номер, который дал ему Паскаль, но с самого утра голосовой помощник сообщал, что абонент недоступен. Аккаунт Шиго в социальных сетях найти было несложно, но когда он проверил профиль, то оказалось, что в сети пользователь был три дня назад. Курапика проскролил всю ленту с фотографиями до тех, что были пятилетней давности. На большей части из них была сама хозяйка аккаунта. Охотница Шиго Валенси была эффектной женщиной с яркой красотой: густые, кучерявые волосы с бордовым отливом, выразительные глазами того же оттенка, имевшими вытянутый, «лисий» разрез, из-за чего её широкая, белозубая улыбка казалась немного ехидной, а взгляд — бесстыжий. Кожа отливала золотисто-каштановым загаром, а стройная, подтянутая фигура сделала бы фору любой модели. Видно было, что охотница уверенная в себе и наслаждалась своей вызывающей, слишком сильно и победительно действующей красотой. По фотографиям было заметно, что красотка обожала откровенные наряды, которые демонстрировали её идеальные пропорции и длину ног. Вкус Шиго колебался где-то между стилем дорогой эскортницы или вечно торчащей на пляже с коктейлями богатенькой жены наркобарона: обтягивающие платья с глубокими разрезами на груди, короткие юбки, пошловатые звериные принты, высоченные каблуки и тонна золотых украшений.       Дирижабль был набит битком. Курапика пробирался к своему месту через пробки в проходах (эконом-класс, середина ряда из трёх кресел), удивляясь, что вообще сумел раздобыть билеты за день до вылета, но за предыдущие дни он так устал, что ничему другому больше и не удивлялся. Заснуть ему не удалось, и в середине полёта, когда стюардесса проехала по рядам с тележкой, предлагая ланч: круассан с ломтиками сыра и ветчины, сэндвич с яйцом и кресс-салатом, и — что желаете, чай, кофе? — Курапика взял двойной эспрессо, чтобы взбодриться, и цедил его по глотку до конца полёта.       Крупнейший остров Барсийского архипелага Бая-Маре находился к востоку от Республики Хас, и много лет назад прославился своими живописными пейзажами. Облик острова формировали вулканы, поросшие тропическим лесом, пляжи и рифы, а в сезон, с мая по октябрь, до начала сезона дождей, сюда стекались туристы со всего света на популярнейшие курорты —Селапаранг и Тангара. Продрав глаза, Курапика вытянул голову, заглядывая в иллюминатор. За ним простиралась бесконечная лазурь морской глади, мерцающая бликами на солнце. Атоллы разбросаны по ней, будто кусочки мозаики — разорванные кольца, окружающие лагуны, увенчанные коралловой грядой.        Самолёт совершил посадку в местном аэропорту Рабука в полдень. Он спустился по трапу, и первое, что дало о себе знать — жара. Уже через минуту после кондиционированной прохлады авиасалона он почувствовал, что одежда прилипла к телу, на лбу и подмышками выступил тропический пот, а от удушающей влажности перехватило дыхание. Привыкший к промозглому Эрдингера с сыростью и кусающими ветрами, Курапика чувствовал, как его внутренние органы, бросив вызов духоте, ведут с ней неравную борьбу. Пройдя паспортный контроль, он прошел мимо багажной ленты, протискиваясь через орду горластых очимцев, которые отпихивали друга друга, пытаясь выхватить с ленты чужие сумки, вышел на улицу, на ходу стягивая с себя тёплую кофту, засунул в сумку. У терминалов околачивались таксисты, водители автобусов со скучающими лицами, гиды, ждущие с табличками туристические группы. Синело небо с редкими облаками, жарило нечеловеческое, слепящее солнце, столбик термометра на табло на остановке общественного транспорта показывал плюс сорок три градусов. Господи, подумал Курапика, если в апреле он вспотел за пару минут так, будто пробежал марафон, то что происходит с жителями Бая-Маре, которые решаются выйти на улицу летом? Кремация заживо?              Похлопав себя по карманам, он нащупывает водительское удостоверение. Первым делом — найти пункт проката автомобилей, потом — супермаркет, за сигаретами (их пришлось выкинуть вместе с зажигалкой на таможне). Охранник, стоящий у выхода, подсказал ему, где находится прокатная контора. Курапика дошел до неё, отстоял очередь, дождался, когда сотрудник проверит его документы, внёс залог и получил ключи от старенького пикапа «Додж-Рэмчарджер» на механике, которые перестали выпускать ещё двадцать лет назад. У него была куча денег — он тратил их расчетливо, не скупердяйничая, и не видел смысла переплачивать втридорога за прокатный автомобиль.       Сев на нагретую кожу водительского сидения, он проверил, работает ли кондиционер, вставил ключ в замок зажигания и вбил адрес в навигатор. После перелета не помешало бы освежиться и перекусить, но он решил не бронировать отель, чтобы управиться с Шиго как можно скорее. Возможно, дело было в своего рода долге, ощущении, что он не имеет права расслабляться, раз жизнь Неон висела на волоске — или же потому, что он по всем фронтам находится в остром дефиците времени.        Шиго жила в Мангейра эль Ассаба, районе на побережье юга острова приблизительно в полутора часах езды от аэропорта. Выехав со стоянки прокатной конторы, Курапика вырулил на шоссе Киффа, ведущее в город, проехал по нему километров шесть, свернул на заправку с магазином. Длинная алая полоса заката, дикие голуби перелетающие шоссе, которое уходило на восток к фермерским цистернам. Он расплатился за бензин, сигареты и баклажку воды, вернулся к машине, залил бак. Завел, выехал с усыпанной гравием площадки на шоссе и повернул на юг.       Прожаренные трассы, воздух, пахнущий солью, выхлопные газы — просторы буйной зелени разрастаются, как тайный порок. Он приехал в квартал незадолго до двух часов дня, и на въезде сбросил скорость. Пустынная поднималась в горку, кружил песок. Домов по пути встречалось немного. Вокруг каждого была раскинута внушительная частная территория, огороженная от соседей забором из натурального камня или живой изгородью. Большинство из них были построены в мавританском стиле с массивной ржаво-красной лепниной, арочными фронтонами, античными колоннами, моресками на фасаде и черепичной крышей. Вдоль дороги шелестели кроны пальм, горячий ветер трепетал кусты азалий, пешеходная тропа была совершенно безлюдна.       Сверяясь с навигатором, в конце квартала Курапика завернул налево, и проехал полмили по въездной дороге до ворот, которые оказались открыты. Привратницкой не было. Проехав через них, он затормозил перед домом и заглушил мотор. В отличие от домов, мимо которых он проезжал, коттедж Шиго был построен в современном, минималистичном, похожий на образец из каталога элитной недвижимости — классический хай-тек в форме куба с ухоженным садом, на который выходят панорамные окна. Парковочное место напротив гаража пустовало.        Курапика перешел голый без единой травинки двор, засыпанный галькой, поднялся по ступенькам и позвонил в звонок. Подождал. Позвонил снова. Постучал кулаком по двери. Подождал. Повернулся спиной к двери и огляделся. Полная тишина. Собак нет — никто не лаял. Курапика прошелся вокруг дому, заглядывая в окна, сквозь которые хорошо просматривался первый этаж — гостиная, кухня и прихожая. Никого. Дом не выглядел бесхозным, но то, что ворота оставлены открытыми, вызывало вопросы. Вернувшись к входной двери, он прошелся взглядом под козырьком над дверью в поисках камер видеонаблюдения или датчиков, свидетельствующих о наличии сигнализации, но не обнаружил ни тех, ни других.       Окружив руку нэн, Курапика дернул за ручку двери, выбив цилиндр из замка, переступил порог, прислушался. Поставив сумку в коридоре возле полки для обуви, он прошел вглубь дома и остановился в просторной комнате с высокими потолком и лестницей, которая наверху с одной стороны переходила в балюстраду — размером она была чуть ли не со всю его квартиру в Эрдингере. Но едва его глаза отошли от яркого солнечного света, он поразился, до чего же тут было голо. Белые, как кость, стены. Электрический камин. Напротив стеклянных дверей, которые вели в патио, стеной тянулись полки, по большей части пусты. Простой, элегантный интерьер с множеством деталей из стекла и гранита. Мебель из темного дерева в серых и коричневых тонах. Дорогущий дизайнерский, обитый кожей, который выглядел так, будто раньше стоял в приемном покое, на сидении по центру проглядывалась вмятина. Оглядев пространство, Курапика приходит к выводу, что Шиго — лентяйка, не привыкшая к порядку, потому как дом имеет вид слегка запущенного: подозрительные пятна на столах, пыль на подоконниках, грязная посуда в раковине. На журнальном столике лежали номера «Вог», «Гламур», «Ридерс дайджест». Курапика взял верхний, посмотрел на дату. Апрельский.       Положив журнал, он поднялся на верхний этаж, прошел в ванную, распахнул дверь, осмотрелся. Потрогал полотенца на перекладинах, открыл один за другим ящики под раковиной. В верхнем — косметика и уходовые средства, столько, что баночек бы хватило бы на целое женское общежитие: кремы для лица, кремы для глаз, сыворотки, эмульсии, тоники, тонеры, пенки, масла… В среднем лежат зубные щетки, влажные салфетки, средства личной гигиены, в нижнем — стопки чистых полотенец, та, что слева, была поменьше, будто одного не хватало. Встав с корточек, изучил раковину, на которой стоял флакон зубной пасты и стакан для щетки из материала, похожий не то на панцирь какого-то моллюска, не то ракушки, был пуст. Вытащив телефон из кармана, он посветил внутрь — по стенкам были видны известковые пятна от воды, белесые подтеки.       Курапика вышел из ванной, толкнул дверь в спальню — воздух благоухает экстрактом стефанотиса, стены — нефритового цвета, шелковые занавески волнует легкий бриз. На полу разбросанная одежда, дверцы гардероба распахнуты. Он выдвинул ящик туалетного столика и снова закрыл, перевел взгляд на постель с незастеленным бельем. Вернувшись в коридор, Курапика увидел приоткрытую дверь, открыл и включил свет.       Зрелище заставило его брови подняться.       В ванной царил бедлам, будто тут кого-то зарезали: на полу валялись кучи бинтов, на мозаичном полу были видны липкие пятна запекшейся крови. В душе эти пятна на темной плитке были плохо различимы, но Курапика чуял их по запаху, плотному, звериному — нос сразу его опознает. В раковине из фаянса тоже были потеки крови, засохшие в ржавые краски заката; внутри, на сливе, лежат игла с ниткой и ножницами. Под унитазом валялся кусок ткани, тряпка густого серого цвета. Он заглянул в мусорные ведра — в поиске улик, должно быть, и там нашел горы испачканных бумажных полотенец. Курапика спустился вниз, пошёл на кухню, нашел в одной из полок на острова целлофановый пакет, вернулся в ванную и положил в него содержимое раковины вместе с тряпкой. Он вошел в соседнюю спальню, ожидая увидеть разбитые лампы, разбросанную одежду, но там все было было так чисто, как в номере отеля, в котором только-только убралась горничная.       Взяв пакет, Курапика спустился в гостиную и сел на диван. На стене висел отличный восьмидесятидюймовый телевизор. Сцепив пальцы в замок перед собой, он посмотрел на свое отражение в черном экране и принялся обдумывать то, что увидел, чтобы прикинуть, что делать дальше с возникшим затруднением. Прежде всего следовало задать себе вопрос, нужно ли ему тратить время на то, чтобы разбираться, что здесь произошло, потому что, очевидно, что-то было. Увиденное позволило сделать несколько выводов. Хозяйка покинула дом двое или трое суток назад, в спешке, прихватив с собой только вещи первой необходимости — так уезжают лишь те, кого подстегивают чрезвычайные обстоятельства. Мобильный не отвечает. И ещё этот погром в ванной. Кто-то напал? Курапика перевел взгляд на пакет. Тот, от кого ей удалось удрать, порядочно её ранил — нанести вред хантеру не так-то просто, а если учитывать, что Шиго — хантер со звёздами, то и подавно. У хантеров такого ранга шкура как броня. Выходит, нападавший на том же уровне или посильнее будет. Муравей-химера? Говорят же, что их порядочно расплодилось в Союзе Митен, и нападают эти твари на всех без разбора. Раз на дня пересекли Сулусский канал между Митеном и Йорбией, то могли добраться и до сюда. Знать бы, что это за существа, и какие цели они преследуют, но сейчас у него и без того проблем хватает. Но раз уж Шиго смоталась из Бая-Маре, то этот муравей-химера не так уж сильно её ранил… Курапика хмыкнул. Разве он может быть на сто процентов уверен в том, что Шиго нет в Бая-Маре? Ежели нет, то как проверить?       Законсервированный жар запертого дома душил его. Рубашка на спине промокла. Откинувшись на спинку дивана, Курапика положил ладони на бедра, постучал пальцем по колену. Нужно что-то решать. Он всё еще пребывал в обволакивающем онемении джет-лэга, но рассуждал трезво. Неон хуже с каждым днём — вряд ли ей удастся протянуть хотя бы до конца недели. Она умрёт, если не найти противоядие или того, кто это противоядие сделает. Без Шиго её шансы на выживание стремительно катятся к нулю. Но сколько он потратит времени, если примется искать охотницу? А если это займет больше времени, чем у него есть? В Эрдингер надо вернутся к четвергу. По-любому. Даже не обсуждается. Он должен узнать у Готфрида, где тот прячет глазные яблоки прежде, чем Хейл-Ли отправят его на тот свет. Значит, в запасе у него два с половиной дня.       «Ну, Курапика, и что планируешь делать?» — спросил он себя. — «Где будешь искать удравшую охотницу?».       «Понятие не имею».       «Ответ неверный. Тебе надо, чтобы Неон испустила дух?».       «Не надо».       «Ну и всё. Давай, шевели мозгами, парень. Ты и похлеще головоломки решал. Если не знаешь, с чего начать, повороши то, к чему всё привело».       Поднявшись с дивана, Курапика еще раз обошел дом. Вышел на задний двор, окинул его взглядом. На западе простирался горизонт, плоский и четкий, как спиртовой уровень, мерцающий от зноя. Ослепительный диск на небе синее ультрамарина испепелял жаром все живое. Вода в бассейне неподвижна и прозрачна, как в лагуне. Спустившись на корточки, тронул пальцами. Прищурился, взглядываясь в даль. Шуршал цеонотус и адениум. Качались пальмы. В воздухе запах креозота. Если прислушаться, то услышишь шум моря.       «Боже, если это не очень против предначертанного в твоем предвечном промысле, не пошлешь ли мне сюда чуток удачи?».        Курапика вернулся в дом через патио, пошёл на кухню. Солнечные лучи высвечивали броуновское движение пылинок в воздухе. От духоты хотелось пить. Кухня, размером с добрый собор, вся из гранита и хрома. Он открыл холодильник и оглядел полки, забитые свежими фруктами, органическими йогуртами, козьим сыром, ветчиной, паштетами. Взял бутылку молока, проверил срок годности на крышке. На нижней полке стояла тарелка с недоеденным бутербродом. Курапика приподнял ломтик хлеба, взглянул на бледно-розовый ломтик ветчины. Ещё не успел заветрится, а от хлеба не пахло перемороженным воздухом. Стоял не больше двух суток, максимум трёх.       Поставив тарелку обратно, Курапика мельком взглянул часы — сорок две минуты третьего. Его взгляд находит бутылки крепкого алкоголя, стоящие на барной полке над островом — джин, виски, текила, коньяк, водка. Богатая коллекция и весьма недешевая — «Танкерей», «Курвуазье», «Мескаль», «Людовик XIII». Недолго осматривал содержимое бара. Возле пузатого «коньячного» бокала лежала стопка пробковых подстаканников, все одинаковые — темный фон, посередине лаковая, глянцевая надпись неоново-клубничным «Лула де Сильва». Вместо буквы «а» — коктейльный стакан с торчащим из него пляжным зонтиком, имитирующие отсутствующий алфавитный знак. Взяв сверху стопки подстаканник — на глаз их было штук десять, лежат, как фишки на покерном столе — Курапика покрутил его в руках, поскреб выпуклую надпись, перевернул. Обратная сторона переливная, и увидел, что подстаканник именной; под левым углом тот же логотип, под левым — адрес и телефон.       Вытащив телефон, Курапика набирает в поисковой строке «Лула де Сильва. Им оказался ночной танцевальный клуб в Д’ен Босса, центре Рабука. Положив его в карман, он подхватил из гостиной пакет, вышел из дома, нырнул в кошмарную духоту автомобиля и опустил стекла. Посидел немного, не заводя двигатель, отпил из бутылки тёплой воды, отдающей пластиком. В небе ни единого облачка. Медленно садящееся солнце направляло лучи на восток, делая пейзаж золотистым и хмельным. В красных пионах, сочных и мясистых, раскатисто стрекотали медведки, дребезжали со свистом перегретые жарой цикады, вокруг фонтанчика, заросшего плющом, роились захмелевшие шмели.       Из Мангейра эль Ассаба в Д’ен Босса Курапика добрался за полчаса по раскаленной пеклом дороге. Это был самый большой клуб в Д’ен Босса и один из самых больших во всем городе. Деревянные двери вели к аркам, откуда открывалась панорама улицы Зардар, самой оживленной и живописной в этом района, захламленной местными жителями вперемешку с туристами, бродившими косяками с путеводителями. Снаружи «Лула де Сильва» напоминал то ли мавзолей какого-нибудь мавританского халифа, то ли царя древнего Вавилона из Ветхого завета — впечатляющее четырехкупольное здание из песчаного камня на внушительной территории с внутренним садом, «оазисом» с экзотическими растениями, украшенными мозаикой фонтанами и бассейном, в который посетители могли окунуться, устав от танцев и возлияний: подковообразные арки и порталы, резная лепнина, ажурные карнизы, замысловатые аркады.              Свернув с главной дороги, Курапика ехал по въездной дороге, по бокам которой возвышались витые красно-белые колонны из алевролита где-то с четверть мили, пока та не привела его к «Лула де Сильва». Он снял очки, сунул их в бардачок и заглушил мотор. Парковка перед клубом была пуста за исключением монструозного «Хаммера» оливково-зеленого цвета размером с тягача и «Крузака» — все стекла были так густо затенены, что казались черными. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы оценить припаркованные машины: обе бронированные, с усиленной подвеской, с пуленепробиваемыми кузовом и стеклами, ступенчатой автоматической трансмиссией и армированными шинами. На фоне их его «Рэмчарджер» выглядел, как игрушечная машинка линейки «Хасбро». На автомобилях с уровнем защиты, сравнимом с военной бронетехникой или тюремного конвоя, передвигались либо политики, либо криминальные авторитеты. — Интересно, — пробормотал он и заглушил двигатель.       Перед металлическими дверьми стоял смуглый, бритоголовый змееглазый охранник, до ушей зататуированный абджадом с бородой, лежащей на груди. Грудь шириной с каждым вздохом вздымалась над громадным животом и вновь опадала. Под рубахой с замысловато завязанным спереди куфия проглядывались очертания бронежилета. Курапика был уверен, что в его шароварах спрятаны пистолеты, что-то тяжелое вроде «Хеклер» или «Глок-17», чтобы можно было, если вдруг закончатся патроны, раскроить им чей-то череп.       Когда он приблизился, охранник, едва взглянув на него, пробасил густым, грудным басом: — Закрыто, парень. Заведение работает с восьми. — Знаю. Мне надо переговорить с владельцем. Я могу его увидеть?       Громила, не издав звука, прислонился к ней спиной и бездушно вперился в пространство над его головой. — Послушайте…       Но прежде, чем Курапика успел закончить, тот поднял ладонь вверх — огромную, настолько мозолистую и шишковатую, что ей вполне можно было счищать присосавшихся к корпусу танкера моллюсков в сухом доке. — Заведение закрыто. Никто к тебе не выйдет, так что топай отсюда. — Тогда задам вопрос попроще — владелец сейчас в клубе? Если его нет, то я уйду. — стараясь говорить терпеливо, ответил Курапика, но и здесь его отбрили: — Для тебя его нет, сосунок. — громила сложил руки на груди, при этом швы его рубашки цвета хаки тихо затрещали. — У него есть помощник или, может, менеджер клуба на рабочем месте? — Никого нет. — Уверен, что это не так. — без доли эмоций возразил Курапика, — Позовите кого-нибудь из них, будьте добры, чтобы я смог с ними поговорить. — Никого нет. — Мне самому пойти их искать?       В другом месте и в другой стране Курапика бы действовал внагляк и показал лицензию, но по опыту знал — в притонах мафии хантеры не пользуются авторитетом. В некоторых странах Союза Митен организованная преступность была второй властью, причем куда более реальной, чем официальное правительство. А в таких, как НЗЖ и Восточный Горуто преступность, подобно эдакому двуликому Ясону, была и тем, и этим. — Ты пройдешь в эту дверь только если я этого захочу. — пророкатал громила, пробуравливая его взглядом. — А с чего вы взяли, что меня волнует ваше желание?       Курапика стоял так близко к нему, что его обдавало горячим воздухом, вырывавшимся из его ноздрей с таким звуком, с каким ветер свищет в расщелинах между скалами на морском берегу. За все это время на его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах горело желание избавиться от него, и, вероятно, именно это желание побудило охранника вытащить из-за пояса пистолет — не «Хеклер», не «Глок-17», а короткоствольный «Узи» с двадцатипятизарядным магазином. Приставив к его голове нагретым теплом габаритного тела дулом точно в центр лба, он поднял вверх крючок предохранителя и положил палец на курок. — Даю последний шанс развернуться и уйти. Живым. — произнес охранник, уставившись на него в упор.        Курапика ни разу не доводилось проверять, способно ли нэн остановить пулю, летящую со скоростью пятьсот метров в секунду, с расстояния семь миллиметров — именно столько ей нужно было преодолеть, чтобы пробить его лобную кость до мозгов, чтобы вышибить их с противоположной стороны черепа — и уж точно не собирался доводить до этого. — Считаю до трёх. — накал угрозы в его голосе стал зашкаливать.        Курапика вздохнул. Он давным-давно осознал, что быть вежливым, стелиться и ублажать агрессора бесполезно — он понимает только силу, и это неискоренимо. — Можете не утруждаться.        Материализовав цепи на правой ладони, он обхватывает руку, держащую пистолет, вывернул её, и одновременно затянул цепь на шее, затрудняя дыхание. «Узи» упал на землю, Курапика пнул его ногой, тот откатился в стороны; охранник, издав гортанный полурык-полурёв попавшего в капкан медведя, одной рукой попытался ослабить давление цепей на горле, а другой потянулся к голени левой ноги. Его аура безошибочно определила спрятанный под тканью нож. Курапика рывком, с усилием дернул цепи на себя, ставя его на колени, и с размаху ударил в горло. кадык хрустит под кулаком, и цепи, подчиняясь воле хозяина, удлиняясь, обвились вокруг его туловища, заковывая в металлический «кокон».        Кто-то внутри услышал шум, и решил выяснить его причину — Курапика услышал быстрые шаги, и буквально через несколько секунд из клуба вышла женщина. — Что за…       От представшего взгляду зрелища её рот открылся, а брови поползли наверх — охранник с переломанной гортанью лежит на земле, рядом валяется пистолет. — Добрый день. Я хочу увидеть владельца данного заведения, Бекаси Кардозу. — Курапика соскальзывает взглядом с её лица на стонущего охранника, и уголок его губ презрительно дергается. — Я попросил вашего человека, чтобы он отвёл меня к нему, но он категорически не желал слушать и предпочёл наставить на меня пистолет, а я не слишком люблю угрозы. Давайте не будем усугублять ситуацию, и вы скажете вашему хозяину, что мне нужно с ним поговорить. Хорошо?        Курапика делает паузу, предоставляя ей право решить, что делать. Женщина молчит, уставившись на распластанное тело под ногами. Охранник дышал, но не подавал признаков сознания, воздух из него после каждого вдоха выходил со свистом. По её реакции, вернее, её отсутствию, было не вполне понятно, слышала ли она то, что он сказал. Женщина подняла на него свирепый взгляд. Её лицо, с выдающимися скулами, плавно расширяющимся книзу носом и полными губами, было будто выточено из вулканической породы. Глаза были бледно-карими, почти золотыми — такого цвета бывают песчаные барханы в пустыне. На видимых участках кожи ни одного волоска. Обритая голова была покрыта татуированными узорами в виде каких-то завитушек, а руки испачканы хной. Проколотое крыло носа украшено пирсингом — кольцом из золота с тонкой цепочкой, соединенным с серьгой-каффом. — Говоришь, тебе нужен господин Кардозу? — спрашивает его женщина на всеобщем. Её голос угрожающе вибрирует. — Именно это я и…       Не успел Курапика закончить, как из клуба выходит мужчина — массивный, с невыразительным лицом, забитой татуировками шеей, тем не менее, не производящий впечатление агрессора или громилы. Было что-то сдержанное, невозмутимое в его лице. — Каса, что тут у тебя происходит? Женщина, мотнув в его сторону головой, что-то рявкнула ему на сантали. Тот, ничего не сказав, подошел к обездвиженному телу, сел на корточки и приложил два пальца к шее, проверяя пульс. На его запястье набиты три точки треугольником, и при взгляде на татуировку Курапика понял, что перед ним гунда — в Союзе Митен их носили наёмные убийцы.        Повернув голову, мужчина обратил на него свои чёрные глаза. На какой-то миг Курапика решил, что тот сейчас что-то скажет ему (а может и вытащит из-за пазухи пистолет), но вместо этого гунда обратился к женщине и бросил ей несколько коротких реплик. Женщина кивнула и ушла внутрь. Гунда поднимается на ноги, подходит к нему до того близко, что Курапика слышал его дыхание. — Ну, — говорит. — И чего тебе понадобилось от Бекаси-хана, раз пришлось идти на такие меры? — кивок в сторону охранника. — Я приехал сюда, потому что ищу одного человека, с которым, возможно, близко знаком ваш босс. — не теряется Курапика. — И ваш подчиненный сам напросился. — Как же его зовут? — Шиго Валенси. Вы её знаете? Продолжая сверлить его хмуроватым взглядом, гунда поднимает брови с лицом бесчувственного владельца похоронного бюро. «Знает» — догадывается Курапика по микромимике на лице хассийца. — Кто ты такой? — Меня зовут Курапика.        Тот скрещивает руки на груди, смотрит на Самира, потом переводит взгляд на него, будто прикидывал, с чисто академическим интересом, трудно ли его убить, не имея пистолета в руках. — Ну расскажи мне, Курапика, откуда ты, что ты и зачем тебе понадобилась Шиго Валенси. Тогда, может быть, я подумаю над тем, чтобы позволить тебе встретиться с Бекаси-ханом. — Он здесь? — Допустим. — Мне нужно поговорить с ним лично.        Томительная пауза. Не удостоив его ответом, гунда разворачивается и направляется в здание. Чутье подсказывает, что идти за ним не нужно — тот вернется, один или в сопровождении рати головорезов.       Походит меньше минуты до того момента, как появился гунда, как и он ожидал, не один. Один, два, три… Курапика насчитал не меньше шести стероидных бойцов, бронированных в жилетах, имевших жуткое сходство с поясами шахидов. Один из них подошел к охраннику, который все еще не пришел в сознание, и взвалил его себе на плечи, пара других зашли ему за спину и застыли в стойке с бездушным видом, которую Курапика видел уже сотни раз: ноги в положении немного шире плеч, плечи расправлены, руки на поясе — готовность в любой момент перерезать тебе горло. — Сам пойдешь или нужно приглашение? — с фальшивой улыбкой предложил гунда, подняв брови. — Не нужно. — Тогда прошу.       Как только он приблизился к двери и сделал шаг, гунда толкнул в спину, поторапливая, после чего его завели в узкий коридор, который заканчивался полупустой, обшарпанной комнатой, размером с чулан, где из мебелировки была только табуретка, стоящая у обшарпанной стены. Курапика с двенадцати лет жил по мотелям, где тётки-администраторши за сорок за стойкой круглыми сутками курили «Мальборо лайтс» и смотрели на своих телескопических телевизорах с антенной «мыло», где показывали сплошные сопли с сахаром, сериалы про копов или про мафию: вот в такие комнаты киношные гангстеры вроде садят парня, которого собираются допросить с пристрастием, а потом убить. Курапика подивился тому, о чем сейчас думал.       Но опасения не подтверждаются — вместо допроса и убийства его обыскивают с головы до пят, заставив снять пиджак, рубашку, обувь с носками. В это время гунда, Абдулла, стоял в углу и наблюдал за происходящим неподвижным взглядом. — Bintal. Брюки тоже.       Курапика дёрнул бровью. — Это обязательно?       Хассиец с утробным смешком соскалил зубы — будто дым вышел из выхлопной трубы. — Не переживай, малец. Мальчики меня не интересуют.       Курапика кое-как удержался от гримасы и принялся расстегивать ремень. Из кармана брюк гунда вытащил у него мобильный, выключил его и положил себе в нагрудный карман. Найдя в другом лицензию, он повертел её в руках без особого интереса, и сунул туда же, куда и телефон.       После процедуры обыска ему разрешили одеться и повели в зал.        «Лула да Сильва» имел в своем распоряжении на два просторных этажа: на нижнем находились бар и танцпол с разбросанными вокруг столиками со стульями из лакированного лавра, чтобы не мешать чужому веселью, а на верхнем — лаунж-зона, где гости могли отдыхать, удобно расположившись на диванах. Стены из полированного полупрозрачного макранского мрамора с инкрустацией из самоцветов — бирюзы, малахита и сердолика, пол — из шестиугольных деревянных двухцветных плиток, образующих по направлению к сцене солнечный узор. На нижнем этаже окна с низкими подоконниками выходили во двор, засаженный пальмами, смоковницей, виноградом и тамариском. На верхнем окна обрамляли фигурные колонны; сходясь наверху, они образовывали купол, на котором было написано что-то на сантали.       «Должно быть, заведение используют в качестве прачечной» — подумал Курапика, анализируя обстановку. Ни официантов, ни барменов не было видно — до открытия клуба еще четыре часа. С верхнего этажа звучала приглушенная музыка, какие-то восточные песнопения: переливчатые мелодии рабаба и мизхара сплетались с мощным голосом певца.        Гунда свернул к лестнице. Курапика поднялся вслед за ним. Тот повел его вглубь наполненного клубами дыма зала, к полулежавшим на подушках в затененной комнате на оттоманках мужчинах. Они курили кальян, стоящий на низком деревянном столе, и распивали чай, беседуя между собой о чем-то на сантали. В воздухе ощущался горьковато-терпкий аромат — пахло пряностями, кардамоном и мускатным орехом. По бокам от оттоманки, на небольшом расстоянии, стояла вооруженная охрана — всего Курапика насчитал шестеро, с каменными лицами и настороженными взглядами ониксовых глаз. Оружия они в руках не держали, но одеты они были, как солдаты в горячей точке; уж кобуры на бедре точно не пустовали. — Бекаси-хан. — А, Абдулла! — один из них, тот, что сидел с краю, услышав шаги, повернул к ним голову, — Это тот мальчик-забияка, который рвался меня увидеть?        Голос был глубокий и звучный, в нем чувствовалась непоколебимая авторитетность. Бекаси Кардозу оказался хассийцем средних лет, невысоким, крепко сбитым, с чёрными, влажными глазами-кляксами на загорелом лице, взглядом которых он прошел по нему сверху вниз. По правую руку, небрежно развалившись на и выпуская дым из кальяна, сидел мужчина, на вид моложе всех присутствующих, чуть за тридцать от силы:,мускулистый и жилистый, руки перевиты татуировками и голубоватыми венами, с колоритной внешностью уроженца Митена — смуглая кожа, раскосые, влажные карие глаза с красноватым отливом, почти карминовые, длинный нос с узкой переносицей и горбинкой на лице с зауженной челюстью. Он был одет во все белое: белая рубашка из хлопка, белые свободные брюки, на ногах плетеные кожаные сандалии.       А по правую руку от него сидел никто иной, как Гробовщик.       Ох ты, Господи…        В комнате стояла такая тишина, что Курапика услышал, как глотает комок, застрявший в горле. Проклятье! Ну вот на́ тебе! С их не самой теплой встречи в Альенде Калат Мирдамади, глава картеля Шинво, не изменился ни на йоту. Этот человек, казалось, только что вылупился из пузыря, поднявшегося к поверхности из самых страшных глубин бездонной преисподней мафиози. Сам он невелик, но запястья большие, руки тоже. Крепкие плечи. Глубоко посаженные, ввалившиеся глаза тёмными норами чернели в глубине глазниц. Большой шрам тянулся плавной дугой от его левого уха к углу рта. Кожа на лице, таком худом, вытянутом, что казалось оплавленным, испрещена морщинами на лбу и на веках, напоминая трещинки такыра. Постриженная борода вокруг рта и челюсти, в темно-каштановых волосках прослеживается седина. На правой руке, от кисти до средней трети плеча — татуировка, выполненной вязью на хасси: четыре заключительных аята из 89-й суры Корана, «Аль-Фаджар», обращённые к душе праведника:       «O ты, душа упокоившаяся! Вернись к твоему Господу довольной и снискавшей довольство! Войди c Моими рабами. Войди в Мой рай!».       От них исходило ощущение, что они самовластно повелевают миром, в котором живут. Каждый, кто обращался к ним, немного сгибал голову, как бы желая пасть пред ним, и во взгляде их было одно выражение покорности и преданности.        Курапика искоса глянул через плечо — гунда стоял прямо за его спиной, расставив ноги и вперив в него немигающий взгляд. В то же время его плечом спуск с лестницы перекрыла парочка вымуштрованных псов кого-то из вождей мафиози. — Аллах Всемогущий. — прежде, чем Курапика успел открыть рот, послышался плоский, монотонный голос, лишенный эмоций голос. — Кого я вижу. Курапика Курута собственной персоной.        Курапика крепко сплел пальцы за спиной, отрихтовал спину и мысленно сделал глубокий вздох: — Рад видеть, господин Калат. — сказал Курапика. Из-под его насупленных колючих бровей его сверлили колючие черные глаза. — Хм-м-м? — переспросил тот гангстер, что посередине, во всем белом, устремив взгляд на Курапику — цепкий, наблюдательный, который всё замечает. — Калат-хан, вы что, с ним знакомы?        Тот не ответил, посмотрев на Бекаси, очевидно, не желая развивать эту тему. — Значит, тебя зовут Курапика. — начал тот, проведя ладонью по длинному лицу с узкой челюстью. — Скажи мне, Курапика, с чего ты решил, что я захочу тебя слушать после того, что ты сделал с Самиром? — Если бы вы не хотели меня слушать, то приказали бы от меня избавиться, а не привели к себе, разве нет?        Последние слова прозвучали довольно дерзко. — Поверь, парень, я говорю сейчас с тобой не потому что мне этого хочется. Ты, как я погляжу, предпочитаешь решать конфликты, распуская руки и кидаясь в драку, а мне не слишком хочется подвергать своих подчиненных ненужным травмам. Только поэтому я позволил тебе переступить порог клуба. — Я не… — открыл рот Курапика, но Кардозу прервал начавшуюся речь поднятой ладонью и продолжил сухим тоном, хотя его лицо по-прежнему оставалось невозмутимым. — Я ещё не закончил. Раз ты своими действиями даешь понять, что не уважаешь меня, калеча моих людей, с чего я должен тратить на тебя свое время? — Ваш человек наставил на меня пистолет. — Что, прямо сразу, как только увидел?        В его голосе послышалась недобрая усмешка. Курапика растерялся. — Дай-ка я угадаю: ты требовал пустить тебя внутрь, Самир тебе отказал, и когда ты отказался уходить, он решил тебя припугнуть. — Всё так, но… — Ах, но! — Кардозу назидательно поднял палец. — «Но» — противительный союз, Курапика. Остановимся на секунду на нём. Самир хотел тебя убить? — Это мне неизвестно. — Хорошо, раз так, то я поставим вопрос по-другому: мой человек снял пистолет с предохранителя прежде, чем наставить на тебя дуло?       Чёрт побери. Курапика пытался вспомнить, дергал ли тот за затвор пистолета, но у него напрочь вылетел этот момент из головы. — Ну вот и всё. Абдулла, проводи молодого человека до выхода. — повернувшись к гунда, сообщил Бекаси Кардозу. — Мне с ним не о чем говорить. — Мне с вами есть о чем, господин Кардозу, — Курапика ощутил, как вокруг его плеча сомкнулись мясистые пальцы — гунда, Абдулла, настойчиво потянул его назад; он выкрутился, стряхнув его руку. — Я приехал сюда, потому что ищу охотницу по имени Шиго Валенси. Вы знаете её?       Но Кардозу не удостоил его ни взглядом, ни ответом, сделав вид, что не услышал. Ладно, он поступил опрометчиво — не стоило вырубать того сторожевого амбала. Он совершил свою старую ошибку, которую зарекся совершать: попёр рогом там, где это не нужно, не задумываясь, что это ему аукнется. Взрывной характер уже не раз подводил его под монастырь. Он плохо понимал толк в компромиссах, через силу шел на уступки и был самонадеян, привык быть прямолинейным и напористым, быть может, где-то чересчур напористым в стремлении получить результат любыми средствами: он жил в убеждении, что иначе от мира ничего не добьешься и, бывало, перегибал палку. В этом они удачно сработались с Исаги — та обрабатывает людей, подталкивая к желаемому мягкой силой: манипулированием, мурлыкающим принуждением и угрозами, завернутыми в шелковый футляр изысканной вежливости. То ли дело, когда они спорили — чем сильней он заводился, тем более спокойной становилась Исаги, напоминая переговорщика о заложниках, имеющего дело с психом и тикающей бомбой. — Послушайте, — Курапика стряхнул с себя руку гунда, сделал шаг к тахте, где сидели мафиози, и почувствовал, как напряглась охрана; несколько пар рук легли на рукоятки спрятанных огнестрелов. — Признаю, я был не прав. Прошу простить меня. Я не хотел и не хочу с вами конфронтаций. Я пришел, потому что мне нужно найти эту женщину, чтобы вылечить дочь моего босса. Несколько дней назад её отравили рицином. Если ей не помочь в ближайшее время, то она не доживет и до конца недели. — Какой кошмар. — выдохнул мужчина в белых одеждах, сочувственно покачав головой. Кардозу все ещё не глядит в его сторону, но издает смешок — звук такой, будто гавкнул. — Ты уверен, что мы говорим об одном и том же человеке? По-моему, Шиго не целительница страждущих.        Знает ли Кардозу о том, что Шиго обладает нэн? Вряд ли. В правилах Ассоциации нигде не прописано, что хантеры обязаны сохранять нэн в тайне — скорее, это негласно подразумевалось, ведь те, кто владели способностью управлять аурой, сознавали, что произойдет, если людям станет о ней известно, и все начнут поголовно её осваивать. Можно только представить, в какой хаос низвергнет сила мир, особенно люди из той его части, к которому принадлежит эта троица.        Кардозу продолжал смотреть на него, ожидая ответа, а Курапике нужно было выдумать такой, который бы продвинул переговоры, и не вызвал бы при этом ненужных вопросов. — Мне дали на неё наводку. Я тоже хантер. Я знаю, что Шиго обладает особыми навыками, которых нет ни у меня, ни у моего окружения. Я приехал сюда для того, чтобы её разыскать и просить её об услуге. — С чего ты вообще взял, парень, что я знаю Шиго? — Это предположение. Мне показалось, она часто посещала ваше заведение, и вы могли бы быть с ней знакомы. — А наводка откуда? — От нашего общего приятеля, из Ассоциации хантеров, — Курапика почти не слукавил, но Кардозу по-прежнему смотрел ему в лицо с недоверием, и явно не собирался менять траекторию.       Нет, так дело не сдвинется с мёртвой точки. Пора менять тактику. — У меня нет к вам никаких враждебных намерений, господин Кардозу... Готов поклясться памятью своего клана. Если вы позволите мне объяснить вам обстоятельства, которые привели меня на Бая-Маре, я обещаю быть с вами честным. Независимо от того, какое впечатление произведет на вас мой рассказ, от вас мне не нужно ничего, кроме информации о том, где сейчас Шиго.        Вполне возможно, ему лишь почудилось, но краткий монолог вроде как возымел эффект — у Кардозу дёрнулась бровь, напряжение во взгляде чуть ослабло. Когда вас начинают слушать внимательней, вы понимаете, что задели нужную струну. — А если Шиго откажется тебе помогать? Потащишь её к своему хозяину силой?        Курапике не понравилось вот это вот, про хозяина, но он не стал его поправлять — упаси Господь, у него едва получилось завладеть его вниманием. — Нет, это не понадобиться. Я умею быть убедительным. — Что-то по Самиру это незаметно. Или твоя «убедительность» — устраивать поездки на «скорой»? — голос Кардозу прозвучал то ли с оттенком пренебрежения, то ли с сарказмом. — Ваш подчиненный не дал мне возможности это продемонстрировать. Я прекрасно понимаю, что ваши люди обязаны охранять вас, но он был готов выстрелить мне в голову за то, что я отказывался уходить, пока не поговорю с вами. По-моему, это чересчур. И чтобы сохранить свою голову, мне пришлось принять меры. Признаю, что переборщил. — Курапика постарался придать своему голосу раскаяние. Слегка. — Каса сказала, что ты сломал ему гортань. — Теперь его кадык такой же плоский, как у меня. — последовал комментарий от женщины. — Если хотите, я оплачу ему пластическую операцию, чтобы плоский кадык не ущемил его мужественность. — произнес Курапика без издевки (почти). — Мне нравится этот юноша! У него есть чувство юмора! — мужчина с пучком, сидящий с краю, весело загоготал, обнажая крупные, безупречно белые зубы. Бекаси же не отводил от него взгляда. — У тебя нездоровые наклонности. Я отношусь с пониманием, потому что у меня они тоже есть. В нашем мире лучше иметь жестокости в избытке, чем в недостатке, верно? Ты напористый, но тебе не хватает терпения. — Не понимаю, отчего все считают терпение добродетелью. По-моему, зачастую оно только мешает, — вставил человек, которого развеселил ответ Курапики, положив лодыжку ноги на колено другой, и обхватил её рукой. — Ты, видимо, никогда не слышал о поговорке: «На всякое хотение имей терпение». — Не будь этот юноша сегодня нетерпеливым, то ушел бы ни с чем, но стоит перед тобой лицом к лицу, готовый принять последствия за то, что поддался неблагоразумному порыву. А тебе, Бекаси, я всегда говорил, что твои люди сущие животные — чуть что сразу хватаются за ствол. Я думаю, друзья мои, нет ничего плохого в том, что мы уделим ему несколько минут нашего времени. Как вы считаете? — мужчина миролюбиво коснулся массивной руки сидевшего справа от него Гробовщика. — Проявим уважение к тому, кто вовлечен в то же ремесло, что и мы. С нас не убудет, не так ли? Я бы хотел послушать, что он скажет. А вы что скажете, Калат-хан? — Ты, Куросе, просто хочешь потянуть время в надежде, что мы всё-таки согласимся на твою сделку, но я уже высказался по поводу выдвинутых тобой условий. — хмыкнул Гробовщик.       «Куросе! Это тот контрабандист, о котором говорил Хиде!».        Курапика не подал виду, но внутри у него прокатилась буря. Они встретились взглядами. — Ну что вы, Калат-хан, я со всем уважением отношусь к вашей позиции! Вы сказали «нет», значит — нет. — прожурчал ему Куросе таким тоном, что было понятно: слово «нет» для него означало «да, но я ещё не уговорил тебя настолько, чтобы ты сказал это вслух».       Бекаси повернулся к главе Шинво. Отхлебывая чай, Гробовщик едва заметно кивнул, и тогда Кардозу указал ему взглядом. Надо думать, его мнение тут имело самый большой вес — по-крайней мере, Курапике так показалось.        Не прошло и минуты, как ему поставили удобную табуретку с обитой шениилом с ярким узором, и он сел напротив них. Мужчины, сидевшие на тахте, чувствовали себя, по-видимому, вполне комфортно в скромном интерьере — при желании они могли подобрать себе сколь угодно пышную обстановку, так как представляли силу и могущество криминальной империи. Молодой слуга внес поднос со стаканами и с серебряным кувшином с черным чаем, обошел всех, начиная с Куросе и закончив Курапикой. Сайки-комон Хейл-Ли поглядывал в его сторону, словно хотел к нему присмотреться. Если во время разговора Гробовщик имел привычку не смотреть на своего собеседника, то Куросе смотрел подолгу, как будто пытался заставить того чувствовать себя неловко под его немигающим взором: глаза у него были большие, влажные, любопытные, говорил он неторопливо, сосредоточив на собеседнике свой взгляд, в которых таилась не то добродушие, не то порочность. А может, и то и другое. — Как зовут дочку твоего хозяина?       Опять этот «хозяин». Курапика не стал подавать виду, что испытывает крайнее отвращение к подобным формулировкам. — Неон. Я работаю на Лайта Ностраде. — Ностраде? Не слышал о таком. — Это дон мафии из Сагельты. — подсказал Гробовщик, подлив себе чай, и взял из серебряной сахарницы кусочек тростникового сахара, который положил себе на язык. — А это случайно не тот Ностраде, которого недавно избрали Крестным отцом? — спрашивает Куросе и предлагает ему трубку от кальяна, будто за пять минут они успели стать старыми-добрыми друзьями. Кальян был огромный, изысканно украшенный и по форме напоминал перевернутый тюльпан. В нем была смесь гашиша и марихуаны, которую называют ганга-джамуна. Смесь действовала очень эффективно, а дым поступал под сильным напором, но все трое курили с бесстрастным скучающим выражением, какое бывает у людей, поднимающихся в лифте в компании незнакомцев. — Вы верно проинформированы, — отвечает он, и поднимает ладонь. — Не курю. — Выходит, табачной фабрикой тут пахнет от кого-то другого? — Я не… — «Мальборо»?        Курапика мнется. — «Бенсон». — Ну да, — на его губах появляется улыбка, — Ты похож на человека, который курит «Бенсон». Следовало угадать. Так, значит, ты работаешь на дона Ностраде? — Верно. — Куросе, вы ведь не с ними ведете дела на западном фронте? — спрашивает Гробовщик. — Ох, нет, нет, — машет рукой сайки-комон. — Это не он, Калат-хан. — Я хочу выслушать подробности о том, что случилось с дочерью твоего хозяина. — услышал Курапика голос Кардозу.        Он рассказал ему обо всём, кратко и по существу, кое-что опустив, например, участие Хейл-Ли во избежании лишних вопросов, но в целом — без утайки. Сложив руки на груди, Кардозу выслушал его, с видом священника в исповедальне, за чем последовало довольно длительное молчание с изображением раздумий. — Что ж, полагаю, тот человек получил сполна за то, что тронул ребёнка… Хм. — наконец, прервал немотствование Кардозу. — Последний раз я видел Шиго в субботу вечером. Я пригласил её в клуб, отдохнуть, развеяться, и познакомил с несколькими своими друзьями. Мы провели время вместе где-то около часа, после чего я ушел по делам, оставив Шиго с Энрике. Спустя какое-то время я встретил её внизу, на танцполе. Она выглядела весьма… обеспокоенной чем-то, и искала выход из клуба, к которому невозможно было пробиться, поэтому я показал ей служебный. На этом всё. — В каком смысле «обеспокоенной»? — Palavra errada. Взбудораженной. — Почему? — Об этом тебе лучше спрашивать не у меня. — сказал Кардозу перекрыл свою трубку, затянулся в замедленном темпе и выпустил дым под мерное бульканье воды в колбе, напоминая Гусеницу из Льюис Кэрроловской «Алисы в Стране Чудес». Они оба знали, о чем Курапика сейчас попросит, и Курапика размышлял о том, как бы ему эту просьбу озвучить. — Мне бы поговорить с вашим другом, господин Кардозу. С вашего позволения, разумеется. И если возможно, посмотреть камеры наблюдения. — Ах, какие мы теперь любезные, — с ехидцей поддел его мафиози. — А если я откажусь, rapaz, то что, закусишь удила? — Я найду способ, как вас уговорить, а если у меня не получится, то имени мне будет достаточно для того, чтобы найти его своими усилиями. — Калат-хан, скажите-ка, этот юноша и с вами был такой наглый? — Это он еще скромный.       Куросе принялся улыбаться, хохотать и мотать головой — или, может, на него подействовала одурманивающая смесь в кальяне, и сказал что-то Кардозу на баменди, выпустив огромное облако пара. Тот, отвернувшись от него, ответил сайки-комон Хейл-Ли, почесывая бровь, и получил речистую серию реплик на языке, который он, черт побери, не знал ни бельмеса. Потом Кардозу поворачивается к Мирдамади и начал что-то говорить уже на другом языке — похоже, на хассийском, но на каком-то диалекте. Гробовщик скривил губы, и долго отвечал ему; голос звучал резко и угрожающе, но Курапика совсем не знал хассийского, и, возможно, смысл слов был не таким грубым, как их звучание. Кардозу слушал его, время от времени отвечая «jundo» или «kirih handa», но этим его ответы практически исчерпывались.        Курапика нахмурился, но Кардозу и не взглянул в его сторону. Над собой он услышал смешок, который издал гунда, стоящий над ним. — Послушайте, вы… — закончить ему не удалось: Абдулла щелкнул языком. — Ficar calado. Не вякай, пока взрослые разговаривают.        Похоже, никто из них не собирался воспринимать его всерьез, обращаясь к нему иронично-снисходительно, будто он мелкий сопляк, драчун, забияка. Ничего нового для него. Курапика проходил это уже сотню раз. Но правда в том, что его это не волнует. Он и не стремится, чтобы они относились к нему, как к равному. Да плевать ему, что каждый из них о нём думает. Ему их уважение на фиг не надо. Он скрещивает пальцы между коленей, стараясь утихомирить в себе нетерпеливый зуд.        Подошедший слуга убрал кальян в сторону и принялся вычищать чашку, наполненную пеплом. Курапика выпрямился, провел рукой по губам и заговорил — жестким, чеканым тоном, хотя его лицо ничего не выражало: — Послушайте, я всё понимаю. Я знаю, что погорячился, и еще раз приношу вам свои извинения. Догадываюсь, что они вам на них глубоко наплевать, но если вы хотите от меня ещё чего-то, что я должен сделать прежде, чем вы соизволите дать мне ответ, то скажите уже, наконец, и я это сделаю. Хотите, и я, черт побери, сделаю все, что вы попросите, потому что я приехал не по своей прихоти, а для того, чтобы спасти ребёнка, которого пырнули ножом и отравили, и все, чего прошу, это сказать, где человек, который видел Шиго в последний раз. Пока я здесь сижу, идет время, которого у неё осталось не так много, и если вы не хотите говорить, то так и скажите, и больше не буду вам докучать.       Пошла минута, и Кардозу повернулся к нему. От улыбок на его лице не осталось и следа. — Хорошо. — говорит он. — Если учесть, что без посторонней помощи девочка со дня на день погибнет — это серьезно, то надо и отнестись к этому серьезно. Ребёнок не должен страдать по вине своего родителя, это тяжкий грех. Единственное, чего я не понимаю, что тут делаешь ты, а не ее отец, но это вопрос второстепенный, и к твоей просьбе не относящийся. — Кардозу посмотрел на него снизу вверх. — Мой босс обеспокоен судьбой своей дочери. — Трудно поверить. — Оставим это. — отрезал Курапика. — Где мне искать Энрике? — В Шемиранате. Абдулла проведет тебя до выхода и скажет адрес. — А камеры?        Кардозу перевел взгляд на гунда, и что-то сказал ему, что он, конечно же, не понял, но нутром догадался, что ему надо следовать за ним и поднялся с места. Он также понимает, что ему следует поблагодарить Кардозу. «Вежливость как справедливость — непредвзята и обязательна» — не раз слышал Курапика от учителя Бартоша. — Спасибо, что не отказались помочь. — говорит он, но Кардозу довольно резко его перебивает: — Благодари не меня, Курапика. Тебе повезло, что я захотел прислушаться к мнению человека, который разбирается в людях лучше меня. Если бы его сегодня не было среди нас, ты бы оказался на соседней койке с Салимом. Ardi. Абдулла, уведи его с глаз долой.        Курапика не сумел сдержать своего удивления и уставился на Гробовщика, но тот не удостоил его вниманием, а потом — случайно или нет, один Бог знает — поймал взгляд Куросе, который посмотрел на него и усмехнулся, и следом затянулся из трубки. Мутный тип. Чутье подсказывает, что от него лучше держаться подальше, и в то же время в голове звучат слова Хиде о том, что этот контрабандист с большой долей вероятности будет ему очень полезен, как «свой» на чёрном рынке в Союзе Митен и на Востоке. Из-за охвативших его противоречий Курапика не замечает, как на плечо ложится увесистая рука и встряхивает его. — Парень, очнись уже.        В сопровождении ручной шавки Кардозу, Курапика попал в дежурную комнату с компьютерами, на экраны которых транслировались записи с камер видеонаблюдения в реальном времени. Всего камер в «Лула да Сильва» было двадцать восемь: по шесть на каждом этаже, снимая периметр, над баром, на кухне, и ещё восемь записывали все, что происходит на улице, от парковки до входа для служебного для служебного персонала. В подсобном помещении, которое служило комнатой охраны, сидел мужчина, по комплекции практически ничем не отличавшийся от тех, кого Курапика видел до этого: коренастый, крепкий, на груди и руках перекатывались под кожей крепкие мускулы, чёрные сколы глаз на смуглом, бородатом лице. — Мне нужен вечер субботы шестого апреля, всё время работы клуба до шести утра. — сказал Курапика, когда подошел к компьютеру, повернулся к Абдулле. — Вы можете сказать этому человеку, чтобы он показал мне видео с того дня? — Мехди понимает на всеобщем. Сам и скажи ему, язык не отсохнет. — шваркнул гунда с подчеркнутым презрением ко всяким любезностям. Курапика повел челюстью в сторону. Абдулла сказал что-то мужчине на хассийском, на что тот издал звук, похожий на всхрип, развернулся на стуле, к одному из экранов, открыл в архиве папку с видеофайлами нужной даты. — Будешь смотреть всю смену? — спросил тот на вполне сносном всеобщем. — Нет, я разберусь, — сказал Курапика. — Благодарю. Можно?…        Хассиец бросает взгляд на гунда, тот молча кивает, и ему уступают место.       Курапика не уточнил у Кардозу, во сколько произошла их встреча с Шиго, поэтому ему приходится смотреть запись с самого начала, но спустя четверть часа просмотра ему в голову приходит мысль, которую он хочет опробовать на практике для ускорения времени — ему категорически не прельщало сидение двенадцать часов подряд в дежурной комнате, обливаясь потом, вперившись в компьютер, пока за спиной ему в затылок дышат два хассийца, прикидывая, сколько им потребуется времени для того, чтобы снять скальп с его головы.        Курапика сидел за столом, повернувшись затылком к наблюдавшим, поэтому они видели только то, как он прячет руку в кармане — он чувствует аурой, что гунда, Абдулла, заметил это, но не шелохнулся, ведь что у него может быть в карманах, раз они его обыскали? — и материализует «Цепь поиска». Он решает воспользоваться тем же приемом, что и с видеозаписью со скрытой камеры в палате Неон, когда ему удалось вычислить Мейсона Уишарта. Потому как цепь диктует условие непосредственного присутствия субъекта перед ним, Курапика прикрывает веки, стараясь очистить голову от лишнего, и спустя какие-то мгновение в глазницах возникает знакомое покалывание, будто все глазное яблоко одновременно пронизывают микроскопическими булавками, и ощущение, будто чьи-то руки сжали ему голову в тиски изнутри. Открыв веки, Курапика смаргивает покрывавшую взор пелену, трёт глаза, чтобы побыстрее прояснить зрение, и опускает взгляд на покрывавшие ладонь цепи из нэн, и внутри него словно что-то разжимается, вечно неослабевающая настороженность. Вид цепей действовал на него успокаивающе, а в состоянии «Время Императора» он и вовсе чувствовал полноту сил и самообладания, несмотря на то, что каждая секунда пребывания в нём сокращала время его жизни на один час — время, утекающее сквозь пальцы, как песок.        Тайминг — 18:14. Курапика вытягивает руку с маятником перед компьютером, и в следующий миг бдительный гунда, почуяв неладное, подходит к столу. — Ты что делаешь? — спрашивает он, вперив в него взгляд, полный подозрений.        Курапика поворачивает к нему голову. Посмотрев ему в глаза, Абдулла не отпрянул. Его тело, застыв, напряглось в безотчетном страхе, словно в борьбе инстинктом выживания перед сидящим существом с красными, нечеловеческими, как у черта, у шайтана, сбежавшего из Джаханнама и принявшего людской облик, глазами. — А’узу биллахи мина раджим, — произнес Абдулла истиазу, обращаясь к Аллаху, сам не сознавая, что говорит её вслух. Для Курапики они звучали, как несколько слов, слитых воедино в один непереводимый, гортанный звук, однако отвращение, потрясение, страх в них знал как ни один язык, который выучил еще с тех времен, когда не понимал ни одного языка, кроме Курута. — Не мешайте мне, и я уйду быстрее, — ровным, холодным, как дрейфующая льдина в Северном море, тоном, сказал Курапика. — Договорились?        Гунда промолчал, продолжая таращиться на него, но в конце-концов отступил, не желая связываться с этим нелюдем.        Он повернулся обратно к экранам, ускорил скорость воспроизведения до предложенного максимума и вытянул руку. Изображения с IP-камер круглосуточного видеонаблюдения выводились на мощные компьютеры с ПО, которое включало в себя технологию распознавания лиц, записи участка изображения и интеллектуального распознания движения, каждый из которых имел по три широкоугольных экрана, стоящих друг за другом. Разрешение камер и частота смены кадров делали качество изображения довольно неплохим — в оснащение системы охраны своего заведения Кардозу вложил немалые деньги.       В 20:18 маятник на цепи заколебался. Курапика повернулся к компьютеру, стоящему справа, остановил воспроизведение, вернул обычную скорость и тайминг на минуту назад, и сосредоточился на просмотре. Вскоре на том экране, что посередине, на «секции» камеры наружнего наблюдения, наведенной прямо над входом в клуб, появилась женщина в коротеньком платье с хомутом и декольте, к которой подошел Кардозу и расцеловал в обе щеки, после чего взял её ладони и вытянул руки, словно хотел ей полюбоваться. Курапика щелкнул по клавише, развернул «секцию» в полноэкранный режим. Шиго была особой со склонностью подчеркивать свою фигуру вульгарными фасонами, так что ему не потребовалось много времени, чтобы идентифицировать особу в искомый субъект. Тем не менее, Курапика приметил, что у неё были сильные, хорошо тренированные руки и ноги. Взяв охотницу под локоть, Кардозу провел её мимо очереди к входу в «Лула да Сильва», где охранник, открыв канатную перегородку, пропустил хозяина со своей спутницей внутрь.       Чтобы проследить дальнейший маршрут Шиго, Курапика замедлил скорость на всех остальных записях. Зайдя в клуб, Шиго с Кардозу, минуя танцпол, свернули в сторону лестницы и поднялись на второй этаж. К половине девятого вечера в «Лула да Сильва» яблоку было негде упасть; они подошли к столу, за которым в сидел мужчина. Кардозу поприветствовал его, как старого приятеля, и Курапика присмотрелся к нему. Тот ли это Энрике, о котором говорил Кардозу? Мужчина поцеловал руку Шиго, практически наверняка сказав какой-нибудь восторженный комплимент, от которого эго этой женщины, привыкшей к тому, что все мужчины лежали у её ног, раздулось до межгалактических масштабов, и пока они усаживались, к ним подошла группа из троих человек — мужчина и двое женщин.        Следующий час собравшаяся компания отдыхала — пили, курили кальян, болтали между собой, и Курапика с намерением подсократить время сеанса ускорил воспроизведение, потому что не происходило ровным счётом ничего. В 21:34 гости, подсевшие к Кардозу, его приятелю и Шиго ушли, а в 21:40 последних оставил Кардозу, и Курапика утвердился в своей догадке о том, что он и есть тот Энрике, к которому он в ближайшее время нанесет визит.       Следующие сорок минут Шиго провела наедине с Энрике. В IP-камерах отсутствовала звукозапись, поэтому возможности узнать, о чем они говорили, не было, и Курапика сконцентрировался на их лицах. Подвыпившая Шиго выглядела радостно-возбужденной: улыбка играла на пухлых, вишнево-розовых губах, гибкое тело в томной позе покоилось на тахте, подобно пантере, разлегшейся на каменном выступе, пока Энрике, склонившись к ней, самозабвенно вещал о чем-то, время от времени присасываясь к трубке кальяна. Охотница поворачивается лицом к залу. Открывает рот, чтобы что-то сказать Энрике. Смеется. Левой рукой дотрагивается до уха. Улыбается… так продолжалось довольно долго, пока в моменте охотница внезапно не напрягается — Шиго выпрямилась, словно её что-то спугнуло. Выражение лица её изменилось, от прежней радости в нём не осталось и следа. Курапика скосил взгляд в нижний угол, где фиксировалось время — 22:24, и когда вернул его на запись, то на ней Энрике, с телефоном в руках, посмотрев по сторонам, придвинулся к охотнице и показал что-то на нём. Шиго смотрела на него в течение минуты, и за это время лицо её несколько раз поменяло выражение: недоумение, осознание, замешательство… Голова вскинулась, и Курапика даже через экран компьютера сумел прочитать во взгляде охотницы, впившемся в Энрике, столько смятения, что он невольно задался вопросом, что тот ей сказал, что такого увидела Шиго, от чего её вид буквально за каких-то пару минут стал до того огорошенным, как у астронома, который обнаружил в телескопе, что к Земле летит астероид, который скоро уничтожит планету вместе со всем людским родом.        Курапика был настолько поглощен в видеозапись, что от вопроса, прозвучавшего прямо в ухо, сердце, по ощущениям, бухнуло прямо в ребра: — Не могу не спросить: ты из того самого клана Курута?       Сдавленно выругавшись, Курапика дергается, оборачивается и видит за своей спиной сайки-комон Хейл-Ли. Куросе вошел в дежурную комнату не просто бесшумно, а будто используя зецу — он даже не заметил его появления, хотя был в состоянии «Время Императора», в котором аура, окружавшая его тело, была крайне чувствительна. — Напугал тебя, малыш? — губы Куросе дернулись; он стоял, спрятав ладони в передние карманы брюк, поза выражала безмятежность. Взгляд глаз, приобретавшим под определенным углом багровый отлив, смотрел на него сверху вниз. — Нет, — опровергнул Курапика, отвернувшись. — Вы что-то хотели? — спросил следом, притворившись, что не услышал вопроса.        Но Куросе не ответил, продолжая неотрывно держать его взгляд, пока Курапика не понял, что тот изучает его глаза с расчётливостью менеджера по продажам, который оценивает товар и прикидывает, каким клиентам его предложить, чтобы получить максимальную прибыль. Курапика вмиг его возненавидел, ответив ему подозрительным, холодным взглядом, и прикинул, как ему от избавиться от этого типа, но понял, что не может придумать никакого убедительного аргумента, чтобы тот ушел по своей воле.        Когда Курапика перевел взгляд на экран компьютера, то увидел, что Шиго пропала из записи. Он перемотал запись назад на минуту и увидел, что охотница поднялась из-за стола и направилась к лестнице. У нее застывший взгляд, она перестает улыбаться, губы распрямляются в узкую черточку. Шиго смотрит куда-то с тревогой. В её лице читается… что? Потрясение? Злость? Видео со всей очевидностью подтверждало сформулированную им теорию, что что-то случилось, перед тем, как Шиго пропала с Бая-Маре. Начала выстраиваться логическая цепочка. Энрике сообщает ей какую-то информацию, Шиго видит что-то — или кого-то — в его телефоне. Ее реакция — шок. Что именно, об этом запись умалчивала, но ключ к разгадке — и он был в этом убежден — заключался в том, что увидела Шиго. И чтобы узнать, что же это было, ему не придется изобрести машину времени, встать позади неё и взглянуть через ее плечо, но Курапика решает досмотреть запись до конца.        Охотница пропадает из поля зрения камеры. Курапика ищет её взглядом на соседних «секциях», но в диоснийской толпе, пляшущей на танцполе, разглядеть её не удается, и он отматывая время назад по секунде, пока не вспоминает, что сказал Кардозу.        Курапика перемещается к компьютеру, стоящему в правом углу стола, где на одной из «секций» шла запись с камеры над служебным входом. В 22:36 он видит возле неё Шиго, которая толкает дверь плечом и заходит внутрь. Он перемещает взгляд вниз, на другую, с той, что висит снаружи. Время — 22:37. Сколько требуется времени, чтобы выйти наружу? Где-то минута? На нетвердых ногах, может, чуть подольше, но время шло, минуты текли одна за другой, а охотница не появлялась. Одним глазом он посматривал на запись с внутренней камеры, но и там ничего не происходило. 22:45, 22:48, 22:56… Курапика уже решил, что камера глючит или служебных выходов больше, чем он знает, как дверь снаружи распахивается… но выходит некто другой.        Курапика щелкает по клавиатуре, останавливая запись. Выходит фигура, на порядок выше и крупнее, чем Шиго Валенси. На улице было темно, «пятачок» у служебного входа освещался лампочкой над козырьком: сюда то и дело выходили официанты и бармены, чтобы покурить и поныть друг другу на тяжкую смену или на придурочных гостей, но этот человек явно не был из служебного персонала. Курапика сделал снимок с экрана. Пока он вглядывался в кадр, у него появлялись все более тяжелые и неприятные ощущения в желудке. В результате получился зернистый снимок с минимальным затемнением, изображавший силуэт, одетый во что-то наподобие фанилы и штанов, и расплывчатое, в форме полумесяца, лицо и волосы длинной до плеч, цвета воронова крыла. Далее он мог различить более темные пятна — глаза, нос и рот. Курапика кликает и переводит стрелку на «лупу» в углу экрана, увеличивая масштаб изображения.        Его губы размыкаются, и он шепчет на языке Курута, даже не сознавая этого: — Какого…        Он таращится в экран, уверенный, что одержим бесами, потому что не мог поверить своим глазам, которые, тем не менее, видели в зернистом кадре ого, как Ренджи Садахару.       Ренджи Садахару!       Сердце подскочило к горлу, в затылке закололо. Его губы были полураскрыты, словно хотели задать вопрос. Курапика наклонился прямо к монитору, чуть не утыкаясь в него носом. Нет, точно он, безо всяких сомнений. Прошло почти десять лет, но ему вовеки вечные не забыть бледнолицего отморозка с черными патлами, размером с медведя. Курапика щелкает на клавишу и запускает оставшуюся часть видео, где видит, как Ренджи Садахару выводит Шиго из клуба, причём охотница не оказывает сопротивление и не выглядит так, будто идет под давлением, после чего они исчезают из поля наблюдения видеокамеры.       Твою мать! Твою чёртову мать! — Кто это? — лениво спрашивает Куросе, кивая на монитор. Стоя сбоку, он видел, что парня словно распирает от проклятий. — Никто. — рыкнул он и поднимается из-за стола. Курапика слышит музыку, но она доносилась до него из страшной дали. И ещё эта пульсирующая боль в голове. Сжимая виски, он, зажмурившись, постоял у двери, потом опустил руки, взялся за ручку и, рывком распахнув дверь, вышел из подсобки.        Подождав, когда шаги за дверью стихнут, Куросе подошел к столу, наклонился к компьютеру, отмотал видео назад и просмотрел его по-новой. Для перестраховки — он уверен, что не ошибается. Останавливает тайминг на 23:56, вглядывается в черно-белый кадр и проводит языком по верхней губе. В подсобке пекло и духота: волосы на затылке влажные, пот стекают по шее и, преодолев ямку между ключицами, и ниже, по татуировке гремучей змеи. Татуировка эффектная — на груди голова с огромными, непропорционально большими клыками, с раздвоенным языком и свисающей ядовитой каплей, тело, изгибаясь, тянется вниз, к животу, а хвост заканчивается над поясом. — Вот те на. — присвистывает Куросе, разваливаясь на стуле.        Пораскинув мозгами, он ёрзает, чтобы дотянутся до телефона в заднем кармане и заходит в контакты. — Это я… Ага, понимаю, но я займу у вас не больше минуты. Это насчёт человека, которого вы очень хорошо знаете. Недавно он был на Бая-Маре, не более двух суток назад. Нет, не ошибся. Нет, точно уверен. Я пришлю вам кое-что, посмотрите и сами убедитесь. Нет, это вряд ли, я думаю, его след уже простыл. Угу… — слушая, Куросе резво поднялся со стула, подошёл к окну и, слушая, стоял и смотрел, как Курапика Курута идет по парковке, к «Доджу», припаркованному в конце стоянки. Забавная машинка, в стиле «ретро». — Сделаю, но мне понадобиться время. Нет, следов не будет. Ну вы что, когда я вас когда-нибудь подводил?        Курапика садится в машину, сжимает горячий, раскаленный на жаре руль обеими руками и сидит так целую минуту, не шелохнувшись. Кожа на его желваках туго натянулась, напрягаемая мускулами челюсти, которым, в свою очередь, передалось напряжение плеч и рук. Голову кружит замешательство, вызванное внезапной находкой. А потом со всей дури бьет руками об руль.       Чёрт возьми, черт возьми, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!       Небо, окрашенное на горизонте в малиновый цвет огненными поцелуями солнца, было словно объято пламенем.        Курапика постарался утихомирить бушующую внутри бурю. Вопреки ожиданиям, ему удалось обнаружить новые факты, которые придавали событиям новый поворот, однако ни на йоту не приближали его к разгадке тайны, куда делась охотница. Ренджи Садахару несколько дней назад был на Бая-Маре. Учитывая увиденное на записях с камер, он наведался на остров по душу охотницы за сокровищами, его старой подруги. Но как ему узнать, где они теперь? Он опустил руки на колени, раздумывая. Ему нужно было решить, звонить следователю Паскалю или повременить с ошеломительными новостями. Он прикинул, как, в случае его звонка, развернутся события, и понял, что вмешательство Ассоциации Хантеров значительно затруднит ему исполнение плана касательно Шиго Валенси, которая, вполне вероятно, пойдет у них по протоколу соучастницей убийств самого разыскиваемого в мире преступника.        В итоге он решает не форсировать события, по-крайней мере до тех пор, пока не нанесет визит в Шемиранат. Он заводит двигатель и берется за телефон. Времени на то, чтобы найти адрес Энрике, ему понадобилось не больше, чем на приготовление чая — за полгода работы в организованной преступности Курапика собаку съел на том, как находить людей.        Шемиранат представлял из себя жилой пригород, находящийся в миле от столицы острова, Гейтарийё, на побережье Кальдерского моря. Дома в районе, как и в Мангейра эль Ассаба составляли образцы недвижимости в мавританском стиле: утопающие в зелени, из камня светлых пород, подковообразные порталы, изразцовая плитка. Курапика паркуется у бордюра на другой стороне улицы, где стоит вилла. Парковочные места, ограниченными массивными бетонными столбами, были крошечными. Парковаться он толком не умел — ему пришлось заезжать задом на место, в дюйме от того, чтобы вмазаться задним габаритным фонарем. Выйдя из «Доджа», он хлопает дверью и переходит дорогу.        Вилла с эклетичным фасадом, украшенными колоннами и восточными орнаментами, вытянутыми окнами с мозаичным стеклом, обнесена по всей площади живой изгородью из кипарисов. На подъездной дорожке выстроились сверкающие под солнцем спорткары: «Мазерати», «Феррари», «Ягуар», «Макларен», «Бугатти». Ещё на подступах до него доносится музыка, играющая внутри дома, пульсирующий дэнсхолл, и Курапика с досадой морщится, понимая, что хозяин дома устроил вечеринку.        Он поднимается по лестнице со ступеньками из стекла, звонит в звонок и для верности колотит кулаком в дверь. Курапика опускает взгляд на ручку. Скорее всего, если попробует её опустить, то окажется незаперто, но прежде, чем он успел принять какое-то решение, ему открывают дверь.       На пороге стоит хассийка. Наверное, не малолетка, но уж точно никак не старше двадцати, а может и младше — низкого роста, ниже его на голову, грудь, не вполне помещавшаяся в лифчик под топиком, джинсы с низкой талией, широкий ремень, сандалии на платформе и тонны бижутерии. Руки и ноги у нее были до того загорелыми и блестящими, что казалось, будто она облилась автозагаром и умастила себя литрами масел. Хассийка отбрасывает с лица волосы пальцами с длинными квадратными ногтями, после чего, уперев руку в бок, говорит ему что-то на сантали. — Прошу меня извинить, но я ни слова не понял. Не могли бы вы повторить на всеобщем? — Тебе чего, милый? — спрашивает хасийка, подсипывая, и ворочает соломинкой в бокале с прозрачной жидкостью. — Скажите, Энрике Закани здесь живёт?        Хасийка окинула его изучающим взглядом. — Вот это я понимаю выигрыш в генетической лотерее! Это твой цвет волос?        Курапика смотрел на неё с каменным лицом, и заметил, что вид у неё был лоснящийся, остекленевший, намекавший на то, что последние несколько часов в её организме не было ничего, кроме ромовых коктейлей — без закусок. — Энрике. Закани. Живёт здесь? — повторил он.        Хасийка с подозрением сузила глаза. — Слушай, что-то я тебя впервые вижу… Тебя пригласил Энрике? Или ты чей-то друг? — Чей-то друг. И вы мне окажете большую услугу, если подскажете, как его найти. — Кого? Твоего друга? — Энрике, — Барышня, очнитесь! Курапика многозначительно повел взглядом за её спину. — Пропустите меня?        Хасийке, по всей видимости, было слишком лень разбираться, кто он, кому он там друг, и что ему надо от Энрике — или слишком пьяной. Пожав плечами, девица отлепилась от дверного косяка, пропуская его внутрь.        Внутри людно, оживленный гул голосов накладывается на гремящую музыку, которая накатывает пульсирующими волнами, вводя присутствующих в состояние транса. Курапика стоит посреди коридора, со стеклянными стенами метра три в длину. Светящееся синее пространство внутри стены вдруг затемняет движущаяся тень, за ней — другая, и до него доходит, что это аквариум. Мимо коралловых рифов скользят скаты моторо, карпы кои, жемчужные гурами, скалярии и рыбы-ангелы, а подводная подсветка придает их туловищам полуматовый блеск, где-то возле потолка к стеклу присосались морские звезды, мимо которых неспешно плывут к свету карликовые медузы.       Протянув руку к стеклу, Курапика ведет пальцем вслед за плывущим вдоль гуппи с ярко-синей чешуей и веерообразным хвостом, пока хасийка не толкает его в плечо, нетерпеливо буркнув: — Эй, ты идёшь?        Пока хасийка вела его к хозяину дома, Курапика убедился в том, что единственное, что не вызывало бы в нём отвращение, были существа, живущие в стене-аквариуме. Богатая молодежь нюхает «ангельскую пыль» прямо со стола через купюру номиналом в пятьсот дзени, скрученную в трубочку. Между бутылками «Дом Периньон», «Луи Рёдерер» и «Монте Альбан», тарелками с закусками, лежит полиэтиленовый пакет с радужным черепом и надписью «ДЕСЕРТ»: героин, выращенный и произведенный под знаком качества Хейл-Ли на полях в Каннауджи и Лантау покоряет не только Азию и Сагельту, но и Союз Митен, разлетаясь, как горячие пирожки в голодный год. Взгляд то и дело натыкался на подобную мизансцену — наркота, полная окурков пепельница, дорогой алкоголь и тому подобное. От громкой музыки у него разболелась голова, в виски простреливало с каждым ударом сердца — вспоминались головы мультяшных персонажей, когда по ним с размаху бьют молотком. Как-то раз он слышал от Ностраде, что кокаин называют «аспирином для богачей»; у него денег было предостаточно, но он бы никогда в жизни не притронулся к этой отраве, особенно после того, как стал частью среды, где наркотики составляли его неотъемлемую часть. Нос забивал плотный фон из парфюма, мускуса пота и дыма от курительных смесей. Многие уже впали в состояние эротического возбуждения, как во время гона, и прижимались друг к другу в толпе. На каждом шагу они прижимались то к чьей-то спине, то к груди, ощущали на себе чужие руки. Неопределенные фигуры в тени с глазами, отводящими взгляд от лица, которое не вписывается в общий фон. Прямо перед ними из распахнутой двери выскакивает пара: мужчина придерживает свою высокую, как амазонка, спутницу, за талию, помогая устоять на каблуках. Девушка выглядела разгоряченной, глаза у неё светились — видно, её ублажили от души. Курапика, брезгливо поморщившись, отвёл взгляд. — Нашли место, — пробормотал он себе под нос. — Ну и что? Чего бы не покайфовать? — хасийка взрывается смехом, качая головой; золотые кольца в ушах подпрыгивают вместе с кучеряшками. — Наверх, сладкий.       Крутая деревянная лестница, очень узкий коридор, обшитый деревянными панелями. Шум и музыка постепенно затихают. Хасийка стучится в дверь из матового стекла и раздвигает её.       Просторная комната с мебелью из дерева и ротанга, натуральной кожи с резными орнаментами, напоминающие племенные маски аборигенов, тотемные фигуры, на полу расстелены анималистичные ковры в виде звериных шкур, один из них, самый большой, принадлежит тигру: черные полосы на оранжевом фоне, таком ярком, что кажется, будто от него исходит кроваво-багровое свечение; Курапика не сомневается, что шкура не имитация, а скорее всего содрана браконьерами с мёртвого тигра где-нибудь в джунглях Кендавангана. Створчатая ширма терракотового цвета с геометричными узорами делит пространство на восточную и западную части, в сумраке на стенах — современная живопись, но эффектное пространство окна с зеркальными стеклами доминирует надо всем. — Ahi? — позвала хасийка. — Это я. Ты где?        Курапика услышал утомленный вздох, и, из-за ширмы, держа в руках стакан с мескалем, вышел мужчина — голубоглазый мулат с густыми, вьющимися каштановыми волосами, обрамляющими лицо с бородой, которое в данный момент имело выражение глубокой меланхолии. Он вышел к ним босой, в расстегнутой рубашке из льна и штанах. Курапика замечает еле уловимое сходство в их глубоко посаженных глазах, носах, имевших намёк на горбинку и решает, что это его родственница. — Чего тебе, Милей? — спрашивает, и взглядывает на него. — Кого ты с собой притащила? — С тобой кое-кто хочет поболтать, ahi. — говорит хасийка.        Энрике смотрит на него, склонив голову на бок, пока до Курапики не доходит, что пока он не откроет рот, молчание не прервется: — Господин Закани, я пришел поговорить с вами о Шиго. — О ком-о ком? — Шиго Валенси. — он приподнял одну бровь, но ничего не сказал, так что ему оставалось только продолжить. — В прошлую субботу вы встречались с ней в «Лула да Сильва». Её привел в заведение ваш знакомый, Бекаси Кардозу. — Ах, я понял!… Шиго… Да, да, Шиго, Шиго, Шиго. Эту женщину, если встретишь, не забудешь до последнего вздоха… — он почесал бровь. — А ты, собственно говоря, кто? — Он сказал, что приятель кого-то из твоих гостей. — А я великий аятолла Баменди. — протянул он и, выгнув бровь, усмехнулся. — Иди уже, дурочка, я с ним разберусь. — добавил Энрике, небрежным взмахом руки отсылая женщину, усаживается в ротанговое кресло и, устроившись с удобством на подушке, скрещивает пальцы на животе. И снова эта обезоруживающая улыбка, из тех, что наполняет вас радостью…если улыбаются именно вам. — Ну-с, рассказывай, кто ты, откуда. Как тебя звать? — Курапика. — Хорошо. А я Энрике. — он промолчал, не понимая, издевается ли тот над ним. — Присаживайся. — Не беспокойтесь, я постою. — Никакого беспокойства, Курапика. Садись, садись, — Энрике махнул ладонью, указывая на соседнее кресло. Курапика сел. На низком столе из натурального камня с коралловыми прожилками, стояла пепельница, деревянная шкатулка и журнал «Пипл». Он подтянул к себе коробку, открыл её, сложил пальцы щепотью и высыпал содержимое на бумажку — Курапика сразу распознал — марихуану, и принялся методично заворачивать в самокрутку. Все то время, пока тот трудился над косяком, его голова качалась из стороны в сторону с равномерностью метронома, а под нос он мурлыкал себе какую-то мелодию. Лизнув край бумажки, он завернул её, крепко закрутил и протянул ему, подняв брови. — Угостишься? — Нет. — Не за что меня пока благодарить. Точно не будешь? — Нет. — Ну нет так нет. На нет и суда нет, — зафыркал он от смеха. — Но, обязан сказать, что ты многое теряешь. — Ты когда-нибудь пробовала сорт «Мария-Антуанетта»? — Что? — Я впервые попробовал его в кофе-шопе Аскиме. «Дай-ка мне чего посильнее» — прошу бармена. Ну тот мужик мне и дал чего посильнее, предупредил, мол, не закидывай весь сразу, а то порвет как хомячка от капли никотина. Разок затянулся — и все, ноги не держат! Стоять не могу! Такое ощущение, что вообще ходить разучился. Перед глазами все сжимается, ни один мускул не контролирую. Сердце стучит, я как будто бегу, бегу, а при этом сижу ведь, вообще не двигаюсь — не понимаю, где нахожусь, темно — ужас! Я один-одинешенек, раскис немножко, ну там — мысленно говорю с Богом: «Что я такого сделал?», «За что мне это?» Кошмарный сон, да и только. И это, ты подумай, всего лишь трава. Выхожу на улицу, ноги как кисель, хватаюсь за стойку для велосипедов на площади Хади. Все казалось, машины на тротуар заедут и меня все передавят.       Тот замолчал и получил в ответ лишь молчаливо-каменный взгляд. — Ты чего такой выхолощенный? У тебя что, эмоции кастрировали? — Вы закончили с репризой? — спросил Курапика с терпением тоньше кошачьих усиков. — Послушайте, Энрике, я пришел к вам, чтобы вы ответили на несколько моих вопросов и хотел бы поговорить с вами, пока вы находитесь в трезвом уме. Как думаете, получится? — Попробую. — А преуспеть можно? — А ты хамло. — По-моему, я был вполне вежлив. Чем быстрее управимся, тем быстрее я уйду. — Парень, ну ты что-то с чем-то! Хуже бабы! «Быстрее, быстрее»… И зачем тебе понадобилась Шиго? — Мне нужна её помощь. Сегодня я был у неё дома, и по тому, что я увидел, есть все основания полагать, что ей пришлось срочно покинуть город. Я хочу выяснить, где она. Я знаю, что вы последний человек, кто видел её в «Лула да Сильва». — Если ты сам все знаешь, чего хочешь от меня? — ответили ему с насмешливым оскалом. — Подробности. Я смотрел камеры видеонаблюдения. Что вы с ней обсуждали? — А с чего ты взял, парень, что это твоё собачье дело? Разговоры между людьми бывают о всяком, и совать в них нос, знаешь ли, не слишком прилично. — Меня не очень заботят приличия. После вашей с ней беседы Шиго поторопилась уйти из клуба, и по словам Кардозу выглядела обеспокоенной. Чем же вы её обеспокоили? — Понятие не имеет. — Я так не думаю. — Он не думает! — хохотнул тот. — Ты, что ли, мысли читаешь? — Нет, но вранье я распознавать умею.        Затянувшись, Энрике развалился в кресле, глядя на него, как забияка на забитню. Ярко-голубые, бесстыжие глаза блестели на смуглом лице из-под упавшей на нос кучерявой пряди. — Парень, в чем, собственно, твоя проблема? Я понятие не имею, куда запропастилась Шиго. — Я тоже, и это есть моя проблема. Телефон отключен, внутри всё выглядит так, будто она сорвалась уехать в последний момент и собиралась в спешке, но я не нашел ни одного билета на авиарейс или на паром, купленный её имя за последнюю неделю. На Бая-Маре её, очевидно, нет. Вы видели и говорили с Шиго последним, после чего не проходит и суток, как она куда-то пропадает. Если нужно найти человека, важно искать его «по горячим следам», если вы понимаете, о чём я. Поэтому я пришел к вам, чтобы узнать, о чем вы говорили. — Хорошо. — он лениво чешет щетину. — Допустим, я захотел поделиться с тобой темой нашего обсуждения с Шиго, если тебе есть, что мне предложить. Услуга за услугу.        Курапика чуть не заскрежетал зубами. Ему хватало грубости, чтобы сильно обидеть кого угодно по поводу, и сейчас еле сдерживался. Он, конечно, долгое время прожил в мире, где, как по законам алхимии, чтобы что-то получить, ты должен что-то отдать, и уже привык к подобному стилю общения, но боже правый, торговаться за какую-то болтовню в клубном кулуаре? Серьезно? — Чего вы хотите? — яда в его тоне хватило бы на то, чтобы прикончить с сотню таких, как Энрике. — Ты, вроде, обмолвился, что тебя свел с Шиго знакомый из Ассоциации Хантеров, — Энрике наклонился над столом, раскрутил папиросную бумагу и разложил на столе, — Ты хантер? — И что с того? — спросил он несмотря на подозрения, что за этим последует. — Тогда у тебя есть то, что я хотел бы получить.        Не требовалось много ума, чтобы догадаться, на что этот тип намекает. Лицензия. На инструктаже после Экзамена им чётко донесли, что лицензия хантера не может выпускаться повторно, независимо от обстоятельств, приведших к её потере. Хантеры бережно хранили свою лицензии, потому как девяносто процентов своих заслуженных привилегий получали по предъявлению карточки, и даже тот факт, что при её продаже можно получить столько денег, что их бы хватило прожить семь полностью обеспеченных жизней, мало кого привлекал. При должных усилиях и упорстве любой хантер мог заработать и вдвое больше, но среди профессиональных хантеров было мало тех, кто пошёл на Экзамен исключительно из-за заинтересованности в заработке — смешно ли, учитывая, что основная масса его участников стремилась получить заветный статус именно из-за соображений обогащения, но Экзамен безо всякого труда и жалости избавлялся от всего посредственного, алчного сброда. Это касалось всех хантеров за исключением председателя Ассоциации Нетеро и тех, кто обладал специальными звёздами — у них был особый статус, поэтому потеря лицензии становилась серьезной проблемой. Курапика тоже берег свою лицензию, и был бы готов её отдать за то, что не смог бы получить ни своими силами, ни связями, ни средствами, а это могла быть лишь одна вещь во всём мире, уж точно не имеющая ту же цену, что предлагает ему этот обдолбанный ублюдок. — Вынужден отказать. Я не отдам вам свою лицензию. Придумайте что-нибудь другое. — сказал Курапика, на что Энрике пожимает плечами с заключением: — Значит, не так уж тебе и нужно знать, где Шиго. — Сумма? — По-твоему, я похож на человека, который нуждается в деньгах? — Для чего вам лицензия, в таком случае? У вас не получится воспользоваться её особыми возможностями. Если вам нужно приобрести её для того, чтобы получить доступ к засекреченной информации или получить иммунитет от государственного преследования, то не выйдет, если вы не хантер. Лицензия в таких делах просто кусок пластика. Но если вам хочется, чтобы вас обслуживали в ресторанах со скидкой или покупать билеты на дирижабль в первый класс по цене эконома, то это пожалуйста.       Блефуя, Курапика смотрел на Энрике. Если поверит, то заставит его доказать, что он не врёт, и тогда блеф продолжиться до тех пор, пока тот не заставит его изменить требования. Но внезапно он обнаружил, что ему в высшей степени все равно, поверит он ему или нет. — Вы мне всё расскажете. — Конечно, — тянет тот, даже глаз не подняв от стола, и лизнул кончиком языка край самокрутки. — Конечно, я все тебе расскажу. Как только ты закончишь дурить мне мозги.        Курапика зацепил одной ногой висящую в воздухе переднюю ножку стула Энрике и дёрнул. Стул откатился в сторону. Тот приземлился на пол. Самокрутка вылетела у него из рук. Он уставился на Курапику. — Теперь вы меня слушаете? — Ах ты сукин… Потянувшись к поясу, Энрике начал подниматься — Курапика поставил ногу ему на грудь, пихнул его обратно, вытащил из-за ремня короткоствольный «Глок», вытряхнул обойму и выкинул её в аквариум. — Ещё раз что-то скажете про суку, и выползете отсюда с переломанными ногами. — Курапика впивается взглядом прямо ему в мозг. Ответа не последовало. — Вот и хорошо. Лучше вам сейчас не вставать. Курапика наклонился вперед и уперся руками в колени. Вцепился в них, потому что сейчас эти руки хотели одного: бить. И бить. И бить. Виски у него пульсировали. «Медленно, — сказал он себе. — Не позволяй всему этому взять над собой верх». Это было трудно. — Да кто ты такой? — Хватит вопросов. Заткнитесь и слушайте. Мое терпение на исходе, и у меня нет желания возиться с вами. Если хотите сохранить себе жизнь, то настоятельно рекомендую открыть рот и сказать мне, что вы показали этой женщине. Я жду ещё минуту, поэтому соберитесь и правильно расставьте приоритеты. То, что я сделаю с вами, если ответ меня не устроит, вам не понравится. Я только рад буду. Это была правда.        Выжидательное молчание. Пугающее молчание. Парень смотрит на него обжигающе-холодным взглядом, от которого становится не по себе, как от погребального колокольного звона во время выноса гроба из церкви. В глазах Энрике что-то мелькнуло. Курапика втянул воздух через ноздри. Тот поднялся, упираясь спиной в стену и не сводя с него глаз. Он был выше и тяжелей минимум на сто фунтов. Энрике задумался. Да, он был крупнее, и руки у него были длиннее, и он мог бы в легкую набить ему морду. Но в лице этого худощавого парня было что-то настораживающее. Он встречал таких раньше. Есть типы, у которых сломан переключатель в башке. Они легко заводятся, и тогда уж их не остановишь, пока не перегорят.       Курапика видит, как его лицо скорчилось, будто кожа стала на два размера меньше и немилосердно жмет. — Принеси-ка мне телефон, малец.        Курапика проследил за его взглядом и, повернув голову, увидел мобильник. Он взял его и вернулся к Энрике, но отдавать не спешил. — Что ты хочешь с ним сделать? — Кое-что показать. — Что? — То, за чем ты сюда припёрся. — оскалившись, отозвался Энрике. — Ты дашь мне телефон или так и будешь стоять, как истукан?        Курапика бросает ему телефон. — Без глупостей.       После нескольких секунд манипуляций тот возвращает ему телефон обратно. — Смотри.        Курапика опускает взгляд на экран, где видит фотографию. Сразу и не поймешь, что на ней изображено. Сперва он подумал, что это какой-то игрушечный кит, и почувствовал, как вновь заводится, решив, что урод издевается над ним, но стоило ему присмотреться повнимательнее на задний фон, как в голову закрались сомнения. Этот кит был не игрушкой, а кораблем, стоящим на пристани — громадным кораблем, просто каких-то неимоверных размеров: по сравнению с ним авианосец выглядел просто-напросто фигуркой из «Монополии»: в высоту метров двадцать, а в ширину — не меньше пятидесяти, а и то и больше. Будь судно пассажирским, то вместило бы в себя сотню тысяч пассажиров. «Кит» стоял в строительных лесах, подсвеченное с нескольких ракурсов промышленными прожекторами, башенный кран переносил груз на палубу корабля, которое находилось на «голове». — Это что? — Что это? — Энрике хохотнул, словно Курапика сказал какую-то нелепицу, поднимаясь с пола. — Куро кудзира. Чёрный кит. Корабль, который построил Какин для того, чтобы освоить новые земли, присвоить их себе и превратить свое королевство в колониальную империю. — Какие ещё, к черту, земли? — Какие-какие — на Тёмный континент, прямиком через Врата.        Курапика недоуменно заморгал. — Куда? — В Средиземье! — последовал язвительный ответ. — Господь всемогущий! Златовласка, ты из какой пещеры вылез? Какой из тебя хантер, если ты никогда не слышал о Тёмном континенте?        Курапика облизнул губы и потёр их рукой. Рот и горло пересохли ужасно. Язык напоминал пыльную ковровую дорожку. Тёмный континент? Где-то он уже о нём слышал. Курапика напрягся, чтобы растормошить память, и после недолгих усилий та соизволила ему напомнить о разговоре с Хиде буквально несколько дней назад, когда он выдвинул теорию о происхождении клана Курута.       «— Есть одна книга, называется «Журнал путешественника в новый мир». Автор этой книги пересек Врата и побывал за пределами границ нашего мира, на земле, которая называется Темный континент. В самом начале кое-кто из хантеров при содействии Ассоциации предпринимали вылазки туда, пока их не запретили Международной конвенцией около трехсот лет назад. Нынешний председатель Ассоциации один из тех, кто был там и смог вернуться».       Значит, Тёмный континент. Земля, не отмеченная на карте, которая находится за пределами известных границ мира, которые запрещено пересекать. Запрет был наложен Международной конвенцией в лохматые века при поддержке Ассоциации хантеров, однако Королевство Какин, по всей видимости, чхать на него хотело и решило реализовать свои геополитические амбиции. Курапика, в свою очередь, чхать хотел и на Темный континент, и на Королевство Какин. Куда важнее выяснить, где сейчас Ренджи Садахару и его боевая подруга.        А ты угадай, балда.        Допустим, Шиго отправилась в Какин, чтобы собрать больше информации о Черном Ките и о притязаниях Какина на Темный континент. Тогда чем объяснить то, что они с Ренджи Садахару покинули «Лула да Сильва» вместе? Для чего ему нужна охотница? И куда они направились? — Если ты уж решишься, наконец понять, о чем это я говорю, то вот мое предложение — я предлагаю выкупить твою лицензию и взамен скажу, кто является организатором круиза на Темный континент. — «Да плевать мне». Курапика его почти не слышал. В ушах вдруг зазвенело — пронзительный гул, будто самолет заходит на посадку. — Назвать тебе цену? Думаю, пятьдесят миллионов — цена вполне достойная… — Заткнись. — прохрипел Курапика. — Мне надо подумать.        Двое суток назад Ренджи Садахару был на Бая-Маре. Если учесть то, что он знал, они с Шиго когда-то были приятелями. Значит, он отправился на остров, чтобы просить её о помощи, либо об услуге, и если новостей о том, что Садахару арестован, до сих пор нет, то значит охотница согласилась, что автоматически делает её соучастницей. Обстановка в доме говорит о том, что на острове их уже нет как минимум сутки. По-большому счёту, самым важным оставался лишь один вопрос:       «Куда вы удрали?».        Курапика вышел из виллы. Его сердце билось, как кусок проволоки под напряжением. Он сел в «Додж», завёл двигатель и поехал по выездной дороге прочь, но, преодолев по расстоянию чуть больше мили, ему пришлось остановиться, потому что он не мог сосредоточиться на дороге.        Предвечернее солнце косыми лучами било в переднее стекло. Притормозив на обочине, Курапика поставил машину на аварийку, достал из кармана пачку сигарет, закурил. Он стоял, привалившись к дверце, занимаясь тем, что решал, что делать дальше, что делал уже сотни и сотни раз с тех пор, как ему исполнилось двенадцать лет, его жизнь складывалась из того времени, когда он думал, что ему следует сделать, и времени, когда это делал.       В затылок припекало. На противоположной стороне улицы раскинулся сквер, где хмурые няньки на скамейках с колясками и старые хассийцы подозрительно косились на иностранца, курящего на обочине, обмахиваясь газетами. От поганой жары и влажности, как в террариуме, его пиджак подмышками насквозь промок от пота. Вздохи вырывались из его легких с усилием, как будто их пинали оттуда толчками, пульс шкалил, в глазах мутилось. Минуту назад все было очень четким и ясным, но сейчас походило на кучку смутных, полуоформленных идей. Курапика выкрутился из пиджака, и пока расстегивал верхнюю пуговицу и закатывал рукава, осознал, что рубашка ему велика — слишком уж свободная в плечах и пузырится на животе.       В конце-концов, он взялся за телефон. Курапика считал, что хуже уже быть не может. Но оказалось, что может, и еще как. — Парень, сейчас чертовски неподходящее время, я перезвоню. — Постойте, — перебил его Курапика. — Это важно. Я не о расследовании звоню узнать. Я по поводу Ренджи Садахару. — Ренджи? — переспрашивает Паскаль, удивившись. — Не понял, с чего вдруг? — На прошлой неделе он был на Бая-Маре. Я видел его своими глазами на камерах видеонаблюдения одного из местных заведений. — Что?! Ты что несешь? О чем ты? — Это ещё не всё. Садахару наведался к той охотнице, о которой я у вас спрашивал, Шиго, и они, вероятно, направляются в Какин. — А-а, чёрт! — Розе чертыхнулся; у него что-то звякнуло — звук был такой, будто металлический предмет упал в раковину. — Шиго? Как ты?... Нет, погоди. Рассказывай обо всём по порядку.        Курапика пересказал ему разговор с Энрике, после которого Паскаль долго молчал. Очень долго. Он уж хотел его поторопить, как тот, наконец-то, прервал затянувшуюся паузу: — Чёрный Кит… — голос Паскаля изменился, став серьезнее, жестче. — У тебя есть его фотография? — Да. — Пришли мне. — Уже. Проверьте почту. — Шиго всю жизнь грезиться попасть на Тёмный континент. Последние лет пятнадцать она держала в осаде Попечительский совет Токкоу и Разрешительное агентство Совета «Большой Пятерки», пытаясь добиться от них разрешения на организацию экспедиции на Тёмный континент, но каждый раз они давали ей от ворот поворот. — Токкоу? Это что? — Институт Токкоу. Закрытая научно-исследовательская лаборатория, которое находится под контролем «Большой Пятерки». Она была основана в те времена, когда ещё совершались регулярные вылазки на Тёмный континент, чтобы изучать привезенные оттуда образцы. Как только страны приняли декларацию о запрете перехода через границу, институт собирались закрыть, но через какое-то время он вновь заработал. Сейчас Токкоу занимается по большей части экспериментами для фармацевтических корпораций и военных целей. Какое-то время Шиго работала в Токкоу после того, как ей присудили звезду, но через пять лет ушла оттуда. Полагаю, не удовлетворил амбиции… Видишь ли, Шиго чрезвычайно амбициозная дама, и упёртая, как мул, но несколько месяцев назад директор Токкоу, Вайман Сол, заявил, что Попечительский совет больше не будет рассматривать её заявки. — Но разве Какин не нарушает международное соглашение, готовя экспедицию на Тёмный континент? — Ну да, нарушает. И что с того? — Курапика, услышав, как Паскаль отпустил усмешку, непонимающе нахмурился. — Скорее всего Какин даже не был частью этого соглашения, а если и был, в чем я сомневаюсь, то запрет для них скорее рекомендация, которую необязательно соблюдать. Если их король действительно затеял добраться до континента, то — да, это безумие, вне сомнений. Но вряд ли «Большая Пятерка» сможет им помешать осуществить задуманное… Скорее всего, Какин вынудит их присоединиться, и те сами не захотят остаться в стороне, когда речь идёт о столь масштабной экспедиции. Уверен, их замыслы родились давно, а значит у Какина было достаточно времени, чтобы как следует всё спланировать. — С вашей Шиго мне всё понятно. — прервал его Курапика, не желая продолжать обсуждение. Тёмный континент будоражил его сознание на ноль целых ноль десятых. — Меня больше интересует, что Ренджи Садахару намерен получить от неё. Он предложил ей Чёрного кита в обмен на информацию?       На другом конце повода какое-то время слышалось только сопение, с его — шум прибоя, лижущего каменистый берег. Солнце бьет прямо в глаза. В небе галдят чайки. Пеликаны вспархивают со скал, хлопают крыльями. В воздухе стоит запах гнилых водорослей и йода. Курапика уселся на запыленную скамейку, глядит по сторонам — никого нет. — Ну что? Есть догадки? — К Морау или Нов Ренджи бы не пошёл. Они бы его и слушать не стали. Морау предан Ассоциации, поэтому убийство охотников воспринял как личное, а Нов принципиален, нарушать правила не будет. Если бы кто-то из них увидел Ренджи, то попытался бы его остановить. Шиго в этом смысле более сговорчивая — лична выгода для неё стоит на первом месте, и должна оправдывать риски. Теперь ей уже не выкрутиться, мне придется доложить о ней Бинсу и председателю Нетеро, а Чёрный кит в Какине… Как слух о Чёрном ките дойдет до Ассоциации, не пройдет и суток, как об этом узнает «Большая Пятерка» и потребует разбирательства. Когда СМИ взорвутся от новости, что какая-то страна нарушает соглашение и готовит экспедицию на Тёмный континент, это отвлечет их от Ренджи. Чёрт… Его надо найти в самое ближайшее время… — Следователь. Для чего он заманил Шиго в Какин? — Не представляю. Хотя… Ну, возможно, дело в его желании встретиться со своей племянницей. — Кто это? — А ты что, не знаешь, кто? Господи Иисусе! — Паскаль вздохнул; Курапика услышал, как тот щёлкнул зажигалкой, — Племянница Ренджи Садахару — твоя бывшая коллега, Курапика. Рика Исаги.       Сердце провалилось куда-то вглубь и срикошетило прямо в горло. Он чуть не уронил телефон. Курапика уставился перед собой с физическим ощущением, что его вот-вот вывернет. — Курапика?        Он сделал над собой усилие, чтобы не сбросить звонок — просто потому что не мог выразить то, что испытывал в слова. Пальцы у него начали дрожать. А потом — ноги, руки и плечи. — С чего вы взяли… С чего вы решили, что он ищет её? — отвечает он одними губами. — Это долгая история. — Постарайтесь покороче. — Уж постараюсь, — язвительно отозвался Розе. — Наши криминалисты уже месяц прочёсывают кладбище в Серенгети в поисках улик, но буквально вчера один из них нашёл ошмётки от письма, которое Ренджи оставил на одной из могил. — Что за могила? — Ты, вроде, попросил меня покороче? — сухо сказал Розе. — Его младшей сестры, Реви. Наш криминалист определил, что письмо было написано за несколько дней перед тем, как Ренджи нашинковал наших охотников в Серенгети. По его содержанию мы предполагаем, что он собирается в ближайшее время навестить свою племянницу.        Курапика не знал, с каким стоял лицом, но прошедшая мимо домохозяйка в костюмчике из велюра с коляской проводила его очень странным взглядом. — Я не понимаю… — О, не ты один. — А Исаги? Исаги видела это письмо? — Разумеется. У нас была вчера встреча в Какине. Сказала, что сделает всё что в её силах и возможностях, чтобы посодействовать поимке, цитата: «Лишь бы под ногами не путался». Знать бы еще, что это значит. Мы думали, что она сообщит нам о Ренджи что-то действительно ценное, но, похоже, ей ничего неизвестно о том, где он пропадал все эти годы. Между нами, Курапика, у меня создалось впечатление, что ей плевать и на письмо это, и на Ренджи.       Солнце бьёт прямо в глаза, желудок вскипал — во рту появился кислый привкус, но сколько бы Курапика не сглатывал, тот не пропадал. — То есть, Ренджи нашел Шиго и уехал в Какин за ней? — Вероятно. Только я не могу понять, зачем ему понадобилась Шиго. Не из-за её лицензии — в Какине на привилегии хантеров класть хотели, поэтому они не смогут ей воспользоваться в случае необходимости. К тому же, с Шиго скрываться ему будет труднее, чем в одиночку — кто-то рано или поздно бы хватился её, добрался до Энрике и узнал про Чёрного кита. Ренджи не мог не просчитать этого. — Розе помолчал, обмозговывая сказанное вслух. — Я не думаю, что Ренджи потащил её в Какин силой. Скорее всего, он что-то знает про Чёрного кита и обменяет эти сведения на её помощь в деле. Скорее всего, Ренджи использует её для того, чтобы встретиться с Исаги. — В этом нет смысла. — Есть, если он понимает, с кем ему придется иметь дело. — опровергнул Паскаль. — Не знаю, находится ли Ренджи сейчас в здравом рассудке, но если у него осталось хоть какое-то соображение, то он поймет, что ему лучше прощупать почву прежде, чем заявляться к ней лично… Чёрт подери, Шиго! — в сердцах выругался Паскаль. — Хотя, я не удивлён. Это в её духе. Прознав о том, что Какин готовит вылазку на Тёмный континент, наверняка потеряла голову, хотя ей хорошо известны все последствия своего решения помогать Ренджи — фактически, она становиться пособником преступника, за что будет лишена статуса хантера. И всё же я думаю, вряд ли Шиго вообще хоть что-то бы остановило. Месяц назад я приходил к ней узнать, не посещал ли её Ренджи. Хочешь — верь, хочешь — нет, но то, что он перерезал хантеров, многих из которых Шиго знала лично, ей по-барабану. И вот пожалуйста — они оба в Какине. — Следователь, — Курапика облизнул иссушенные губы, сел на лавку, встал, снова сел. — Исаги в курсе, что Ренджи Садахару убил одного из членов клана Курута. — И? — Что «и»? — огрызнулся он, хотя это было вовсе не обязательно. — Вы что-нибудь выяснили?! — Об этом… заходила речь. — Что вы…        Курапика даже не успел закончить, как Паскаль его перебил и сказал: — Ты хочешь узнать, известно ли ей, куда Ренджи их подевал?       Курапика кивнул, позабыв о том, что Паскаль за десять тысяч километров от Бая-Маре, однако тот воспринял его паузу как знак согласия. — Глазные яблоки были у Йохаима Нольте. — Нет. — Исаги встречалась с Нольте. Не уточняла когда, и тот вскользь сообщил о том, что у него был запрос на алые глаза Курута в то время, когда ты стал свидетелем убийства своего сородича. До того инцидента Нольте имел дела с Ренджи, когда у него, скажем так, возникала потребность получить вещь на чёрном рынке или избавиться от предыдущего владельца, чтобы ей завладеть.        Паскаль продолжал говорить, но Курапика его не слушал. Волна злобы на Исаги подняла его с места. В то время, как он изливал ей свою душонку о смерти отца Пайро, о том, как месяцами мучился от бессилия, колотил всех, кто под руку подвернется, прикладывая лицо убийцы к каждому, причинял боль родителям и Пайро, эта гнида, гнилая, скользкая, бессовестная тварь смотрела ему в глаза, зная в это время, где глазные яблоки Джиро. — Ты дар речи потерял? — Нет. — Перечеркнул Курапика, фантазируя о том, как сворачивает Исаги шею, как лупцует её, мозжит голову до тех пор, пока кашица из мозгов не разлетается вокруг. Как сжимает пальцы на шее, сминая плоть под нежной кожей — как она сама когда-то, будучи малолеткой — и душит, чувствуя под пальцами её пульс. В этот момент он ненавидел её сильнее, чем весь Рёдан, и чувствует, как гнев готов прорваться роем чёрных жалящих мух, как тот готов вырваться наружу.       Он знает, что Исаги в Какине. Он найдет её и заставит рассказать всё, даже если придется её забить до полусмерти, даже если ему придется использовать «Время Императора», хотя ему жалко тратить на эту поганую мразь время своей жизни…       С громадным усилием Курапике удается преодолеть личное. Что ещё можно делать усиленно? Разве что потеть. Не сейчас. Потом. Он подумает об этом, но потом. Сейчас его чувства не имеют значения, он должен отбросить их и сосредоточиться на важных вещах: — Вы сказали «были»? — В Лиллесанде мы их не нашли. Наши люди уже третий день переворачивают особняк Нольте вверх дном, но алых глаз среди предметов его коллекции пока не нашли. — А Редан? — Ты о чём? — Нольте мог быть посредником между Гёней Рёдан и заказчиком глазных яблок? Организовать сделку между Куроро Люцифером и теми, кто получил их?       Голос слышится словно с магнитофонной записи — глухой и будто вовсе не его. Голова, начавшая было успокаиваться, вновь принялась пульсировать, а сердце стало набирать обороты. — Не знаю, Курапика… Ты полагаешь, что нападение на клан Курута было не прихотью лидера Рёдана, а заказом? — Курапика уловил в голосе следователя Ассоциации хантером скепсис. — Я сомневаюсь. Во-первых, нет сведений о том, что Гёней Рёдан берет заказы на похищение или убийства. Во-вторых, они из Метеора. Ещё пять лет назад в Йоркшине по делу с бродягой, которого ложно обвинили в убийстве и упекли в тюрьму, граждане города Метеор продемонстрировали свою преданность и без колебаний отправили на тот свет всех причастных к приговору. — голос Паскаля еле уловимо меняется, в нём как-будто бы появилось напряжение. И Курапика вспомнил, как Сенрицу говорила ему о его жене, Лизе — женщина защищала окружного прокурора, который выдвинул ложное обвинение, и за это один из них расправился с их сыном: с него сняли скальп, изуродовали до неузнаваемости, после чего убили, перерезав ему глотку. — На местах, где камикадзе взрывали себя вместе с ними, находили записки… — «Мы ни от чего не отказываемся, но не не смейте забирать ничего у нас». — Мне стоит интересоваться, откуда ты знаешь об этом? — Нет. — Чудно. В деревне, твоего клана, Курапика, нашли записку с тем же содержимым. Но Курута были кочующим племенем, предпочитавшим жить уединенно от общества. Я очень сомневаюсь, что кто-то из вас чем-то насолил жителям Метеора.        Курапика услышал, как на том конце разрывается телефон. Назойливая трель продолжалась до тех пор, пока кто-то не взял трубку со станции и мужской голос не рявкнул «Да?!». Потом присоединился такой грохот, словно Паскаль стоял на взлетно-посадочной полосе. Курапика прикрыл глаза и с силой надавил пальцами на веки. Его трясло. На щеках у него напряглись желваки. — Дело не в моем клане. Рёдан оставил её мне. — Что-что? — Записка предназначалась не… — Говори громче, я тебя не слы… — Я сказал, что УБЛЮДОК ОСТАВИЛ ЭТОТ ПОГАНЫЙ КУСОК БУМАГИ МНЕ! — взревел Курапика: — Теперь слышно?!        Он был растерян и зол, а когда он испытывал любое из этих чувств, то набрасывался на людей. — Парень, — взяв паузу, опасно спокойно произнес Паскаль. — Угомонись и смени-ка тон. — Среди них была женщина, Пакунода, обладающая нэн-способностью, которая позволяет читать мысли людей. Когда Рёдан резал мой клан, то из чьих-то мыслей она узнала, что в деревне не хватает одного. Суть записки — предупреждение, если я захочу им отомстить. — «Была»? — Попробуйте догадаться. — Это значит… — Слушайте, зачем мы тратим время на обиняки? Вы ведь всё сразу поняли. — с раздражением сказал Курапика. — Померла она. Что непонятного? — Твоих рук дело? — Почти. — Почти — это не ответ. — Какое это имеет значение? Пакунода пожертвовала собой, чтобы остальные члены Рёдана узнали о том, кто я, и что на сердце Куроро мои цепи из нэн, которые ограничивают его способности.        Паскаль какое-то время обдумывал услышанное. — Могу ли я поинтересоваться, кто снабдил тебя этой… догадкой? Или сам до этого дошёл?       «Вот уж не думаю, что эта информация доставит вам удовольствие, уважаемый следователь!». — Исаги. — он не стал врать. — Не очень хочу признавать этого, но твоя коллега, Курапика, очень толковая барышня. — Следователь, могу я дать вам совет? — Я слушаю. — Держитесь подальше от Исаги. — Это невозможно. Нам придется привлечь её, потому что другого выбора у нас нет. От Ассоциации требуется поймать Ренджи немедленно. На карту поставлено слишком многое, и боюсь, что ты не вполне адекватно судишь об этом… — Зато я знаю, что вы пожалеете о том, что впутали её. Не знаю, что она вам наговорила, но не будьте глупцом. Ей нельзя доверять. Когда я сказал, что Ренджи забрал глаза одного из моих соклановцев Исаги и словом не обмолвилась о том, что они в руках Нольте. Лгать она не будет, но поверьте, и правды вы от неё тоже не услышите — Исаги будет скармливать вам только то, что в её интересах. — И какой интерес у неё может быть к Ренджи? Лично мне не показалось, что ей хочется спасти его шкуру, — хмыкнул Паскаль. — Вы собираетесь использовать ее на живца? — Что-то вроде того. — Что значит «вроде того»? — спросил Курапика с оттенком замешательства. — Это значит, Курапика, что ты суешь нос не в свое дело, так что поумерь пыл. — ответил Паскаль; его тон стал заметно прохладнее. — Напоминаю, что у нас уговор насчёт Нольте и Рёдана. Я не обязан снабжать тебя информацией по поводу Ренджи Садахару. — Не связывайтесь с Исаги, это может вам дорого обойтись… — Спасибо за беспокойство, но я сам способен… — И что вы сделаете, если она вас обманет? А? Чем вы ей пригрозили? Что отнимете лицензию? Тюрьмой? Плевать ей на это! На каких условиях Исаги будет помогать вам ловить Ренджи? Что она за это получит?        Ему пришлось прождать целую минуту, пока Паскаль произнес: — Ничего. Ничего ей от нас было ненужно. — Ну конечно! — Курапика зло хохотнул, соскалившись, — Только не говорите, что вы поверили в это. Раз вы с ней общались, то должны были понять, что Исаги — мастер дурить и заговаривать зубы! Подумайте, следователь, и вспомните, в какой момент вы перестали говорить о Ренджи Садахару, и начали говорить о чем-то другом? — Что ты имеешь ввиду? — О чём вы с ней говорили? — с нажимом вновь потребовал Курапика, — Что вы с ней обсуждали, а?       Снова пауза. — Следователь? — Ничего важного… — Это вы так думаете. Поздравляю! Вы попались на её удочку и выболтали то, что ей нужно было узнать! — За языком следи! — Никогда не следил, — осклабился Курапика, умолк, подумал, и спросил: — А она задавала вам личные вопросы? — Курапика, по-моему, мы отдалились от темы. — Вы — болван. — подытожил Курапика. — Готовьтесь, что вас обведут вокруг пальца, и Ренджи Садахару вам не видать, как своих ушей.        Он думал, что уж после этих слов Паскаль если не отправит его в пекло, то кинет трубку. Наверное, потому что на его месте поступил бы также, но следователь был значительно старше и имел куда большую выдержку, в отличие от него, поэтому не устроил псих на оскорбительный выпад сопливого юнца, который ему в сыновья годится. На секунду Курапика даже почувствовал укол совести — не ему называть кого-то болваном. — Посмотрим. — Вам кажется, что Исаги — выскочка с хорошо подвешанным языком, которая не может отказать себе в удовольствие покрасоваться своим умом и проницательностью, но она отличная актриса. И вы повелись, да? Не устояли, и сказали то, о чем вообще говорить не собирались. — О, нет, не простая, — хохотнул Паскаль, — Это уж точно. Любопытно, как так вышло, что девчонка из нищенского края Очимы стала частью элиты Какина. История «из грязи в князи», которую мне бы очень хотелось услышать.        Курапика резко поменялся в лице. Угол у его рта поехал вниз — оскал сполз, превращая губы в изломанное черти что. — А? — Твоя приятельница из кугэ, Курапика. И под протекцией королевской семьи Хойгоджо. — Розе подметил, что Курапика не называет её по имени. — Ку… — Член высшей касты Какина, принадлежащий к одному из двенадцати самых знатных кланов.       Лицо Курапики было совершенно лишено выражения. Только глаза, может быть, раскрылись чуть шире обычного. — Ты меня слышишь? — М, — безучастно отозвался он. Однако он стоял, словно оледенев, и только со странной задержкой сообразил, почему. «Госпожа Исаги-сама». — Я больше не могу говорить. Я пришлю кое-какие материалы, не относящиеся к следствию. Но у меня убедительная просьба… — Не распространяться. Знаю.       От его голоса несло нечеловеческим холодом. Он себя даже почти не слышал.        Паскаль с ним попрощался. Курапика отключил телефон. Рука плетью свешивается вниз. Солнце садилось. Ярость во всех органах чувств. Сняв пот со лба рукой, Курапика невидящим взглядом огляделся вокруг. На западе утесами вставали кроваво-красные гряды облаков, и из них, будто спасаясь от великого пожара на краю земли, выпархивали птицы. Небо напоминало апокалиптичные съемки бедствий и катастроф — полотнища пламени тянутся вдоль горизонта. В висках пульсировало от боли. Тишина. Ни птиц слышно не было, ни насекомых. Ничто живое не двигалось за каменными изгородями, очищенными песком и ветром, выбеленными солнцем и, словно старый фарфор, испещренными сухими коричневыми трещинами.        Сев на скамейку, Курапика зажмурился до красных точек на обратных сторонах век, словно его понуждали взирать на что-то ужасное, провел ладонями по перекошенному лицу. Всё внутри него сотрясалось, ходило ходуном, как дом во время землетрясения.        Исаги племянница Ренджи Садахару. Того, кто убил Джиро, выкромсал его глазные яблоки, и оставил Пайро сиротой. Того, кто передал его глазные яблоки Нольте, который сейчас мёртв. Кто заказчик — неизвестно. Но у него есть сведения о чёрном рынке и нелегальном обороте произведений искусств, в числе которых и части мертвых тел, потому что он имел дела с посредниками, которые сбывали полученный его руками товар всем, у кого есть деньги и подходящий вкус. Сейчас этот ублюдок в Какине, занят тем, что ищет племянницу. Ну, удачи ему. Если Паскаль думает, что Исаги будет содействовать, то его ждёт разочарование. Исаги вообще могла скрыть от Паскаля, что виделась с ним — для собственного развлечения, чтобы позабавиться и понаблюдать, сколько ещё Ассоциация будет бегать с Ренджи в догонялки. Она вполне способна на это. Черт побери, понятно теперь, в кого ты, Исаги, долбанутая на всю голову. А если даже эта грязная падаль, вылезшая из небытия спустя десять лет, каким-то чудом очутится в камере смертников Беракдар, тот всё равно в считанные дни двинет кони — его казнят, и он не получит ни хрена: ни то, кому Нольте отдал глаза Джиро, ни что-либо ещё.        Он был в зол, он в ярости: нет такого слова, которое описало бы, что он испытывал. Ненависть кипела в его жилах. Курапика знал, какой Исаги была жестокой — жестокой и безжалостной — но даже для неё это было что-то запредельное. Может, Исаги лгала ему обо всём с самого начала? А если и не лгала, позволяя делать определенные выводы, которые были или не были неверными, но это замалчивание все равно было ничто иное как ложь, гнусная, подлая ложь, предательство. И сколько ещё скрывалось подобной лжи? Скрыв от него и то, что Нольте знал, где глазные яблоки отца Пайро, и то, что Ренджи Садахару — её дядя, скрыв по своей прихоти, понимая как, пожалуй, никто, что глаза его клана — это всё что осталось у него от прошлого, всё, что осталось от его родни, какое значение они имеют для него. Это ещё надо умудрится быть такой свиньей, поступить так с человеком. Он просто не мог понять их стремления разрушать чужие жизни. — Что вы за выродки такие? — прошипел Курапика себе под нос, вперившись злобным взглядом себе под ноги, поднялся на ноги. Накатившее сперва потрясение сменилась волной ярости. «Проклятые мрази, проклятые мрази, мать твою, мать твою, мать твою…».       Горло сжалось, захотелось вскочить. В глазах потемнело, его повело в сторону. Он настолько поглощен своими обидами — старыми и новыми, — что не почувствовал боли, которую рвало его сердце. Он до скрипа стискивал зубы — даже воздух вокруг него казался раскалившимся от злости. Накаленная до предела дикая злость бурлила, разбрызгиваясь с шипением, поднималась из глубины, как из чрева вулкана, и грозилась перерасти в настоящее исступление, которое будет в разы сильнее и в разы опаснее. Он знал, что в этом состоянии способен на что угодно, на любой скоропалительный опрометчивый поступок, лишь бы выпустить пар, остудить невыносимый жар, обжигающий грудь, будто лёгкие и сердце стянули раскаленной железной проволокой. Ему хотелось кого-нибудь убить.       К счастью, никого не было — улица была пустынна. Царила такая тишина, что, казалось, сам Бог затаил дыхание. Растерев шею, он сел на скамейку и, сжав пальцы в замок, старался дышать как можно глубже. Курапика смотрел на маленьких крапчатых пустынных голубей слетавшихся к колодцу в тускло-киноварном свете. Солнечные лучи прошли уже почти весь свой путь вниз по фонарным столбам. Тротуары заливала тень сумерек. Мимо проехала машина — «Форд Мустанг» с открытым верхом, лаково-красный, ослепительно яркий — и он вспомнил, зачем приехал на Бая-Маре. Шиго в Какине, а это значит, что, если не произойдет чудо, то Неон умрёт в конце недели. Потому как Курапика в чудеса верил меньше, чем в существование Зубной Феи, ему стало ещё гаже. Он так и просидел на скамейке где-то минут двадцать, всё это время напряженно думая, что он мог сделать, чтобы исправить ситуацию, есть ли ещё какие-то варианты, но по итогу ничего путного в голову ему не пришло.        Допустим, он возьмется искать Шиго. Из Бая-Маре в Какин в кратчайшие сроки можно добраться только по воздуху, на самолете — на дирижабле и на корабле слишком долго. Ни о каких коммерческих рейсах и речи быть не могло — они полетели туда своим ходом. На острове достать гражданский самолёт расплюнуть: какой-нибудь легковой, мелкогабаритный, на котором местные летают до материка и обратно или катают туристов за деньги, полюбоваться местными пейзажами с высоты птичьего полёта. Скажем, он найдет того, у кого они прибрали самолёт — что дальше? Вряд ли им не пришло бы в голову избавиться от радиопоисковой системы обнаружения, которая стоит в любом летательном аппарате. Впрочем, это не столь важно. Вероятнее всего они посадят его где-то за чертой города, и отправятся в Тансен. А дальше? Где прятаться самому разыскиваемому преступнику в мире, чье лицо украшает полосы газет, мелькает во вставках между рекламными роликами по телевидению и висит на доске «Наиболее разыскиваемые беглецы» в каждом полицейском участке в городе?        Курапике потребовалась минута, чтобы выловить из своей памяти все немногочисленные факты, которые у него имелись о столице Какина, большинство из которых он получил в последние несколько дней, сопоставить их между собой и придти к выводу о единственном месте, где Ренджи смог бы залечь на дно. Шион.       Ну, Курапика, что ты знаешь о Шионе?        Да ни черта.       А кто знает?        Он вернулся в машину, врубил кондиционер на полную мощь, какое-то время посидел, обдуваемый перемороженным воздухом из дефлектора. Долго он сидел в машине. Приходя в себя, просто сидел неподвижно, пока, наконец, не взял себя в руки. К нему вернулась ясность мышления, а заодно — способность планировать.       Без помощи тебе тут явно не обойтись. Просить кого-то о помощи давалось ему тяжело всегда, он этого не любил и всеми способами старался избегать, а если не видел другого выбора, то мысленно записывал себе в долг, который его тяготил. Ей-богу, ему было куда легче предложить что-то взамен, оказать услугу, чем принимать её безвозмездно, и обстоятельства, как правило, складывались таким образом, что свои долги он возвращал. Если бы кто-то его спросил, в чём причина, он бы не смог дать внятный ответ. Может, потому что он всю жизнь утверждал свою независимость, защищал свою самодостаточность, поэтому просить о помощи было для него чем-то неприемлемым. При этом он редко не задумывался о том, как воспринимают люди помощь с его стороны, и полагал, что всё-таки в большинстве случаев — как должное.        Когда Курапика набрал номер Хиде, то, слушая гудки, думал о том, что, пожалуй, не просит его о помощи — тот просто вернёт ему должок, за Морену. — Курапика? — голос у него был сиплый, сонный, будто он вырвал его из сна, причём не звонком, а пинками. — Не занят? — Э-э, нет, — тот кашлянул, — Уже нет. Я тебя слушаю. У тебя всё нормально? — Приемлимо, — лжёт он, — Я хочу попросить об одолжении. — А ты, как всегда, не ходишь вокруг да около. Ладно, зато время сэкономим. — посмеялся Хиде, а Курапика внезапно для себя понял, что испытывает некоторую слабость к оптимистичным людям, которые находят в любой ситуации позитивные моменты, даже если в ней априори нет ничего позитивного. — Я тебя слушаю. — Скажем, если бы ты был разыскиваемым преступником… — Напоминаю, Курапика, что я состою в якудза. — Как же я мог забыть, — язвит Курапика, — Если бы ты был преступником, которого разыскивают примерно в пятидесяти странах, и номером один в списках самых опасных, за которым гоняются полдюжины международных спецслужб, и тебя занесло в Какин, то где бы ты спрятался? — В Хинтада, — молниеносно ответил Хиде, — Или в Аясегава. Или в Шионе. В крайнем случае в Сенге, но там относительно рядом военная база «Большой Пятерки» и неподалёку, я бы не стал рисковать. — А если в Шионе, то где? — Не знаю… Пожалуй, в Джундайре? Или в Бункё, ещё в Хинголи… — Почему именно в них? — Потому что это самое злачное гетто, может быть, во всем Какине. Народу несколько миллионов человек, и подавляющее число, скажем так, граждане низкого социального статуса — наркоманы, проститутки, колодники, борёкудан. В тех кварталах полиции с роду никто в глаза не видел, их полвека полностью контролируют якудза. Искать кого-то там всё равно рыскать в поисках иголки в стоге сена, а если как следует постараться, то можно так схорониться, что сам себя не найдешь. Если где-то и существует человеческая помойка, то спрятаться в Шионе — самый верный способ исчезнуть с лица земли. — Мхм. — мычит Курапика, откидываясь затылком на подголовник, зарывается рукой в волосы. — Я понял. — Слушай, мы… э-э, говорим о ком-то конкретно, или это всё теоретически? — спрашивает Хиде тоном, за которым значится: «Ты что собрался выкинуть?». — Мне спрашивать, не понадобилось ли тебе узнавать всё это на будущее? — Ты говорил, что Шион держат под собой якудза. Конкретно кто? — Много кто. Шион как Ренгео — благодатная почва для разведения бандитов, которые множатся на ней будь здоров: торговля наркотиками, оружием, проституция, чёрный рынок, трафикинг. Мелких группировок тьма, но если тебя интересует, у кого в руках серьезная власть, то у Кси-Ю. Половина земли Шиона принадлежит их оябуну, Лонгбао. — Это вы с ним сейчас на ножах? — Скорее на штурмовых винтовках. — кисло поправляет Хиде. — Так в чем дело? — Значит, в Шионе Хейл-Ли не привечают? — Можно сказать и так. — тянет Хиде с заминкой. — но не совсем, ведь не весь Шион целиком и полностью принадлежит Кси-Ю, если ты понимаешь о чем я.       Прекрасно. Именно это ему и надо было услышать. — В таком случае, если бы кому-то из вас нужно было найти и выследить кого-то в Шионе, вы бы начали с Джундайре, я верно тебя понял? — Курапика, меня напрягает количество неопределенных местоимений. О ком ты говоришь? — О Ренджи Садахару.        Последовала пауза. Это была ожидаемая реакция, и Курапика дал Хиде время переварить услышанное. — Бешеный Пёс? — наконец произнес он деревянным голосом. — Да. — Ну что ж… Ладно. А почему ты уверен, что он сейчас в Шионе? — Не уверен, пока всего лишь предполагаю, но точно знаю, что он в Какине. — В Какине. — повторил Хиде эхом. — Э-э…. Понятно… — сказал Хиде, кашлянул. — И-и… Э-э… На чем основано это твоё предположение?        Курапика обхватил рукой невыносимо пульсирующую голову. У него не было ни времени, ни желания тратить время на разъяснения, и поэтому решил быть кратким, обрисовав ему сложившуюся ситуацию в двух словах. Он не сказал Хиде про письмо, но поделился другими фактами, от которых тот выпадает в осадок, а потом прыскает удивленным смехом. — Ты сейчас не шутишь? Ренджи Садахару — её дядя? Ну и ну! Слушай, Курапика, сюрпризы от твоей подружки поджидают тебя на каждом шагу! — Мне сейчас не до шуток. — Да, прости, забыл, он же убил кого-то из твоего клана, — Хиде осекается, — Давай скомпануем все факты. Ты сейчас на Бая-Маре, откуда Ренджи на днях сбежал с охотницей по имени Шиго в Какин, чтобы найти свою племянницу, и в настоящее время прячется в Шионе. И, как я понимаю, ты хочешь это проверить. — Я больше никого не могу попросить об одолжении. — признается он. — Я не знаю ни Шион, ни Тансен, я никогда не был в Какине, и не могу предположить, где там его искать. На сбор информации потребуется много времени, поэтому я счел целесообразным обратиться к тому, кто знает больше, чем я. — А как же Ассоциация Хантеров? Разве они не охотиться за ним? — Если охотники появятся в Шионе, то он почувствует их нэн и сразу сбежит. — Курапика поднимается со скамейки, наклоняет голову к шее и поочередно щелкает суставами. Пока он скрывается, то будет стараться не привлекать внимание, ничем себя не выдавать, постарается изменить внешность или сделать её неузнаваемой, чтобы сойти за местного. Нэн использовать не будет по этой же причине, и ему придется скрывать свою ауру с помощью зецу. Его надо либо выманить, либо загнать в угол. Выманить его можно только с помощью того, за чем он явился в Какин, но Исаги не будет наживкой, хоть сколько человек погибнет. — И как загнать в угол? — развивает мысль Хиде. — Создать для этого подходящие условия, но для начала выследить. Самое трудное в охоте это не убить зверя, а найти место для засады, где можно устроить привал и ждать. — Суть я уловил. Давай ты поговоришь с Рином. От него будет больше толку, чем от меня, у него есть свои люди в Шионе. — Он сейчас рядом с тобой? — Погоди.        Обливаясь потом, Курапика стоял и слушал помехи в трубке, какие-то щелчки и шорох, потом на заднем плане слышится треск, визг и недовольный вскрик, пока спустя полминуты не звучит голос Рина. — Да, что у тебя? Ты на громкой связи. — Блондинка, ты что, реально сейчас на Бая-Маре? — это Ёкотани. Курапика держится, чтобы закатить глаза. — Мы тут все дружно задницы рвём в смертельной опасности, а ты решил укатить в отпуск на пляж? — Заткнись и вали отсюда! Уберите кто-нибудь Ёкотани от телефона! — взвинченно шипит Рин. — Фу, какой ты грубый, я же участвую! — Ты ни в чем не участвуешь, тебя не приглашали. — рыкнул тот. — Рин, скажи, а ты чего раскомандовался-то? Потому что я душе не ебу, ведь ты, вроде как, больше не вожак нашей стаи.        Курапика кладет руки на спинку скамейки: взмокшую ладонь и ту, что сжимает в кулаке телефон, и зажмуривается, моля о терпении, прекрасно зная (хотя и не произнося это вслух), что Господь не сделает ровным счетом ни хрена, чтобы ему помочь. Он считает про себя до десяти прежде прислоняет мобильный к уху.        Спустя минуту Хиде удается изложить краткий пересказ их диалога. — В Шионе? Ренджи Садахару в Шионе?! — восклицает Ёкотани, — Серьезно? Ты не прикалываешься? Если это правда, держу пари, скоро трущобы взлетит на воздух! — О чём ты? — О том, что Ассоциация Хантеров обещает заплатить сто миллионов дзени тому, кто сдаст его. Просто за информацию. Это, конечно, противоречит международным соглашениям и законодательству, — предлагать награду за чью-либо смерть, но они, видать, решили использовать все методы, лишь бы его поймать. И в десять раз больше, если его схватят живьем. Миллиард дзени. Нехилый куш, а? Если в Шионе прознают, что Ренджи в Тансене, то новость разлетится по Какину со скоростью лесного пожара. Я уже вижу как стервятники кружат над ним. Туда ринется каждый головорез в Азии, а к концу дня в Тансен потянуться наёмники со всего честного света.       Черт! Этого ещё не хватало! Шанс, что кто-то из охотников за головами прикончит выродка, практически равны нулю, но их появление может здорово усложнить задачу. — Ренджи будет тяжело выследить. Знать, что награда за твою голову стоит больше, чем всё, что видели девяносто девять процентов людей за всю свою жизнь, всё равно что ходить с мишенью у себя на лбу. — Это точно. Кому как не тебе об этом знать? — ехидно комментирует Ёкотани. — Взаимно. Во скольких странах вы там в розыске? В двадцати шести? Или в двадцати восьми? — не остается в долгу Курапика. — Надо проверить в списках Международной полиции, а заодно и размер вознаграждения за вашу голову относительно информации, которая приведет к вашему аресту и осуждению? — Ай, отстань. — ворчит тот. Курапика услышал, как чиркнула спичка. — Я пока ещё не согласился, но давай представим, что кто-то из моих людей увидел Ренджи Садахару. — оборвал начавшуюся реплику Ёкотани Рин. — И что дальше? — Ничего. Не предпринимайте никаких действий против него. Ни в коем случае к нему нельзя приближаться, только вести за ним слежку. Пусть они сообщат тебе, где и когда его видели, в идеале, если подвернется шанс, сделать фотографию. Мне нужно неоспоримое подтверждение, что он в Шионе. — И всё? — И всё.        Пауза. Затем: — Хорошо, посмотрю, что можно придумать. Но им нужно будет заплатить. — Сколько? — По сто тысяч каждому. И еще сто сверху, если кто-то умрет. Компенсация за ущерб родственникам. — Сколько будет замешано людей? — Двадцать человек. Больше не предлагаю. — Этого вполне достаточно. На них можно положиться? — Тебе нужно, чтобы они не задавали никаких вопросов и гарантировали соблюдение полной тайны? — Хотелось бы. — Считай, что это включено в стоимость.       Ещё одно условие — пятьдесят тысяч дзени авансом, а тому, кто справиться с задачей, полмиллиона. Ты же не будешь отрицать, что с учетом рисков ценник оправдан. — Справедливо. В Шионе он не один, с ним охотница, её имя Шиго Валенси, я вышлю фотографию. Если заметите её, сообщите. — сказал Курапика; в ответ Рин что-то неразборчиво хмыкнул, передал мобильный Хиде, и на заднем фоне Курапика услышал возглас Ёкотани «Внимание, Астрид поставила десять тысяч дзени на…». — Что это? — Ёкотани принимает ставки, кто быстрее будет пойман — Морена или Ренджи Садахару. — отвечает ему Хиде, отвернулся и рявкнул «Денег нет!». — Пока что коэффициент пять к одному на то, что Морене не повезет. — И почему же? — Потому что… — Хиде оборвал себя на полуфразе. Затем послышались шаги, щелчок, глухой хлопок двери, и все помехи с того конца провода в виде разрозненного гула голосов стихли. — С Мореной в её нынешнем положении проще справиться из-за того, что её лишили нэн. А этот мужик, этот Ренджи, машина-убийца. Он сумел уложить в гробы шестьдесят хантеров. Я бы не хотел вставать на пути санро-кай, но на его пути хочу ещё меньше, и люди, у которых в голове есть хоть капля здравого смысла и страха за жизнь, того же мнения. Я слышал, что те, с кем он встречается, обыкновенно жили очень недолго. Собственно, они вообще не жили, и многие из них не умерли своей смертью. — Тем лучше для него. — Если его обнаружат, то вряд ли он надолго останется в месте, где каждая собака хочет продать опального хантера. — Поэтому его нужно взять до того, как эти собаки его заполонят. — Допустим, кто-то из тех, кого в Шионе подрядит Рин, заметит Ренджи. Что ты собираешься делать дальше? — У меня есть план. — кратко ответил Курапика.       И, отключая телефон, Курапика понимает, что вот это всё ни черта не отлично. Он набирает номер Паскаля — тот отвечает таким голосом, словно находится на грани: — Курапика, ты меня уже… — …достал. Пошлёте меня через минуту, сначала выслушайте. Если я скажу вам, где скрывается Ренджи, вы дадите мне поговорить с ним перед казнью?        На том конце повисает многозначительное молчание. — Ты же понимаешь, что за недонесение у меня есть все основания прямо сейчас могу закрыть тебя? — Не получится, потому что я пока не владею подтвержденной информацией. — Когда ты её получишь? — Несколько суток, пока точно не скажу. — Не пойдет. Это много. — Не больше, чем те три недели, за которые вы не добились никаких успехов, — огрызнулся Курапика. — Если Ренджи успел добраться до Тансена, где, по-вашему, он скрывается? Каков ваш план? — спросил Курапика. — Если вы отправите за ним наемных хантеров, то упустите его. Как только наёмники сунуться в Тансен, и этот человек учует их нэн, его и след простынет. Вы упустите свой шанс. — Я и без тебя знаю. Что ты предлагаешь? — Ни при каких условиях не соглашайтесь на предложение Исаги. Она сделала его, потому что уверена, что вы в отчаянном положении, и пытаешься заставить вас думать, что она — ваш единственный шанс. Сейчас у вас есть фора, вы знаете, что Ренджи в Какине. Теперь только нужно найти его раньше, чем он доберется до неё. — Я согласен с тобой, но… — после секундной заминки Паскаль продолжает. — Честно говоря, я до сих пор в некотором замешательстве после нашей встречи. У меня нет ни одной догадки, зачем ей предлагать подобное. Я мог бы понять, если бы проскользнул хотя бы намек на желании поквитаться, но её не волнует его судьба от слова совсем. И в то же время я не могу отделаться от мысли о том, что хочу узнать, о чем они будут говорить, раз эта девица настолько уверена, что после их разговора Ренджи пойдем сдаваться нам по доброй воле.        В голове у Курапики по-прежнему гудело, он почувствовал себя странно, руки и ноги онемели и будто отнялись. Его бросило в пот. Сделав шаг назад, он почувствовал, как его повело в сторону, и он опустился на скамейку. Пульс скакал в рваном ритме, то ускоряясь, то замедляясь. Он почти не спал, а если и забывался сном, то на пару часов, почти не ел, голова болела не переставая, так, что хотелось открутить её. Он знал, что ему нужна передышка, но времени на неё не было, и отсутствие отдыха начало сказываться на его физическом состоянии, что было недопустимо. — Курапика? — Я не знаю. — хриплый вздох из сжатой спазмом грудной клетки. — Не знаю я, что у неё на уме. Но я точно знаю, что Ренджи Садахару, может, и придёт к вам с повинной, но вам дорого это обойдется. Торжеством справедливости всё не кончиться, будьте уверены. — короткий смешок сорвался с потрескавшихся губ; Курапика провел рукой по лицу и кое-что вспоминает. — Вы сказали «поквитаться». Что вы имели ввиду? — Знаешь что, дружок? Я ложусь спать, потому что сейчас в Тансене час ночи, и мне бы очень хотелось выспаться перед тем, как весь день думать об убийствах. — отчеканил Паскаль. — Всего доброго.       И бросил трубку.

***

      Гнев Курапики улетучился, опустошив его, отняв последние силы и оставив после себя тошноту. Как только он садится в самолёт, то сразу же достает «Нуртек», предназначенный для борьбы с мигренью, чтобы справиться с раскалывающей череп болью. Следом за ней он достает жестяную коробку «Доктор Тидал». Таблетка снотворного помогла бы ему уснуть. Две — гарантировали бы не просто сон, а сон без сновидений. Сон — природный доктор, и в эту минуту Курапика чувствовал себя больным и нуждался в сильнодействующем лекарстве.        Он вытряхивает снотворное, и глотает обе таблетки, не запивая. Смотрит в жестянку, считает, сколько ещё осталось. На дне валялись несколько голубых пилюлек. Не густо. Пока сознание не уплыло от него в безбрежные дали блаженного забвения, Курапика сделал в уме пометку узнать у Леорио название лекарства и достать рецепт. Он сознавал, что подсаживаться на снотворные плохая затея. Но крохотные таблетки, которые дал ему Леорио, полностью вырубали любые проблески бодрствования, и стали таким чудесным спасением, что вскоре он стал баловаться ими через день, раз за разом проигрывая соблазну провалиться в принудительный сон за считанные минуты. Без них он либо до утра крутился в кровати, пока худо-бедно у него не получалось подремать, либо просыпался посреди ночи от беспорядочного вороха кошмаров, и больше не засыпал. Но хоть он и употреблял снотворные через день, он осознавал, что подсел на них, особенно, как часто напоминал сам себе, потому что не слишком придерживался вот этого «через». Да, засыпать с ними самый легкий путь, да, с каждым разом завязать будет тяжелее, но….       И тут он подумал — в чём проблема? Будет он пить снотворное каждый день — и что? Разве ему есть дело до того, что это вредно для здоровья? Нет. Хочет ли он просыпаться от кошмаров или вертеться до утра наедине с мыслями? Нет. Первое время от таблеток он тупел и размякал: после пробуждения до полудня его одолевала сонливость, голова была как в тумане, и с сосредоточенностью было туго, но стоило подобрать подходящую дозу — не целая таблетка, а три-четверти — и побочные эффекты как рукой сняло. Но самое главное, то, из-за чего рука тянулась к таблеткам — безмолвное обещание провала во тьму, где нет ничего, кроме пустоты и непроглядной тьмы.        Веки у него отяжелели, а мысли как будто склеились в ком. Снотворное подействовало быстрее, чем он ожидал — шасси оторвались от взлётного трапа, и не успел самолёт выровняться в воздухе, а знак, что можно отстегнуть ремни, загореться, как отяжелели и налились теплом конечности, и он отключился — проспал все на свете: напитки, завтрак, — и проснулся, уткнувшись лицом в иллюминатор, когда уже подняли шторки и в салоне стало светло.        Эрдингер, как подобает одному из городов с самым большим количеством осадков в Сагельте, встретил его не просто промозглой и неприветливой погодой, а по-настоящему кошмарной: свинцовые тучи, тяжело нависшие над городом, туман, моросящий льдистый град вперемешку со снегом, грязь под ногами и шквалистый ветер, стремящийся сбить прохожих, перемещающихся по улицам перебежками, с ног. Касаясь кожи, сырость и холод в мгновение ока вернули его в реальность, согнав сонный морок.       Он вышел из международного аэропорта Нурмаргт, подошел к остановке, словил такси. Самолёт прилетел в шесть часов, в то время, когда весь Эрдингер обычно намертво стоит на дорогах в пробках. — Оберкассель, — бросил Курапика, сел, захлопнул дверь. Голос у него после сна звучал глухо, будто у него вырос лишний ряд зубов и он цедит сквозь них. Водитель бросил на него настороженный взгляд через зеркало заднего вида. — Едем или нет?       Таксист тронулся. Сидя на заднем сидении, он провожал взглядом знакомые улицы, слушая диктор радиостанции «Радстаг», излагавший из приёмника прогноз погоды: — … Неутешительный новости, друзья мои! Весны, увы, пока нас не порадует — в ближайшие дни температура в городе опустится до минус пяти, выпадет снег, причем не мягко и приятно. Метель будет налетать порывами, в горизонтальном направлении, и выльется в самую жуткую бурю за всё последнее время…        Курапика ещё толком не проснулся, и всё казалось ему таким же нереальным, как вся его поездка на Бая-Маре. Рукавом пальто он протёр запотевшее стекло. Магистраль, ведущая из аэропорта, проходила вдоль поля на месте вырубленного леса. Где-то полчаса однотипные пейзажи не менялись, пока они не доехали до пригорода со старинными усадьбами, особняками, окруженными живой изгородью из карликовых кипарисов и можжевельника, и коттеджами. В воздухе кружилась снежная завируха, тонкая, как невестина фата. Вскоре пригород сменился широкими перекрёстками, переулками, мостовыми и каналами, районы сменялись один за другим: Рёдовре, Эрестад, Лихтенраде, Йордан… Таксист, пожилой мигрант откуда-то из Союза Митен, выехал к огромной круглой площади, на которой стоял готический замок с башенками — здание городской ратуши конца позапрошлого века. Колокольный звон, доносившийся из церкви Схаген и с башни Вейдемерен, звучал мрачным лязганьем, возвещая, будто в сказке, о грядущей беде.       Водитель слишком резко завернул на Оберкассель, и его отбросило к двери. Еще несколько минут он трясся на булыжной дороге, ухватившись за ручку двери вместе с побрякушками на зеркале заднего вида — цепочка с Шахадой, субха из агата, хиляль — пока не попросил остановить его на углу.        Ветер был резким, сырым, покалывал изморосью, и пространство вокруг казалось тесным, промозглым. Набрав код на домофоне, Курапика поднялся по лестнице, доставая на ходу ключи.       В квартире гробовая тишина и дубак. Перед тем, как уехать, он выключил отопление, и температура по ощущениям не отличалась от уличной. Ступая по промерзшим половицам выстуженной квартиры, он подошел к батарее и выкрутил регулятор на полную мощь. Хотелось принять ванную, но пока квартира не прогреется, об этом не могло быть и речи. Зябко ёжась, он подошел к заиндевевшему окну и отодвинул старую тюлевую занавеску. Долго, много минут, он просто стоял и таращился в стальное небо, пока облака не стали смазываться в одно, и он не перестал видеть что-либо, кроме тускло-серых рифов на темнеющем горизонте, что проплывали над шпилями старых зданий и черепичных крыш. Солнце затуманенным взором смотрело через завесу тумана на тусклый мир под собой. Флюгеры вертелись под порывами ветра, просачиваясь через чугунные решетки, хлипкие оконные рамы в дома — унылая, сквозняковая красота. Зажженные фонари. Барабанят по подоконнику дождевые капли размером с картечь. Смутный шум улицы. Рев проехавшего мотоцикла. Лай собаки. Ветер выл до жути знакомо, голосом, полным бессильной угрозы. Ветры дуют везде, но так они звучали только в Старом городе — словно какой-то сердитый бог лупит по миру воздушным молотом.       Почта. Перед вылетом звонила хозяйка квартиры, попросив разобрать почту. Курапика даже обрадовался этому мелкому делу, на которое можно отвлечься, жаль, ненадолго. Он вышел из квартиры, спустился вниз, к почтовому ящику. Где-то с минуту он возился ключом в ржавом замке, пока дверца не распахнулась, и под ноги ему не вывалился бумажный сугроб. Конверты лежали вперемешку с рекламными листовками и подарочными сертификатами на установку кабельного телевидения от популярного оператора сотовой связи, бесплатной поверки счётчиков, меню забегаловок по соседству («Попробуйте фирменные димсамы с утиной грудкой в «Чуаньюнь»! «Пекинская утка по фирменному рецепту нашего шеф-повара!») с каталогами «магазина на диване», предлагающими мультислайсеры, машинки для удаления катышков и коврики для массажа ног. Вздохнув, он опустился на корточки и принялся разбирать хлам, накопившийся за месяц. На это занятие у него уходит минут десять. Почти всё ему пришлось выкинуть в мусоропровод кроме нескольких писем, адресованных хозяйке квартиры, которая появлялась раз в несколько месяцев, живёт с мужем где-то в штате Мойн, и конверт-пакет с почтовым штемпелем без имени и адреса отправителя, но с именем получателя — его именем.        Курапика поднялся обратно в квартиру, кинул на ходу конверты на стол, пошёл в ванну, повернул винты на смесителях и подставил руку проверить воду. Шел кипяток — то, что надо. Когда воды набралось достаточно, он сложил одежду в корзину для стирки, залез в ванную.       Лампа на потолке отбрасывала тусклый жёлтый свет. Крючки для полотенец отбрасывали тени на колышущуюся занавеску. Слышно, как в оцинкованных трубах бежит вода. По плиткам плывут тени. Погрузившись по шею, Курапика лежал какое-то время в горячей воде, упираясь затылком об стену. Взгляд блуждал по щелям между кафельными плитками, кое-где удобренную плесенью. На краю раковины лежала пачка сигарет и зажигалка; зачерпнув воды в сложенные черпаком ладони, он умыл лицо, потянулся и взял их. Спустя двадцать минут в ванной стояла плотная, терпкая сизо-серая завеса — было накурено до слёз. После пятой сигареты его уже выворачивало от запаха, от вкуса табака, горло драло от едкой горечи, но от желанной слабости от никотина все не было и не было. Он курил, стряхивая пепел прямо в раковину, желая, чтобы отрава достигла хотя бы мозга, заставил ненадолго забыться, угомонил ушатанную нервную систему.       События последних недель раскачивали его психику на клятых качелях. Он всегда любил все планировать и ничего не делал под влиянием сиюминутной прихоти, привык составлять списки необходимого, добиваться цели, и сейчас понимал, что теряет контроль буквально над всем, и никак не может на это повлиять. Он не желал спрашивать себя, почему Исаги скрывала, кто для неё Ренджи Садахару, почему ни словом не обмолвилась о Йохаиме Нольте, о том, как тесно тот был завязан в торговлю на чёрном рынке. Сколько ещё тот продал глаз Курута? Сколько тот мог знать людей, которые ими владели? Он не хотел задумываться о том, сколько всего упустил, как много не выяснил, что мог сделать и не сделал, потому что был лишен этой возможности — не стечением обстоятельств, с которым, в общем-то, смирился бы, а потому что кто-то принял решение, что он ничего не узнает. Когда-то он поклялся, что узнает, куда эта паскуда, Ренджи Садахару, дела глаза отца Пайро, найдет их и вернет в могилу, где лежал его прах, чтобы принести Пайро хоть какое-то утешение, пусть и на небесах. Он дал себе клятву ещё до того, как Гёней Рёдан напал на деревню Курута, и именно это било в самую глубину души.       Он не хотел по привычке рационализировать, не хотел разбираться в причинах, попытаться объяснить всё это дерьмо с помощью объективного анализа. Он хотел просто ненавидеть Исаги, травить себе душу ненавистью к ней, насыщаться и напитываться, как в двенадцать лет, когда он лежал в темноте, держа в руках послание Гёней Рёдан, и читал его снова и снова, пока крики сотрясали стены надворных сараев в темных закоулках его памяти, чьи стены были покрыты разбрызганными мозгами и кровью. Стыд и ненависть проедали до мозга костей, проникали в плоть и кровь и даже в костный мозг, делали его другим человеком — тот морок, то девичье, размякшее состояние, которое Исаги вызывала в нём все последние месяцы, все это просто позорище. Что-то схлынуло, как морской отлив, отбирая некий смысл и опустошая его. Несмотря на всё, Рика все еще могла играть с ним. Криптекс, деньги, книги, писулька эта сволочная — мол, попробуй, расшифруй! Я знала, ты не сможешь удержаться и захочешь разгадать, что же я задумала, Курапика! Видимо, в нём была какая-то нездоровая, ущербная часть, которая и не давала ему оставить это всё. Курапика со всей живостью мог представить, как Исаги, черт знает где, сгорает от нетерпения, как от лихорадки: «Ну, давай, разгадай! Ну, разгадай!». Давай, ищи подсказки, теряйся в вопросах, сходи с ума, пока я дергаю за ниточки в своей паутине. А-а-а, я от тебя скрыла, что тот, кто укокошил отца Пайро, мой дядя? И про Йохаима Нольте тоже не словечком ни обмолвилась? Ну, ты уж извини! Очевидно это было не в моих интересах!        Охваченный яростью, Курапика стиснул кулаки. «Я убью её, — думал он. — Я найду её и убью, мерзкую, подлую, лживую тварь!». Злоба сменялась ненавистью, ненависть обжигающей до мяса и костей яростью и приходилось сжимать зубы до боли в челюсти, заставляя себя не вспоминать и не думать — как и прежде, только сейчас это давалось в сотни раз труднее. Курапика фантазировал, как находит, где её квартира, как приходит к ней ночью, вырастает перед ней, заслоняя свет луны, и ждет, когда же она заметит его, после чего, глядя в глаза, вонзает ей в сердце цепи, и заставляет её ответить на вопрос, который не отпускал его несколько месяцев и служил зловещим рефреном их отношений: «Кто ты? Кто ты такая?».        Он тряхнул головой. Господи. Как до этого вообще докатилось. Воображает, с каким наслаждением раскроил бы ей череп — но человеку, которого презирал, который его обманывал, лгал ему, манипулировал им, который вытер об него ноги, который, держа его руку в своей, распарывал ему вены и заставлял умолять себя о пощаде. И хоть в каком-то смысле после новостей Паскаля ему стало полегче, потому что ненависть для него была чувством знакомым, понятным, с другой стороны, он практически задыхался от того, каким грузом давит на него эта ненависть. Как гробовой плитой. Просто поразительно, до чего же ему было погано, если учесть, что он уже всё это проходил. В глубине души он даже хотел этой ненависти, потому что другое испытывать было страшнее. Хуже того — он не заметил, как Исаги заняла все его мысли, вытеснив из них Гёней Рёдан, и стала объектом его одержимости. Как он посмел позволить ей получить такую власть над ним? Как посмел он позволил ей так влиять на него, вращать его мир вокруг себя, заставляя пересматривать все его принципы? Но с тем же успехом можно спросить себя, почему истребление его клана Гёней Рёдан так повлияло на последующие годы его жизни, почему день, когда он увидел гору трупов посреди выжженной до тла деревни, имел такой длинный, такой неотменимый период полураспада, что определил всё, чем он стал. Курапика старался выкинуть её из собственного сознания, забыть, как ошибку, как неприятный эпизод, как отклонение, но видимо судьба решила, что будет раз за разом сталкивать его с тем, что он отчаянно хотел оставить позади — с человеком, из-за которого его жизнь катиться в преисподнюю. Его не покидало ощущение, что за ним, что бы он не делал, где бы не находился, по пятам следует её тень. Почему он снова и снова возвращается к тем временам, когда Исаги была в его жизни? Почему каждый миг её присутствия в его жизни становится всё яснее по мере того, как отдаляется во времени, а то прошлое, которое он отчаянно хотел сохранить, которое хотел помнить до последнего вздоха, ускользало из его рук?        Курапика очень смутно помнит часы, когда, узнав о гибели клана, сломя голову несся из Ирвинга в деревню Курута, домой, смутно помнит тот самый день. Он помнит, что постепенно узнавал от полиции разные подробности, но не помнит, как он их узнавал, потому что не помнит ни одного разговора. Но, наверное, разговоры были. Он помнил, что опознавал тело Пайро, но ему не хотели дать посмотреть на его лицо, потому что оно было неузнаваемо из-за того, что у него были переломаны все лицевые кости. Курапика знает, что сначала ему не хотели позволить похоронить клан, и точно не помнил, что сделал или сказал такого, что заставило копов передумать, но придя забрать тела, было видно, как они все напряглись и сверлили его взглядами, когда он проходил мимо них.        После этого он потерял счет дням. После похорон он отправился в соседний город, заночевал в мотеле, пытаясь понять, что ему делать, как дальше жить. К этому моменту Курапика полностью осознал что произошло, правда осознал, но ещё пытался не знать, и тогда это ещё давалось сравнительно легко, потому что он не читал газет, не смотрел новостей, не выходил на улицу, и какое-то время можно было себя заставить думать, что ничего не изменилось. Самообман продолжался недолго и завершился на том, когда он вернулся в лес и прочесывал его день за днём, цепляясь, как в бреду, за мысль — а вдруг кто-то все-таки выжил? Вдруг кто-то бродит где-то под дождем. Целый и невредимый. Ищет сухое и теплое место, чтобы спрятаться.       Никого он не нашел.        Следующие месяцы, следующие годы, у него были дела, которые не давали ему простаивать, наполняли дни неутихающей злобой, а злоба, в свою очередь, поддерживала костяк этих дней. Пресловутые стадии горя Курапика прожил наперекосяк, намертво застряв где-то между стадией гнева и торга. В двенадцать лет он дал себе зарок, что найдет Гёней Рёдан и уничтожит их, что не побрезгует ничем, чтобы вернуть все алые глаза Курута к их законным владельцам, что станет кем угодно ради этого, что потеряет себя, но это, как думал он, ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить каждому из племени. Кое-что из сказанного о нем Исаги было правдой, кое-что лишь походило на правду, к примеру то, что он не чувствует того, что называется виной выжившего, — скорее чувствует непонимание выжившего. Несмотря на то, что его клан всегда находился в тени дамоклова меча, Курапика никогда не предполагал, что они погибнут вот так — одним разом, все будут уничтожены, стёрты с лица земли.       А потом, однажды, в воскресенье, в декабре, за неделю до пятой годовщины смерти, Курапика принял два самых важных решения, касательно своего будущего: сделать все от него возможное, чтобы пройти Экзамен на Хантера и получить лицензию, и что сделает, когда выполнит свой зарок. Это было просто. Как открыть окно. Решение, которое не требовало от него ни храбрости, ни мужества — оно далось ему без колебаний, метаний и мучений. Чтобы свести счёты с жизнью, нужна сила воли, но у него этого добра хватает. Он хоть сейчас был готов встретиться со своим кланом. Он знал как, и всё рассчитал, знал, что сделать, чтобы не нашли их глазные яблоки; единственное, что пока оставалось в подвешенном состоянии, это то, что ему делать со своим собственным телом и глазами. На этот счёт у него имелась кое-какая идея, возникшая несколько недель назад, когда он узнал о посмертном нэн. Его не беспокоит, что после себя он не оставит ничего. И хорошо, что не беспокоит, потому что на это он и рассчитывает — исполнить свой долг и исчезнуть, как будто его никогда и не было, и он лелеет это чувство, пусть и несчастливое. Его жизнь осмыслена, потому что он поквитается с убийцами, заставит их заплатить по счетам. Да плевать, что это нужно только ему — кроме него за его клан никто не заступиться. Никто не заинтересован в том, чтобы Рёдан, торговцы черного рынка, хозяева алых глаз и их посредникм получили по заслугам. По большому счёту, оно так и должно быть. Паскаль прав, от рук Пауков пострадали многие, но разве у кого-то из них хватит духу бросить им вызов? Стоит смотреть правде в глаза — нет. И потому, с этой точки зрения Курапика свои намерения рассматривал как то, что он окажет им всем услугу, покончив с ними.       Иногда от слишком напряженных раздумий с ним что-то случалось, и в его голове просыпались голоса. Но на этот раз заговорила его мать. Голос был мягким и направительным.        «И для этого ты так старался, чтобы получить возможность покинуть лес? Для этого мы поддерживали тебя, в надежде, что за его пределами ты построишь для себя лучшую жизнь?». — Ну хватит уже, — сказал Курапика тихим, напряженным голосом.        Ему пришлось сильно постараться, чтобы заставить её голос заткнуться — в жизни он бы не посмел сказать своей матери закрыть рот, а если бы это услышал отец, то точно всю душу из него бы выбил. Однажды, после смерти Джиро, он пришел домой после очередной поганой драки с Торви, и мама предприняла очередную провальную попытку выяснить, что случилось — никаких криков, нагоняев, шлепков или обвинений, изо всех сил желая быть понимающей. Его все еще потряхивало от злости, которая в то время (а сейчас-то?) часто застилала ему глаза, и он так хотел, чтобы она оставила его в покое, что грубо вытолкал её из комнаты и захлопнул дверь. Затрещину от отца он получил будь здоров, по-мужски — саднящую до слёз боль в затылке в тот день он запомнил лучше стыда, когда, схватив за шиворот, тот отволок его к матери просить прощения. Хуже всего было то, что он знал, что мама ни секунды не злилась и не обижалась на него, а только ещё больше расстроилась от того, что не знала, как ему помочь.        Сенрицу поняла, с кем имеет дело, и с самого начала, услышав перезвон цепей на его сердце, поняла это даже раньше всевидящей Исаги. Он знал, она хочет помочь, облегчить ему жизнь, но облегчит ему жизнь только исполнение самой большой его мечты, которая останется несбыточной: чтобы Рёдан подох, а клан Курута ожил. Но если это невозможно, то погибшие должны быть отомщены, иначе история клана будет очернена, опозорена тем, что виновники его гибели не были наказаны. Он привык быть осмотрительным и замкнутым — осмотрительность и замкнутость не давали ему выделиться из толпы, делали его малоприятным человеком, и настраивали людей вокруг него так, чтобы никому не было в радость находится рядом с ним. Эти качества защищали его всю жизнь. Он был одинок, но зато в безопасности, защищен от всего, что может ранить. С другой стороны, ничто не поддается контролю: во время Экзамена он столкнулся с иной стороной мира, который до этого принес ему ужас и боль — эта сторона несла в себе ужас и восторг, всё, чего он избегал и без чего жизнь была обескровленной и обесцвеченной.       «Ради нас, ради друзей» — сказала ему Сенрицу несколько дней назад, когда он задал вслух вопрос, ради чего будет жить. У него есть Сенрицу, у него есть Леорио, Гон, Киллуа, но они не заменят ему никого из тех, кого он потерял. Несмотря на их дружбу, непоколебимую преданность и поддержку, чьи безоговорочные надежность и порядочность незыблемы, он бы променял любого из них на Пайро, а на мать или отца и подавно. Не задумываясь. Без разговоров. Курапика знал, что отдал бы любого, всех, вместе взятых, чтобы вернуть кого-то из них. Однажды в бредовом сне ему даже приснилось, как он стоит в подвале церкви, где стоят на алтаре глазные яблоки под присмотром Девы Марии, перед ним стоит Дьявол, а он стоит перед тем, прямо как Фауст: Есть предложение, говорит он. Четыре души за одну? Ты же не откажешься от такого?        Теперь он ковыляет из одного дня в следующий — впереди его ждёт чёрт знает что, но долг перед кланом довлеет нам ним сильнее, чем желание прекратить всё сию секунду, а долг разжигался тлеющей злобой. Пусть он так и не смирился с прошлым, не принял утраты и проживал горе далеко не самым здоровым способом, но, по крайней мере, никто не говорит ему, что он отрицает реальность. Бог свидетель, он принял её с распростертыми объятиями. Что толку пытаться закрыть дверь, которая все равно снова распахнется? У этой сволочи нет даже щеколды, не говоря уж о замке. И хоть него в полной мере дошло существование того, в чем в глубине души он долгое время не желал себе признаваться, рука, которая все это время держала его за горло, не разжалась. Поэтому он сожалел о сделанном, пусть и те, кого он убил, получили по заслугам. Поэтому они ему снятся. Он даже не понимал, о чем именно сожалел — о том, что отнял жизнь, или том, что не испытал от этого удовольствия.       К счастью или к сожалению, только Исаги была понятна его ненависть к себе. Лишь она не отвергала существование пустоты и гнили внутри него, как делали все остальные. Для того, чтобы столкнуть его во тьму пропасти, с которой сама породнилась? Он не знал. Или же знал? Что же та сказала ему в тот день, напоследок, перед тем, как уйти? Что же там было?… Ах, да…       «Знаешь, Курапика, а ведь это только начало. Поверь мне, это… всё это… только начало. Забудь о том, чтобы жить так, как жил раньше. Этого не будет. Даже не рассчитывай на это. Наверное, мне следовало бы выжать из тебя все соки, сделав пустым, чтобы ты забыл о жизни, о своей гордости, о чести, о своей ненависти. Чтобы внутри тебя все вымерло… Но знаешь, что я думаю? Ты и сам прекрасно справишься».       И он ещё сомневается?       «Будь ты проклята. Клянусь адом, теперь я точно знаю, что ты была призвана, чтобы разрушить мою жизнь».        Курапика вылез из воды, утеплился в штаны, свитер и вязаные шерстяные носки. Перед тем, как выйти из ванной, он мельком посмотрел на себя в зеркало и хмыкнул. В гроб и то краше кладут.        Остановившись посреди квартиры, Курапика оглядывает пространство. Смятая постель, немытые кружки в раковине, спертый воздух пахнет табаком и паром из обогревателя. Надо поесть, думает он. Когда он последний раз ел? Кажется, завтракал, но не сегодня, а вчера. Он идет на кухню, и чувствует, как все внутри сдвигается, а в глазах чернеет. Голова кружится, будто его накачали гелием. Он хватается за стол, чтобы сохранить равновесие, чтобы остановить качку, которую ощущает головой и спиной, и это состояние бестелесности, будто он не из плоти крови, а из пара, заставляет его на секунду подумать, что вот-вот потеряет сознание и грохнется на пол. Он совершенно теряется, до такой степени, что стоит, непонимающе мигая. Тряхнув головой, он делает шаги к холодильнику, заглядывает внутрь — кусок сыра, пакет молока и банка маринованных корнишонов. Лицезрея пустые полки, он раздумывает, так ли уж сильно хотел есть и готов ли ради этого выбираться под собачью погоду в супермаркет на углу, но в итоге решил, что готов, потому что не ел со вчерашнего дня, и желудок стягивало от голода до боли, которая бесила тем, что её трудно было игнорировать.       Накинув пальто, он спустился вниз. На противоположной стороне улицы кафе-булочную «Коппен де Монд», на которую раньше и внимания не обращал. Плюнув на супермаркет, он зашёл в булочную и купил буханку с грецкими орехами, неоправданно дорогую, на эту буханку можно было купить в магазине еды, чтобы приготовить ужин, но ему было плевать, потому что он не хотел идти в магазин, не хотел находиться среди людей, не хотел никого видеть.        Дома Курапика режет хлеб и сыр, приносит тарелку к столу и смотрит на неё. Он очень старается по-настоящему поесть, но есть несмотря на голод было трудно. Аппетита нет, на вкус все кажется картонным, как пюре, разведеннок из порошка в пакетиках, которое он ел, когда был подростком. Кое-как запихнув в себя половину бутерброда, он замечает краем уха стук падающих в раковину капель воды из подтекающего крана. Он пытается не обращать на него внимание, но с каждой секундой проклятый стук всё больше выводит из себя. Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. Кап.       Не выдержав, он выругался, вскочил из-за стола, подходит к шкафу, с грохотом выдвигает нижний ящик, достает коробку с инструментами. Перекрыв воду, он слил её из труб, снял рукоятку, открутил кран-буксу разводным ключом, вытащил старую сгнившую прокладку и поменял на новую. Затем залез под раковину, держа фонарик, и, посветив на отводной патрубок, обнаружил, что и тут прокладка прогнила по краям, и вода сочилась через щели. Курапика вылез из-под раковины, нашел отвертку, влез обратно, отвинтил пружинный хомут. Он все это умел: сантехника, электрика, столярка, садовые работы; научился всему, пока жил в старых мотелях и трейлерных парках, где то и дело что-то ломалось, не желая впускать посторонних в жилище из соображений безопасности.       Несмотря на то, что кран больше не дергал его нервы, он всё был еще на взводе, взвинченный, словно кролик. Мозги зудят, и речи не было о том, чтобы присесть. Вместо того, чтобы отдохнуть, Курапика бросается в уборку, чтобы себя занять: отдраил щеткой пол, отбелил затирку в тонких швах между плитками кафеля в ванной, выскреб дочиста раковины, загрузил стирку, перебрал в шкафу вещи, перегладил стопку давным-давно выстиранных вещей. Когда убирать было уже нечего, он садится посреди комнаты и заставляет себя тренировать контроль над нэн, но разрывающие голову мысли не дают ему покоя. В конце-концов, спустя час бесплодных попыток сосредоточиться, он обхватывает голову и сидит в таком положении столько времени, что у него начинают неметь руки, но не отпускает ее, словно боится, что если уберет руки, то череп расколется.       «Ещё чуть-чуть, и я сам себя сгрызу».       Доведенный до ручки, он идёт в прихожую, туда, где на тумбочке рядом с конвертами и ключами от машины лежит коробка из-под леденцов с таблетками и хватает её, но, одумавшись, кладет обратно и с отвращением смотрит на свои руки — пальцы трясутся, как у наркомана.       Его взгляд натыкается на письма. Адресованное ему лежит сверху. Когда он вытащил его из ящика, то и вопросом не задался, кто ему вообще мог написать — первое и единственное письмо за все те семь месяцев, что он живет в Эрдингере. Курапика берет его в руки. Коричневый конверт-пакет, плотный, чуть светлее по цвету, чем крафтовая бумага, сильно потрепанный в процессе пересылки.       Взяв конверт, он отнес его в кухню. Прижал конверт к твердой поверхности кухонного стола и весь его прощупал прежде, чем вскрыть конверт кухонным ножом и извлечь из него сложенный листок. Недоумевая, Курапика раскрыл его.       «Курапика,       Не знаю, вспомнишь ли ты меня, ведь прошло столько лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но если ты сохранил мой подарок, то не должен был забыть, как девять лет назад вы с Пайро спасли меня в лесу…».       Курапика почувствовал, будто чья-то рука схватила его за внутренности и сжала в тиски — он ощущал, как та выжимает у него из желудка хлеб с сыром и маслом. Он держит письмо в руках, понимая, кто его написал, хотя адресат ещё не представился, а он еще не успел дочитать письмо до конца. Но он знал. Этот почерк. Знал его, как свой собственный, потому что прощальную записку, которая оставила им с Пайро Шейла, он читал десятки раз, сотни раз, пока не запомнил её содержание наизусть.        Некоторое время он смотрел на листок в руках, пока не поднял взгляд. В углу кухни висела свежая паутина. Курапика стоял, словно пригвозжденный к месту, уставившись на паутину, пока его мысли мешались в полном беспорядке. Прошлое встало перед ним, заслоняя собой настоящее, давая ему возможность одним взглядом окинуть все пережитое в прошлом. Он чувствовал столько всего сразу, что в совокупности получалась пустота, отупение чувств от их избытка. После того, как он покинул лес, он возненавидел Шейлу, и эта ненависть была почти также прямолинейна, как ненависть к Гёней Рёдан. Он прекрасно осознавал, насколько это иррациональное чувство, потому Шейла была не виновата — в тот день её не было в деревне Курута. Ни в какой логике, даже самой извращенной, она не несет никакой ответственности. И тем не менее… Он не мог быть полностью в этом уверенным. Шейла была из Метеора, и он до сих пор он так и не узнал, что в тот день она делала в лесу, в какой-то миле от деревни Курута. Эти факты порождали в нём сомнения. Это, конечно, могло быть и совпадением. За те годы, что Курапика жил в родной обители, члены клана, патрулирующие их границы на тот случай, чтобы заметить приближение людей и предупредить клан, трижды отгоняли от него чужаков, забредших слишком близко к деревне. Всего трижды, и всё-таки эти три человека нашлись. Но связь Шейлы с Метеором превращала любые мысли о совпадении в обвинения, что подобно мерзкой черной пиявке шевелились в недрах памяти. Да, Рёдан напал на клан спустя целых два года после того, как Шейла покинула лес. Но разве то было достаточным доказательством?       Сжав лист в кулаке до хруста, Курапика поднял взгляд. Облизнул губы. Сухожилия на кисти от напряжения были натянуты, как канаты, побелели костяшки пальцев. Он дал себе время подумать, хочет ли он узнать, что в этом письме. В какой-то момент его охватило почти непреодолимое желание разорвать письмо на куски, смыть в унитаз, выбросить в окно или бросить в измельчитель. Нельзя читать письмо, это может кончиться плохо. Плохо? Это уж точно. Чушь все это.       «Я не надеюсь, что ты захочешь ответить на письмо, но я прошу тебя, дочитай его до конца.       Узнав о том, что произошло с кланом Курута, я долго не могла придти в себя. Не выразить никакими словами, как мне жаль тебя, Пайро и всю вашу родню. Не проходило ни дня, чтобы я не думала о вас. До последнего времени я была уверена, что весь клан Курута был истреблён, но недавно до меня дошел слух, что есть выживший, и когда я узнала, что это ты… Мне трудно передать, как я рада, что ты жив, но вместе с этим я чувствую, что вряд ли ты сам испытываешь от этого много радости. Пытаясь понять, как Куроро отыскал твой клан в лесу, ведь это удавалось немногим, вероятно, тебе могла придти в голову мысль, что ему помогла я. Когда-то я говорила вам с Пайро, что выросла в Метеоре, как и Куроро, и все остальные, те, кого ты и весь остальной мир знает как Гёней Рёдан. Я клянусь тебе, я этого не делала, я никому никогда не говорила о том, где вы с Пайро нашли меня в лесу, где живёт твой клан. Прошу, поверь мне, я ничего не знала об их намерениях. Вы просили сохранить вашу тайну, и я ни разу ее не нарушала, готова поклясться всем чем угодно, своей жизнью, если нужно, чтобы убедить тебя в этом. Читая письмо, ты подумаешь, что я пишу тебе только для того, чтобы облегчить себе душу, но это не так. Я не хочу, чтобы ты проклинал меня, и жил с мыслью о том, что человек, которому вы с Пайро спасли жизнь и доверились, предал вас. Ты имеешь полное право не верить ни одному моему слову, но я умоляю поверить в то, что я не лгу, и всё, что написано правда.       Я не претендую на то, что понимаю, каково тебе жилось все эти годы — зная тебя, Курапика, если ты не изменился, ты бы посчитал это оскорблением. У меня никогда не было семьи, и мы оба это знаем. У меня нет права сравнивать нас, но в моей жизни были люди, которые были для меня также важны, как для тебя члены клана Курута. Мы не были связаны родственными узами, и тем не менее я долгое время считала их своей настоящей семьей, и…».       Прекрати. Хватит. ХВАТИТ.       Сердце колошматило в груди как бешеное. Его охватило знакомое многим чувство, которому пока ещё не придумали название, когда подсознательно ты уже знаешь, что будет, и живешь последние секунды в ожидании того, что неизбежно, что никак нельзя изменить и к чему невозможно быть полностью готовым. Это нечто большее, чем предчувствие, потому что тебе точно известно будущее.        «Мы с Куроро и остальными вместе выросли в Метеоре в то время, когда в нём процветала охота на его жителей. Исчезновения затрагивали в основном детей и подростков, и большинство из них вскоре находили мертвым. В какой-то момент их погибало столько, что всю окраину города отвели под кладбища — людей не успевали хоронить, ни выкапывать для них могилы. В городе стихийно организовывались в качестве меры самообороны патрули из местных жителей, но это не помогало. Дети продолжали без вести пропадать каждый день. Многих из них мы знали, среди них были наши друзья. Тогда же на одной из свалок я нашла книгу о Дино, и прочитав её, захотела стать хантером, чтобы защитить Метеор от тех, кто охотится нас. Даже нашла способ, как связаться с Ассоциацией Хантеров, но увы, я не получила от них ответа.       Я дружила с Куроро не так близко, как мои подруги, Пакунода и Сараса. Особенно Пакунода — сколько их помню, они были вместе, как не разлей вода, привязаны друг к другу, словно брат и сестра. Но с Куроро дружили все дети в нашем поселке. Наверное, мне не стоило бы это писать, но ты, Курапика, напоминал мне его, того Куроро, которого я знала. Когда-то он был самым добрым и чутким из всех детей, которых я знала, и предлагал свою помощь к каждому, кто в ней нуждался, даже ко взрослым… — Нет… Нет, нет, нет. — он хохотнул; смешок вышел из его горла с каким-то жутковатым всхрипом, как будто он снова был болен воспалением легким. — Думаешь, я в это поверю? Ни за что. Да пошла ты. Не-а. Чушь это всё.       Он хотел бросить читать, но не мог заставить себя это сделать. Он уже не мог остановиться. Чушь это… Чушь это всё…       «…после того, как мы нашли расчлененные останки Сарасы в мешке на опушке леса с запиской от её убийц, Куроро изменился. Я думаю, все началось задолго до ее смерти, но Сараса стала для него последней каплей. Ты знаешь поговорку про переполненный стакан? Это-то и произошло, по-крайней мере, по-моему. Если бы не её гибель, может быть, всё сложилось бы иначе для Куроро, и для всех жителей Метеора, для клана Курута и для тебя, Курапика. Может быть, все было бы по-другому. Так или иначе, гибель Сарасы все изменила, и Куроро перестал быть прежним. Впрочем, как и другие — Пакунода, Мачи, Уво, Фейтан и все остальные потянулись за ним. В тот день мы все перестали быть детьми, понимая, что нас ждет, если мы не повзрослеем и не попытаемся что-то изменить.       В то время мир был на пороге глобальных изменений. Люди только получили возможность мгновенно связываться друг с другом, а информация благодаря интернету стала доступна всему миру. Куроро был уверен, что убийцы оставляют трупы детей с посланиями, чтобы донести сообщение. Он был уверен, что они записывают содеянное и не устоят перед соблазном выложить видеозаписи в сеть, чтобы показать миру свое «искусство», распространять их для тех, кто разделяет подобные «интересы». Он предсказал, что даже в мире мгновенного общения будут свои границы и правила, так что убийцы будут искать лазейки. Зло всегда таится во тьме и новые условия этого не изменят. И Куроро создал эти лазейки. Иначе говоря, он изменил Метеор, создав его пристанищем для всех преступников. Получив знания и инструменты, необходимые для приближения к убийцам, он создал ловушку, которая привлекла в город преступников. Куроро сплел паутину, чтобы заманить их, найти каждого охотника и каждую видеоплёнку с записями убийств жителей Метеора. Убежденный, что в той системе, в которой мы живем, те не способны раскаяться в содеянном, он убил каждого из них. Но это было только началом.       Мне неизвестно, нашел ли Куроро все записи, ведь убиты были сотни людей, и на поиски потребовались бы годы, но, полагаю, что ему это удалось, и он добрался до каждого, в том числе и до убийц Сарасы. Он поклялся им отомстить, и зная того, кем он был, даже мысли не возникает, что они все ещё живы. Я не знаю, потому что в тот день не пошла за ним — не смогла согласиться на то, что он задумал сделать. Куроро готов был без колебаний стать злодеем, от которого весь мир содрогался бы в ужасе, и уже тогда было ясно, что он не остановится на тех убийцах. Он хотел защитить Метеор и его жителей, дабы то, что произошло с Сарасой, больше ни с кем не повторилось, но потом… Я не пытаюсь оправдать их, ведь это было бы несправедливо и жестоко по отношению к тебе, после того, через что они заставили тебя пройти. Курапика, это так трудно объяснить и ещё труднее понять, особенно тебе из-за того, что они сотворили с тобой, твоим кланом, то, что невозможно простить, и ты вовсе не обязан…».       Строчки поплыли перед глазами, все окрасилось в красный цвет. «Вот ИМЕННО. ВОТ ИМЕННО. НИЧЕГО Я НЕ ОБЯЗАН ПОНИМАТЬ». Острые мучительные ощущения, пронизывающие его тело, вызывали смятение, несмотря на то что следовало назвать их ненавистью, — это было одно и то же.       «Я знаю, что Пакунода и Уво погибли в Йоркшине. Мачи рассказала мне о тебе, о том, что ты их убил, о том, что ты сделал с Куроро. Очевидно, ты не мог поступить иначе, и я не виню тебя. Ты пожелал отомстить за свой клан, и у тебя есть на это право. Они разрушили твою жизнь и оставили тебя в этом мире одного. Я слышала, ты стал хантером, как наш Дино. Я бы с поздравила тебя от всего сердца, если бы не обстоятельства, что толкнули тебя пойти на Экзамен. Этот мир не тот, о котором мы с тобой и Пайро мечтали, когда читали «Лихие приключения», правда, Курапика? Он совсем на него не похож, и это так несправедливо.        Не знаю, что ещё сказать. Просто не знаю. В голову ничего не приходит. Не хватит слов, чтобы описать, как я тебе сочувствую. Не могу вообразить, через что тебе пришлось пройти. Знаю, ты не остановишься. Ты ведь не из тех, кто бросает все на полпути. Но я все думаю о том, что заставило тебя ступить на этот путь, и куда он тебя привёл. Мне хочется узнать, как ты живешь, где ты был и каким ты вырос. Если ты пожелаешь ответить на письмо, в самом внизу я оставила адрес почтового ящика, откуда оно дойдет до места, где я живу. Прости нас за всё. Шейла».        Задыхаясь, Курапика прекратил читать, бросил письмо перед собой и сморгнул с помутневшего взора пелену. В глазах ощущалось слабое жжение. Он закрыл глаза и приложил пальцы к векам. Поток ауры, текущий из сёко по всему телу, ускорился, сгущаясь вокруг его правой. Знакомая тяжесть цепей перекликалась с тяжестью в глазницах от налитых силой Курута глазных яблок. На первых порах освоения нэн на то, чтобы материализовать их, у него уходили часы, потом — минуты, сейчас — секунды. Материализовав на безымянном пальце «поисковую» цепь с металлическим шариком, он вытянул руку над листом бумаги и сосредоточил в глазах всю свою ауру. И стал ждать.       Прошла минута. За ней ещё одна. Не моргая, он впился, не отрываясь, взглядом в цепи, но шарик не шелохнулся. Вены на висках набухли от напряжения, жжение набирало силу, становилось обжигающим, невыносимым, ему казалось, что у него в глазницах огонь, пламя лижет кости, мышцы и нервы, грозя выжечь изнутри. Но шарик так и не шелохнулся, и в его голове ударом грома взорвалась мысль, рев раненого зверя:       «Это неправда, ложь, вранье, эта паскуда все врет, ЭТО ВСЁ НЕПРАВДА, НЕ МОЖЕТ ЭТОГО БЫТЬ, не стану я в это верить, я не буду в это верить, НЕ БУДУ Я В ЭТО ВЕРИТЬ».       Опустив руку, Курапика неподвижно стоял, отупевший до кататонии. Он не мог обнаружить в себе ничего, кроме тошноты — ни злости, ни боли, ни гнева, ни грусти — и чувствовал, что вот-вот взорвется, отделится от самого себя. Он хотел сесть, но от заклинивших мозгов команда к ногам дошла с опозданием, и они его подвели — он сделал шаг, как колени подогнулись, и он не сел, а рухнул на стул, чувствуя, что не может дышать, что его сердце превращается во что-то холодное, перемолотое, как фарш, и сейчас его куски упадут вниз, шлепнутся на пол, как фарш.       Не совпадение. Это не было совпадением; это было совпадением. Курапика представил, как Пакунода читает мысли Шейлы, когда та вернулась обратно в Метеор, видит лес, видит их с Пайро, видит, где они нашли Шейлу, в какую сторону они уходят по вечерам… Не пройдет и двух лет, как её бывшие товарищи отправятся в Лаксо, чтобы найти его клан. Каждый из них просеивает воспоминания Шейлы, как через мелкое сито, прочесывает мелкими граблями добытые крохи, чтобы найти дорогу в деревню. Шейла дала им ответы, сама того не подозревая, это вышло… нечаянно. Злость на Шейлу все это время была неоправданна, потому что она, ни о чем не подозревая, позволила Пакуноде прочитать её мысли.       Нечаянно.       Какая нелепость…       Пожалуй, из всех шуток злодейки-судьбы, эта самая жестокая.       При мысли о том, что в Йоркшине, когда они ехали в машине к дирижабле, Куроро, сидя на заднем сидении у него в заложниках, узнал его с первого взгляда, как только он снял с себя парик, желудок скрутило, словно в нем кишели черви. Когда тот услышал, что он из клана Курута, во взгляде его глаз не появилось ни проблеска удивления. Тот смотрел на него даже с каким-то пониманием. Ну вот, наконец-то ты пришел. Я ждал тебя. Что ты собираешься со мной делать? Быть может, догадка о личности «ублюдка с цепями» посетила его сразу же, как тот узнал о смерти Увогина, и Куроро действительно ждал, что он придёт за ним. Быть может, он находил забавным эту в неком смысле судьбоносную связь прошлого и настоящего — тот, кого они увидели в воспоминаниях старой подруги, стал единственным выжившим, и теперь пришел, чтобы убить их.       «Мы ни от чего не отказываемся, но не смейте забирать ничего у нас».       Посмел.       Нет — пришел вернуть должок. Клан Курута ничего не забирал у них. Это они забрали у них всё. Они забрали у него всё. Не откажетесь просто сдохнуть?       Противоестественно четкий мир начал расплываться. Горло сжималось и разжималось, подобно сердцу. Он сидел на стуле, закрыв голову руками, скрючившись, так, что все кости оказались будто в горсти. Из его горла вырвался всхлип. Единожды содрогнувшись Курапика вздрагивает, жмурит глаза и кусает свою руку, дабы сдержать следующий и затолкать рвущееся наружу рыдание. В глазницах горело так, будто в каждый вбили раскаленный гвоздь. Паника накатывалась, вминая его в стул, на котором он сидел. Первые месяцы после смерти клана немалую часть времени Курапика посвятил тому, чтобы научиться душить в себе слёзы, пока не выработал технику: когда подступает — стискиваешь зубы, смотришь в потолок, проглатываешь комок, даже если горло не желает смыкаться, и ждешь, когда откатит. Ждешь и ждешь.       Наверное, он в аду. Это было единственным логическим объяснением.        Но прямо сейчас ему было совсем невмоготу. Курапика погладил лист бумаги, хранивший тепло его руки. А потом, даже не сообразив, что происходит, он разрыдался — всего на миг, бессильно и яростно, как вспыхивает молния после раската грома, с каким-то глухим, безобразным взвизгом в конце вздоха. Этот звук, вырвавшийся из него, его испугал. Живот скрутило, все тело сотрясалось от рыданий, которые он был не в силах сдержать. Подскочив, он подошел к раковине, чтобы налить себе воды из-под крана, помочь себе сглотнуть тугой ком, застрявший в горле, но руки у него тряслись. Сумев набрать воды в стакан, он стоит, ускользая в безжизненность, пока не слышит стук в дверь.       Курапика подскакивает, как на электрическом стуле, через которое пропустили напряжение, и замирает посреди комнаты. Решительный стук в дверь. Бац, бац, бац! Кулаком, настойчиво. Как в фильмах ужасов — бывают моменты, когда удар в дверь обладает кошмарным воздействием: вы не знаете, что вас ждет, но чувствуете, что обязаны открыть. Так стучат перед тем, как ворваться не с самыми благими намерениями.        Он ставит стакан на стол, активирует тэн и только после этого идёт в коридор. Остановившись на пороге, он смотрит на свою руку, потом сжимает её в кулак. Нет, это уже пахнет паранойей… Курапика закрывает глаза, делает глубокий вздох и берет себя в руки — не настолько, чтобы вернуть себе полное самообладание, не говоря уже о душевном равновесии, но достаточно, чтобы разобраться с незваным гостем, который явился к нему на порог. Он заглядывает в «глазок» и видит в нём… Шиф.       Шиф?        Несколько секунд Курапика торчит под дверью в полном недоумении глядя на то, как Шиф, стоя посреди коридора, трясет кислотно-желтый зонтик от капель воды, без единой догадки о том, с чего бы ей пришло в голову нагрянуть к нему на порог. Но пока не спросишь — не узнаешь, поэтому он тянет ручку на себя. — Привет, Курапика, прости, что я к тебе вот так, без предупреждения, но… — Шиф замолкает, когда взгляд голубых глаз встречается с его, и лоб прорезает стежок тревоги. — Боже, что с тобой? Выглядишь как ужасно. Что-то случилось?       Курапика сглотнул тугой ком, разлепил спекшиеся губы и оторвал присохший к небу язык, чтобы произнести: — Нет, — в голосе — чуть слышный скрежет, будто скрежет ржавого металла. Он с трудом фокусирует на ней взгляд, потом замечает лямки дорожного рюкзака на плечах. — Куда-то собралась? — спрашивает, тупо глядя на свисавший с «собачки» брелок с Пикачу. — А, это? — Шиф поправляет съехавшие с плеч лямки, косит взгляд влево. — Да, внезапно нарисовалась поездка Валендам… Ты не занят? Можно зайти, поговорить? — Ты хочешь поговорить? Или тот, кто сейчас нас слушает? — уточняет Курапика колко, поднимая брови.        Шиф мнется, и отходит в сторону. В дверной проём заглядывает человек. Мужчина. Лет под сорок, неопрятный. Табаком от него пасло, как от табачной фабрики. На нём были старые джинсы, мятая футболка и куртка, безрадостный цвет которой позаимствован у тусклого враждебного неба. Лохматый, неопрятный, изможденного вида — нечесаные чёрные патлы спускались ниже линии челюсти, поросшей жесткой щетиной, глаза цвета болотной топи, и взгляд их тяжел и неприятен. Поглядишь ему в лицо — и побоишься подходить близко. На нахмуренном лбу отчетливо проглядывали три линии, похожие на сержантские лычки, уголки губ опущены вниз. Ему ещё не приходилось видеть настолько убийственно мрачную физиономию. Он был жилистый, невысокий, изнуренный человек, однако чувствовалось, что тщедушность его обманчива, и силы в этом теле хоть отбавляй.       Курапика ощущает его присутствие как пульсацию — враждебную и опасную. Незнакомец посмотрел ему его лицо. Смотрел недолго, но во взгляде было столько неприязни, что он на секунду опешил, а в следующую — вскипел, готовый встретить враждебностью враждебность. — Курапика, это Нараки.       Нараки. Значит, это и есть сохомбутё. По всей видимости, в Эрдингер из Какина стягивается все руководящее звено Хейл-Ли. Курапика не ответил, продолжая глядеть на него в упор, и тот скривит в подобии улыбки левый уголок рта: — Чего? Не похож на якудза?        Вообще-то, кому угодно закрадется мысль, что этот мужик уголовник. — Позволишь зайти? Нам бы с тобой поговорить надо кое о чем. — его сигаретная хрипотца говорит Курапике, что его бронхи насквозь пропитаны табачными смолами. — Боюсь, сейчас неподходящее время, я…. — А я не займу у тебя много времени. — говорит тот вдогонку и осматривает его с головы до ног: — Или торопишься куда-то?        Курапика замешкался с ответом. Не выглядел он так, словно его прервали в разгар сборов, и молчал он дольше положенного для того, чтобы ложь звучала более-менее правдоподобно, если бы он решил соврать. «Я очень устал и не хочу никого видеть, а еще у меня на кухне письмо от человека, которого я шесть лет винил в смерти своего клана, так что сейчас точно НЕ подходящее время для разговора». — Нет. — Славно. Тогда мы управимся быстро.       Он шагает прямо к нему. Курапика не сдвигается с места. Нараки пристально глядит на него, скрестив руки на груди и спрятав пальцы под мышками. — Хочешь поговорить прямо тут? — Я не против. — он переводит взгляд за его плечо. Шиф молчит за его спиной, жует губу, старательно прячет глаза и выглядит слегка взвинченной, и он догадывается что этот тип взял её с собой специально, чтобы избежать эксцессов. — Уверен, что не хочешь зайти? — Уверен. — Ну, ради Бога. — слышно, как он еле выдавливает из себя вежливость. — Мне от тебя ничего не надо, Курапика, на мой счет можешь быть спокоен. Я пришел, чтобы кое-что забрать. — Тон намекает ему, что Нараки вот-вот скажет нечто такое, что повлечет за собой непредсказуемые последствия, и затем он слышит то, чего не ждал ни в каком из предполагаемых сценариев: — Отдай нам ту записку, которую ты нашел.        От неожиданности у Курапики между бровей появляется поперечная морщина. — Прошу прощения? — спрашивает он, — Что вам надо? — Курапика… — вклинивается Шиф, но Нараки останавливает ее поднятой вверх рукой. — Это что, шутка какая-то? — Никаких шуток. Мы пришли за запиской Рики. За последнюю неделю ты показывал её каждому встречному-поперечному, так что мы оба знаем, о чем идёт речь, и нет смысла делать вид, будто ты не понимаешь, что за записка. — Я и не делаю никакой вид. — возразил Курапика, резче, чем хотел, — Могу я спросить, зачем? — За тем, что ты не должен был её найти.       На миг Курапика опешил. Прямо-таки нешуточно опешил, вплоть до ступора, в котором уставился на сохомбутё, уверенный, что ему это послышалось. — Это еще что, чёрт возьми, значит? — вырвалось у него, и холодно, зло, неприятно усмехнулся. — Я не должен был найти? А кто же должен? Вы знаете? Если да, то потрудитесь просветить, уж пожалуйста. — Какая разница? Ты же все равно за это время так и выяснил, что в ней. Зачем тебе ее хранить? Так?       Его лицо дрогнуло и тотчас же приняло злое выражение. Да уж, мать её так! — Тебе следует отдать её, Курапика. Мы с ней разберемся. — Я сам с ней разберусь, благодарю. — отчеканил он и вперился в него с тем решительным выражением лица, которое сохранится у него еще по крайней мере минуту прежде, чем все полетело к черту. — Я не обязан ничего вам отдавать. Раз записку я нашел, то и буду хранить её у себя до тех пор, пока не узнаю, что в ней. — Нет, парень, так не пойдет.        Он подумывает, не захлопнуть ли дверь, но понимает, что колеблется из-за Шиф. Но когда Нараки делает ещё шаг, Курапика преграждает ему путь рукой, тяжело уперев её в дверной косяк. Его взгляд темнеет, сквозь бледную кожу на скулах проступают напряженные желваки, так он стискивает зубы. Шиф вздрагивает. Глаза блестят, как стеклянные, но не алые, вроде, держит себя в руках, но ей всё равно становится не по себе. Нараки по фигу, он не боится его, но Шиф нутром чует, что злить его сейчас всё равно что швырять камни в незапертую клетку, где сидит голодный зверь от которого не знаешь, чего ждать, как тот, что сидит у него внутри, и последнее, чего хочется — чтобы тот вырвался наружу.        Курапика позволяет воздуху наполнить грудную клетку прежде, чем говорит: — Я предупреждаю. — и говорит, не глядя на него: — Если с первого раза не доходит — ничего я вам не должен. Просите хоть до усрачки, но записка останется у меня. И повторять больше не буду. Либо говорите, с чего вы взяли, что не я должен был получить ее, либо всего доброго и до свидания.       У Шиф отвисла челюсть, а вот сохомбутё и бровью не дёрнул — сбить его с курса было невозможно: — Ты отдашь её. — повторил Нараки. — И как я её получу, меня не заботит.       Курапика, натянутый, как струна, стоял, сжимая и разжимая кулаки. Настырная падаль. Он не хотел прикасаться к нему. Боялся, что не сдержится и ударит. Самодисциплина помогала справиться с гневом, но выпадали такие дни, как сегодня, когда он понимал, насколько хрупок этот барьер.        Шиф видит, что Курапика тратит все силы на то, чтобы не дать волю рукам, видит в опущенной голове, в лице, в его блестящих глазах, в его застывшей позе страшное выражение бешенства и силы. Тесное пространство заполняется аурой, как дымом от пожара. Убрав руку с дверного косяка, он делает шаг к нему встречу. Нараки с места не сдвигается. На несколько невыносимо долгих секунд они застыли лицом к лицу. — Уходите. Прямо сейчас. — Перестань! — Шиф хватает Нараки за локоть, пытается оттащить в коридор, но тот и с места не сдвинулся. — Хватит! Оставь ты его в покое! — Шиф, — с нажимом пресекает он. — Не лезь. — потом смотрит на него; в его мутных, болотных глазах мелькает что-то насмешливое. — Кажется, малец еле сдерживается от того, чтобы размозжить мне голову, я прав?       Поток хлынул по каналам. Ничего уже не соображая, Курапика сжимает пальцы на его шее, замахивается другой рукой, собирая в ней ауру со всего тела. Он вконец озверел — набрасывается на него, хватает его за горло и валит его на пол. В ушах грохочет кровь, перед глазами плывет. Нараки не ухмыляется, как Бенджи, но его взгляд становится ещё темнее, из-за чего угрюмость на лице окрашивается в гнев. Курапика садится на него сверху, наматывает ворот грязно-коричневой футболки на кулак, замахивается…       И вдруг мысль вывалилась из глубин сознания, словно её выкинули оттуда пинками — точно также он когда-то вышел из себя и чуть не убил Косо.       «Что я творю?»       В глазах полыхнуло белым. Курапика отдернул от него руки, как от раскаленного железа, кое-как он поднялся на ноги…       И тут…       Он вдруг всё понял. Одним рывком. Ощущение было такое, что его забросили вверх из катапульты: вжжжик, ввуууух…       Ба-БАХ!       БАНЗАЙ! — Курапика?        Не проронив ни слова, Курапика разворачивается, уходит в квартиру, стремительно подходит к книжному шкафу, шарит взглядом по полкам и просто начинает вытаскивать одну книгу за другой, открывать и листать, открывать и листать — ровно до тех пор, пока не замечает «Божественную комедию». Его как током шарахает. Он берет в руки книгу, открывает на титульном листе. 贋物 — 30:123:2 弍 — 19:144:4 子 — 22:2:3 国王 — 7:177:3        Несколько секунд Курапика тупо смотрит на цифры и перелопачивает свои мозги сверху донизу, пытаясь догадаться, что бы это значило, словно нерадивый неуч на грамматическом экзамене. Зажав палец на титульнике, он пролистывает «Божественную комедию» в поисках подсказок, но книга чиста. Он возвращается к строкам, перечитывает их, закусив губу. Очень, очень длинная минута. Что это за цифры? Числовой шифр? Шифр Цезаря? Плейферя? Но где ему найти матрицу, чтобы расшифровать? Курапика заозирался по сторонам, будто ответ должен воплотиться где-то в гостиной, а когда опустил обратно на титульник, из его вышел громкий вздох — он так зациклился на цифрах, что не заметил в самом низу мелким почерком подпись.

«Путь трудный, утомительный свершая, Все, что заставляет меня шагать вперед — страдания и обаянье рая, ради того, что в памяти навеки не умрет».

      «Долог путь, безмерно тяжек, из преисподней в небеса. Надеюсь, ты об этом не забыл, Курапика?».        Голос Исаги звучит столь отчётливо, будто она стоит за спиной, шепчет ему на ухо — так и ощущал прижатые к ним едва теплые губы, дыхание, щекочущее мочку, а слова в её устах звучат в ритме детской песенки. Её незримое присутствие было как глаза доктора Т. Дж. Эклберга в «Гэтсби», которые наблюдали за Долиной Шлака, как глаза какого-то Бога. Курапика дергает плечом и ловит себя на том, что скрипит зубами. Столкновение с очередной её прихотью выбило его из колеи. Ладно, так, сосредоточься! Стих было исковеркан на свой лад, но что это за подсказка? Он вообще что-то значил? Стих никак не облегчил задачу. Курапика снова принялся листать страницы, на этот раз не торопясь, одна за другой, пока не дошел до тринадцатой страницы, где нашел его оригинал. Песнь вторая, Данте, мучившийся в сомнениях, таки решается следовать за Вергилием, желающим показать ему муки грешников в Аду и Чистилище, поманив его тем, что потом Беатриче покажет поэту Райскую обитель, и видит… тот же стих? Нет, не совсем — Исаги переписала его на титульник на свой лад, очевидно, чтобы посмеяться над ним. Или же…       Его голову озаряет пониманием. Пульс забился лихорадочно. ЦИФРЫ! ЭТО ЖЕ НОМЕРА! Номер песни, затем — строки. В «Божественной комедии» строки имеют номер! А последняя цифра? Что за последняя? Думай, думай… Точно! Слово в строке! Еще как, черт бы меня побрал!        Курапика стоял, привалившись плечом к шкафу, пялясь на иероглифы, на цифры и на слова. Откуда-то из нутра накатывает веселье. Ну сущая ведьма! Господь всеблагой, он ненавидел это чудовище, но не мог не восхищаться ею!       Край его рта сползает куда-то в сторону, его распирает смех — и вдруг внутри него что-то будто лопается, и Курапика расхохотался. Шиф с Нараки переглянулись между собой. От этого смеха её пробирает, по спине бегут мурашки. Она подумала, что так хохочут умалишенные, когда им вовремя не дают лекарство. — О, Боги… — Это все какое-то безумие. Он и понимал, что ведет себя, как полоумный, но никак не мог заставить себя замолчать, и всё смеялся, закрыв глаза ладонью, а смех всё не заканчивался и не заканчивался. — Не знаю, что у тебя за проблемы, парень, — услышал он голос Нараки. — Но я в последний раз прошу отдать записку. — Вы знаете её? — он обернулся. — Исаги. Кто она такая. Вы знаете, кто она? — Тебя это не должно волновать. — Ну уж нет. Меня это волнует. Ещё как, черт бы вас всех побрал, волнует! Исаги — убийца, потрошительница мозгов и сумасшедшая дрянь, точно такая же, как её родственник. Яблоко от яблони недалеко упало.       Наверное, это была провокация. Нет — ничто иное. Само нутро ему подсказывало, что этот хмырь что-то знает, больше, чем все остальные в Хейл-Ли вместе взятые — он единственный, кто проявил к записке интерес. Нет, не просто интерес, а намерение получить её во что бы то ни стало. А ещё — Рика. Он не звал её «Исаги-сан», как все вокруг. Он звал её по имени, Рика, и черт побери, это…       Мысль обрывается — Нараки с размаху бьет его кулаком в живот, прямо в солнечное сплетение, и внутри у него все будто взорвалось. Ему удается защититься аурой в последнюю секунду, сосредоточив её в животе, но даже с бартером ему понятно, что удар для обычного человека был бы смертельным — силы в него вложено было столько, что он бы просто разорвал бы органы в клочья.        Книга вылетает у него из рук. Падая, Курапика задевает собой стул и сбивает его, тот с грохотом валится на пол, а он — с ним рядом. — Щенок! Да что ты знаешь о ней?!       Несколько секунд у него не получалось сделать вздох, и из него вырывались отвратительные хрипы с присвистом, как у недобитой собаки. Лицо Нараки было неподвижным, но в глазах явственно сквозила беспредельная ненависть. Курапика был озадачен этой ненавистью больше, чем ударом, боль от которого пульсировала где-то в солнечном сплетении. — Хватит. — с нажимом произносит Шиф. — Хватит. Прекрати, Нараки. — Шиф пересекла комнату, и теперь стояла с разведенными руками, одну руку выставив в сторону Нараки, а другой защищая его. Тот не счел её за препятствие, и просто отпихнул в сторону, одной рукой, приближается к нему. «Убьет» — подумал Курапика. Уверенный, что тот снова ударит, он приготовился защищаться, но что-то его остановило — Нараки вдруг отпрянул от него, как будто что-то его ударило, похоже на порыв сжатого воздуха. Лицо исказилось в болезненной гримасе. Секунду спустя Курапика заметил мерцание — оно мелькнуло и исчезло.       «Это зверь?…».        Нараки с недоуменным видом замер на месте, соображая, видимо, что это вообще было. Но потом он приблизился к нему, наклонился и протянул руку, собираясь залезть к нему в карман. Курапика среагировал мгновенно — при виде цепей на руке сохомбутё Хейл-Ли застывает на месте.        «Правильное решение, ублюдок». — Ничего. — сказал Курапика. Наконец дыхание вернулось к нему, хриплое и тяжелое. — Расскажите мне. Расскажите мне о ней, и, может быть, я что-нибудь пойму. О вашей госпоже Исаги, — язвительно плюнул он.        Нараки не сводил с него глаз. Да, госпожа Исаги — в прошлом девочка по имени Рика, из которой Йонебаяши практически выбили все человеческое задолго до того, как ее нашел Сейширо. — Нараки, в чем дело? — в голосе Шиф проскакивает нервная нотка. Между ними чувствуется какая-то недосказанность — как и он, Шиф мало что понимала, у неё были вопросы. — С чего я должен о чем-то с тобой говорить? Мне твое понимание на хрен не нужно. — Нараки смотрит на него сверху вниз. — Зачем тебе всё это? Зачем тебе знать, что в этой записке? Назови хоть одну причину, почему ты этого хочешь. — Мне это нужно. — Ты сопляк, который лезет куда его не просят, потому что тебе надо? Ты хоть слышишь, что ты несешь? Ты что, больной? Нравиться искать себе на жопу приключения?! — Потому что… — Горло схватывает тисками. Курапика сглатывает. — Потому что я…       «Потому что я чувствую, что связан ложью по рукам и ногам, и скоро сойду от этого с ума. Мне нужно узнать или я свихнусь».       Взявшись за стол, он поднимается на ноги. Каждое движение отзывается болью. Во рту стоит горький привкус, а в глотке — тошнота. Курапика пытается их сглотнуть. Он нагибается, чтобы поднять стул, и кладет на него руки. — Исаги не просто так, оставила записку мне. — Не просто так? И почему же, по-твоему? — Он подходит к нему вплотную. Нараки невысок, но ощущение, будто нависает над ним, быть может, из-за взгляда, в котором читается презрение. — Перестань мямлить, как дитё малое, и ответь мне, почему ты хочешь расшифровать записку. Она не имеет отношение ни к глазным яблокам твоего клана, ни к Труппе Теней — к тем вещам, что, насколько я понял, тебя волнуют. В чем дело?       Он взял его за желваки — так свинью берут за морду, чтобы проверить породу. Курапика дергается, но Нараки держит его за челюсть крепко. Прежде, чем Курапика решает, бить его или нет, несколько долгих секунд тот глядит ему в лицо… пока он не опустил руку. И засмеялся.        Нараки смеется — сухо, неприятно, как он всегда смеялся одним ртом, а не глазами. Это был хрипатый смех человека с нездоровыми бронхами. Чтобы приобрести такой смех, надо выкурить очень много сигарет. Но не смех заставил его напрячься, а изменившийся взгляд болотных глаз — в нём блеснуло некое понимание. — Понятно всё… Ничего, парень. Не переживай, это пройдет. — Послушайте… — пробормотал Курапика, сжав зубы. — Нет, это ты меня слушай. — сохомбутё наклонился к нему до того близко, что он мог пересчитать каждую морщину в уголках его глаз. — Меня не волнует, что ты говоришь и чем ты себя перед собой оправдываешь — я абсолютно уверен, что вцепился ты в записку из-за Рики. Можешь не признаваться, это видно. Из-за неё у тебя душа не на месте. Уверен, ты и сам не заметил, как пошёл к ней на заклание. — он замолчал, отпустив его. — Я тебе кое-что скажу в виде одолжения. Не знаю, что там между вами было, но не строй иллюзий насчет того, что эта записка значит нечто большее, чем расчёт. Я знаю Рику и её методы. Ты понятие не имеешь о том, что это за человек. Она сделает что угодно, чтобы добиться своего, и средства не имеют для неё значения. Ты ей безразличен. Тебя используют, как и всех тех, кто нужен ей для достижения цели. Ты, сам того не подозревая, делал то, что ей нужно, но теперь оставь её и забудь. Забудь о записке, забудь о Рике, и больше не лезь в наши дела, если хочешь, чтобы ты и все, кого ты знаешь, остались живы. Насчёт сделки не переживай, ты получишь то, что от нас хочешь. Когда мы вернемся, Шиф договориться с Хисокой о встрече, и глазные яблоки будут у тебя.        Курапика, уставившись в угол двери, не шевельнул и бровью. Его лицо было неподвижным и ничего не выражало. Бесстрастное, как маска театра Но. Потом он посмотрел на него. — Благодарю, что соизволили сделать мне одолжение. Но вы заблуждаетесь, думая, что открыли мне глаза. Я не услышал от вас ровным счётом ничего из того, о чем бы мне самому не было известно. У меня давно нет иллюзий на счёт Исаги — я знаю, с кем я имею дело. У меня имеются обременительные чувства по отношению к ней, но они имеют отнюдь не сентиментальный характер. Я презираю её, и никогда бы в жизни не позволил себе любить того, кто делает из людей марионеток для исполнения собственных прихотей.        Курапика достал бумажку из кармана и положил на стол. — Так уж и быть, записку я вам отдам. Но вам следует кое-что знать. Сделка у меня не с вами, поэтому ваши указания касательно глазных яблок и Куроро Люцифера можете засунуть себе туда же, куда и ваши одолжения. О том, какие будут последствия, если будете мне мешать, можете спросить у ваших коллег. Вы, как я погляжу, все побаиваетесь её. Поверьте, меня вам стоит боятся не меньше. Уж не знаю, чьи указания вы выполняете, вашего безымянного оябуна, Морены или ещё кого, не хочу в этом разбираться, но если вы ручной пёс Исаги… Передайте ей, что я знаю о её дяде и о Нольте, и что с этих пор ей лучше не попадаться мне на глаза, иначе мое лицо станет последним, что она увидит перед тем, как заберет это воспоминание с собой, отправившись прямиком в ад. Но когда все закончится, где бы она ни была, я найду ее, чтобы свести счёты. Вы сомневаетесь, что мне это удастся, но вот Исаги отлично известно, что у меня больший опыт по части охоты на монстров. Я приду за ней, как и за всеми остальными. — Глаза его были широко раскрыты и безжалостны. — А теперь забирайте вшивую записку и проваливайте из моего дома, пока я не передумал.        Нараки глядит на него, но, замолчав, Курапика отвернулся к окну и больше на него не смотрел.        Нараки подходит к столу, берет с него бумажку, разворачивает, упирается взглядом в содержимое. Молчит. Ни о чем не спрашивает.        Он чувствовал себя все неспокойнее. Этот сопляк установил свои правила. В какой-то мере он ими манипулировал, но пока все шло по плану, поводов для беспокойства не было. А после Валендама сопляка ждёт неприятный сюрприз, и он наконец-то от него избавится. — Правильное решение. — Пошёл вон. — «Пока я тебе голову не проломил».       Дверь захлопнулась. Курапика поднял голову и размял рукой шею, слыша, как хрустят позвонки, после чего подошел к «Божественной комедии», подобрал с пола, после чего, схватив пальто, Курапика вышел из дома. Тогда он ещё не знал, что дорого поплатиться за свою самонадеянность; Господь, хрустнув пальцами, приготовился к жатве. Северная Азия. Тансен, столица королевства Какин. Шион.       Поезд из Сенга в Тансен прибывал на столичный вокзал Шидойа в половину шестого вечера.       «Белер-мат» с грохотом и скрежетом приближался к платформе. За время поездки длинной в двое суток Шиго чуть не спятила. Поезд был забит под потолок, каждый угол был оккупирован, и все врёмя пути они с Ренджи провели на полу в тамбуре, прижатые со всех сторон нищими и беженцами из Бинтулу, Сандакана, Циндэ, работягами из Сенга, уехавшими на заработки в столицу, попутчиками из Хинтада, Саравака и Накасу. Поезд трясся без остановок всю долгую ночь до рассвета, окутавшего его светом, напоминавшим лепестки роз, и весь день, но чем ближе он приближался к Тансену, тем более сгущалась, темнела гряда облака на небосводе, серые, пока не покрыла столь плотным слоем, что солнечный свет с трудом пробивался сквозь него.        Замедляя ход, старый состав качнулся, и пассажиров внутри изношенных вагонов хорошенько тряхнуло — все, кто стоял на своих двоих, поспешили схватиться за поручни, дабы не свалиться в проход и не сбить с ног тех, кто прижимался к ним со всех сторон. Услышав объявление о прибытии, те пассажиры, которым повезло отвоевать себе места на полках или на полу, расстелив тряпку, поспешили вскочить со своих мест.       «Белер-мат» окончательно затормозил, и орава пассажиров, словно ополоумевшая, сграбастала свои пожитки с полок и устремилась в открытые двери, толкаясь и отдавливая друг другу ноги. Подождав, когда основная масса схлынет из вагона, Ренджи, натянув арафатку до глаз, скрывая лицо, спрыгнул с тамбура на платформу. Закинув за спину рюкзак, Шиго собиралась прыгнуть за ним, но тот, посмотрев на неё с таким видом, который давал понять, что он думает о её намерении нырнуть в пассажирское месиво, как о полной ахинее, сунул руки ей под мышки и снял с подножки, поставив её в сторонку, словно чемодан, после чего буркнул: — Давай пошустрее. Не отставай.       И после этих слов врезался в толчею.       Прозвучало какое-то объявление. Возможно, на всеобщем — по тем громовым раскатам, доносящимся до ушей пассажиров из конусообразных громкоговорителей, нельзя было не то что язык понять, а разобрать отдельные слова. Отовсюду раздавались свистки, гудки и гул от сотен пассажиров вокзала, которые в суматохе прокладывали себе путь сквозь давку, используя все имеющиеся средства для преодоления препятствий на своём пути — голос, руки и багаж. Те люди, которые в Сенге были готовы повыбрасывать друг друга из окна ради места, с тем же беспощадным остервенением расталкивали своих попутчиков, чтобы побыстрее выбраться с вокзала. Над головой из раструбов по всем платформам разносились громовые раскаты оповещений о прибытии, отправлении и задержке рейсов, составы на платформах дергались, выползая из вокзалов, в то время как, Ренджи, неутомимый и неукротимый, пробивался через толчею. Люди шарахались в стороны, отскакивая в сторону в последнюю секунду, а если не отскакивали сами, их отбрасывало. Это приводило в некоторое замешательство, хотя в то же время и бодрило. В тылу, намертво вцепившись в галабею, Шиго волочилась за ним на гудящих от долгого сидения ногах, пытаясь поспевать за ним, страшась отстать. Со всех сторон её толкали, пинали рюкзаками, сумками, мешками, пихали локтями. Из-за духоты плотной толкучки она не сразу засекла, что в то время, как в Сенге из-за жары под сорок градусов по Цельсию можно заживо зажариться на улице, в Тансене нежно набухала весна — прохлада, сырость и ветер с запахом мокрого асфальта пробежались по голым рукам мурашками.        Ренджи и Шиго вышли из вокзала. Рев запруженных транспортом дорог, шумел и бурлил огромный мир. Сотни людей идут куда-то, бродят взад-вперед по тротуару; несколько семейных пар стоят в ожидании такси, мужчина в костюме, бежит, сломя голову со стаканчиком кофе, опаздывая на междугородний рейс; туристическая группа возле экскурсионного автобуса ждет, пока водитель закидывает их огромные баулы с вещами в багажное нутро, усталые студенты, школьники в сопровождении учителя тащат рюкзаки и сумки с покупками, грохот чемоданных колесиков; подростки собирают подписи для какой-то экологической организации возле газетного киоска. По всей длине улиц вплотную друг к другу теснились магазины, кафе и мотели. Шиго вздрогнула, когда прямо над головой у них со свистящим шумом пронесся городской синкансен, «поезд-пуля», по железной дороге, проложенной на сваях прямо над городом. — Ну, куда двигаемся теперь?       Ренджи посмотрел по сторонам, выискивая что-то взглядом, и дернул головой на противоположную сторону улицы, где возле автобусной остановки тянулась бесконечная очередь. — Туда. Пошли.       Ренджи пронизывал толпу, запрудившую улицы Тансена, ловко уворачиваясь от прохожих, которые попадались им навстречу. Остановившись на светофоре перед пешеходной «зеброй» Шиго, собирая волосы в хвост, заметила, как мальчонка лет шести, ухватившийся за руку отца, лизал мороженое в рожке и, задрав голову, пялился на Ренджи. Чего говорить, тот был здоровенным, а для мелкого все равно великан. Еще и дышал за своей куфией, как Дарт Вейдер. — Слушай, ты за десять лет случайно не подрос? Такое впечатление, что стал выше. — Что? — Хватит расти, говорю, громила. — бурчит Шиф. — Детей пугаешь.       Серые глаза блеснули в её сторону в узкой полоске между слоями куфии, задержались на несколько секунд, после чего их взор вернулся обратно к светофору, словно он не нашел, что ей сказать, но, вероятнее, просто счел, что ему это и не надо. В подобные моменты казалось, что Ренджи все тот же, как и десять лет назад — холодный взгляд, сжатая челюсть, расчетливые движения.        Они купили билет до центра у кондуктора в будке возле остановки и стали ждать автобус. За те двадцать минут, что они проторчали в очереди, Шиго в открытом топе, шальварах из тонкого льна и сандалиях успела прилично окоченеть. В рюкзаке с вещами, которые были закинуты на Бая-Маре за краткое время поспешных сборов, лежало самое необходимое, но теплых вещей среди них было раз, два и обчёлся — по итогу, кутаясь в кофту, Шиго наворачивала круги возле ларька с сигаретами, подпрыгивала на месте в попытках согреться, и проклинала все на свете за то, что не глянула прогноз погоды. Ренджи, укутанный в тряпки бедуинов (подрезанную галабею, бишту и штаны), все это время стоял на одном месте, как неподвижное изваяние, будто его терморегуляция работала по собственным законам теплообмена, сохраняя его внутри тела.        Наконец, к остановке подъехал городской автобус. Двери открылись с ржавым скрипом, и пассажиры ринулись внутрь, набиваясь в него. Возивший по самому дешевому тарифу, автобус был старым и убогим, с обшарпанными деревянными скамеечками вместо сидений. Салон быстро наполнялся местными и приезжими, по большей части молодыми и стремившимися тратить как можно меньше. Им удалось пристроиться на задней скамейке рядом с женщиной с сумкой, громко спорившей с кем-то по телефону на баменди.       Двигатель взревел, шестерни со скрежетом сцепились, и водитель с устрашающей скоростью рванул вперед — Шиго пришлось ухватиться обеими руками за поручень, чтобы не улететь в проход.       Автобус на полном ходу ехал по широкому современному проспекту, обсаженная деревьями и кустами. Взад-вперед сновали автомобили, грузовики, велосипеды и мотороллеры. Водитель лавировал между ними со сверхъестественным проворством, обгоняя другие автобусы, которые выглядели посовременнее (и ехать в них наверняка было покомфортнее), чем та развалюха, в которой ехали они. В салоне было ничуть не более теплее, чем на улице, а сидения были настолько холодными, что страх отморозить себе задницу был вполне оправдан. — И куда это корыто нас везет? — спросила Шиго, скукожившись и скрестив руки на груди. — Эй? Сколько нам ехать, хоть скажи! — Хватит брюзжать. Я скажу, когда выходить. — послышался глухой голос из-под арафатки. — Ох ты, Господи, скрытный ты мой, — съязвила охотница, — Мы уже сидим в одной лодке, можно быть и пообщительнее. Ну, так что?        Ренджи не ответил. Поерзав на сидении, Шиго вздохнула и повернулась к окну.       В свое время она путешествовала по всему миру, побывав в десятках стран и в сотнях городах. Тансен отличался разительным, бросающимся в глаза контрастом — изобилие ультрасовременных, карабкающихся ввысь небоскребов, принадлежащих банкам, международным холдингам, IT-корпорациям, авиакомпаниям и прочим учреждениям, сверкая на солнце стеклом и медью. Фасады торговых и бизнес центров увешаны мультимедийными рекламными баннерами на фасадах, переполненных флагманами известных мировых брендов. У входа фешенебельных гостиниц «Четыре сезона», «Карлтон», «Аттика Лагонисси» швейцары в ливреях и белых перчатках открывали двери гостям. Шикарные рестораны, кинотеатры, супермаркеты, магазины с мангой и аниме, и компьютерные клубы стояли по соседству с кварталами, застроенными зданиями, что выглядели настолько древними, что, казалось, они строились еще во времена эпохи Эдо и с тех пор время их не тронуло. Автобус проносился мимо древних храмов, музеев, парков, посёлков с матия, где люди ходили в юкатах и дзимбэй, а их гэта постукивали по булыжной мостовой, выложенной ещё в то время, когда Какином правили сёгуны, и вливались в толпу спешивших в офисных работников в деловых костюмах и прочной обуви с серьезными лицами. Далекое прошлое настойчиво пробивалось сквозь барьеры времени в собственное будущее.       Спустя минут сорок, когда автобус затормозил на конечной остановке, Ренджи поднялся со скамейки. Шиго вскочила за ним, но увязла в толкучке, потому что выходили не только они, но и все пассажиры, которые ехали с ними. — Где это мы?       Ветер подул со стороны трущоб, и в них ударило зловоние. От неожиданности Шиго передернуло, как от отвращения, и её горло в мгновение ока напряглось, сдерживая рвотный позыв. — Пресвятые… угодники. — сдавленным голосом произнесла охотница. — Тут что, рядом где-то свалка? — Добро пожаловать в Шион, — послышалось усмешка из-под куфии. — Обернись.       И Шиго обернулась.       Они стояли на юге квартала Камагасаки, откуда на начинались границы Шиона. Из забегаловки на соседней улице прёт кисло-сладким соусом, сычуаньским перцем и соевым соусом. Ароматы горячей еды, сплетаясь с тянувшейся вонью нечистот, создавали убийственную смесь. Целые акры гетто уходили вдаль волнистыми черно-коричневыми дюнами, исчезая на горизонте в жарком мареве. Закатное солнце превращало грязную реку Ёдо, текущую среди всего этого трущобного ада, в сверкающую алую змею. Скоро многоуровневые хижины поглотят последние солнечные лучи, и река станет серой. — Пожалуйста, не говори, что нам туда. — выдавила Шиго. — Ни за что. Нет. Я отказываюсь идти в эту помойку. — Ты ждала, что мы будем скрываться в Тансене в пятизвездочном отеле? — с саркастичной усмешкой отозвался Ренджи, косо глянув на неё. — Жизнь на Бая-Маре изнежила тебя больше, чем я предполагал, Шиго. Уже скучаешь по тому, как загорала на песочке на собственном пляже и плескалась в джакузи после похода в спа? — Да иди ты!        «О Господи, дай мне сил привыкнуть к этому запаху» — взмолилась Шиго про себя, сглотнув мерзким ком, и они направились в Шион.       Улицы Шиона представляли из себя узкие проулки с многоуровневыми пластиково-тряпочными хибарами, которые выглядели так, будто их собрали из всего, что можно найти на помойке или заброшенной стройки — фанера, тростник, бамбуковые палки, железные пластины, кирпичи, куски пластмассы и бетона. Каменные же дома были старыми и обветшалыми. Фасады обсыпались, были покрыты копотью и кое-где залатаны, из-за чего вид у них был обшарпанный, неровный, как будто то были побитые и перебинтованные лица. Раззявленные окна с облупившимися рамами, прохудившимися крышами, кусками шпона вместо дверей. Стены уродовали ржавые ливневые стоки и пожарные лестницы. И, конечно, люди — во всём Шионе жили по меньшей мере два с половиной миллиона человек, и было совершенно непонятно, как они все помещались на клочке земли площадью в несколько квадратных километров. Шум тут не стихал ни днём, ни ночью, а о тишине и покое и мечтать было безумием.        Остановившись возле пятиэтажки на углу гудящего перекрестка, Ренджи мотнул головой в сторону входа. В проходной соединявшей парадную с внутренним двором, стояли несколько человек — они курили и трещали между собой на кёцуго, но как только зашел Ренджи, тут же заткнулись и уставились на них. Проходя мимо, Шиго так и чувствовала на спине их взгляды, исполненные неприличного любопытства. Поднявшись на четыре пролета по крутым замшелым ступеням темной лестницы с задней стороны, они оказались в тесном холле. Крашеные поверхности шелушились, на стенах виднелись грязные пятна, все было невзрачно и убого. Потолок был в паутине трещин. Перестук кастрюль на общей кухне, взрывы смеха, стоит запах жареной рыбы, шипение чеснока, паджангского сука, мочи и сильный, до слёз в глазах — гашиша, который попытались замаскировать благовониями. Из приоткрытой двери комнаты, что была ближе всего к лестнице, вытягивались в ниточку беспрерывные напевы буддийских мантр, убавленная до тихого, почти подсознательного нытья. Шиго увидела сидящего на коврике бородатого мужчину, самозабвенно поглощавшего рис с местным блюдом под названием «мукодо» — свежие угри и медузы, приправленные капелькой сои в мисо. От одной мысли о том, как эти склизкие помои ощущаются во рту, к её горлу подкатил очередной блевотный позыв. Ощутив на себе чужой взгляд, мужик вывернул шею и пронзительно вытаращился на неё. — Пиздец. Ну и дыра, — пробормотала Шиго, оглядывая фанерные перегородки с облупившейся краской. — Бьюсь об заклад, тараканы у них тут размером с бультерьеров.       Только увидев деревянную конторку возле коридора, ведущего к комнатам, Шиго поняла, что они не в общежитии, а, скорее всего, в мотеле. За конторской восседала коренастая, безобразная женщина, которая сразу же вызвала у Шиго отвращение. Её глаза были маслянистыми, как у старой рыбы с душком, крашеные в блонд, похожие на мочалку, волосы с отросшими корнями пережили не одну химическую завивку. На вид ей перевалило за пятьдесят. Она была одета в зеленую юкату с затянутом на пухлом животе желтым оби.       Как только они зашли, женщина злобно воззрилась на них, будто они вломились на порог её дома. Её губы презрительно скривились, напоминая устрицу, которую пошевелили палкой, раскрылись, и прокуренный, низкий, скрипучий, как у запойной пьяницы голос, произнес несколько слов. Шиго вообще ничего не поняла из сказанного, а вот Ренджи сумел распознать что-то из её нечленораздельной речи. Пока их испепеляли взглядом, он сунул руку куда-то в складки куфии, вытащил свернутую пачку наличных и положил их на стойку. Женщина схватила её, с профессиональной ловкостью пересчитала купюры, сунула за оби и сняла ключ от номера с крючка, кладя его перед ним вместе с прикрепленным к нему тяжелым латунным номерком.       Открыв дверь, Ренджи пропустил её внутрь и захлопнул на замок. Комната была разделена на гостиную, совмещенную с кухонькой, и спальни с ванной комнатой. Меблировка состояла, помимо кровати, из маленького пристенного столика из клееной фанеры и обшарпанного комода с потрескавшимся зеркалом. На кухоньке стояла плита с горелками и раковина. Без холодильника. В зоне гостиной стоял просевший диван с подложенными под один край кирпичами. Напротив — телевизор с трещиной посреди экрана. Трещину заклеили полоской клейкой ленты, и с одного угла она уже начала отходить. К ленте прилипло несколько мух. Бетонный пол, с уклоном в сторону окон, был неровным, окна зачернели от копоти. С улицы доносился дорожно-транспортный шум и рыночный гвалт с раскинувшегося на другой стороне улицы базара.        Скинув с плеч рюкзак, Шиго глянула на себя в зеркало, грязную, немытую, с сальными волосами после долгого путешествия без удобств, и поморщилась. — Н-да… Всего неделю назад я пила каждое утро «Маргариту» и радовалась жизни, а теперь скатилась до ночлежки, провонявшей соевым соусом и травой. — Шиго подошла к раковине с подкапывающим краном, под которым предсмертно гудел холодильник, пустила воду. — Как думаешь, сколько надо выпить, чтобы заразиться дизентерией? — Не попробуешь — не узнаешь, — отозвался Ренджи. По его тону сложно было понять, шутил он или нет. Скинув свой баул с вещами на пол возле дивана, он вышел из номера и вернулся спустя минуту с куском мыла, бросил ей. — Я подумал, тебе захочется помыться после поезда. — От меня разит? — Шиго, мне плевать, разит от тебя или нет. Если тебе надо привести себя в порядок, у тебя есть двадцать минут. Потом мы уходим. — Хорошо, хорошо, чего раскомандовался-то. — проворчала охотница. — В твоей программе не намечено что-то вроде перекуса? Помираю с голоду. — Посмотрим.       Одежда на ней попахивала душком немытого тела — за два дня пути никто не дал ей возможность ни помыться, ни переодеться, ни привести себя в порядок. Захватив из рюкзака кофту с джинсами, она пошла в ванную, где скинула пропахшую потом одежду и, поборов брезгливость, ступила босиком на холодную плитку с плесенью в швах под лейку душа. Как только на её тело попали капли горячей воды, охотница поняла, что устала, как собака, но поспешила отогнать от себя мысли о сне, потому как в ближайшее время о нём можно было и не мечтать.       Смыв с себя всю грязь, Шиго переоделась, вышла из ванной. Ренджи, ссутулившись, роется в сумке, и когда она зашла в комнату, он бросил на диван завернутый в тряпки вакидзаси. — Я всё. Пойдешь? Надеюсь, что да, а если не собирался, то настоятельно советую. Ты уж прости за откровенность, но пахнешь ты так, будто тебя откопали из могилы с гниющими трупами.        Ренджи глянул на неё без какого-либо выражения — арафатка брошена на стул, и его заросшее щетиной лицо теперь было ничто не закрывало, но от этого угадать, о чем он думает, было ничуть не легче. Шиго пригляделась к нему, как бы заново узнавая. Морщины тронули его рот и уголки глаз, в чёрных, как смоль, волосах пробивались седые нитки — пользователи нэн стареют медленнее обычных людей, потому как они умели управлять потоками жизненной ауры и задерживать процессы в клетках, из-за которых организм изнашивался, и это отражалось снаружи. Но Ренджи выглядел на свой без года полтинник, но в основном из-за изможденного вида. Задержав взгляд на устрашающем крестообразном шраме на шее, Шиго подняла бровь. — Ладно. — сказал он, наконец. — Без меня никуда не выходи, поняла? Сиди тут, пока я не приду. — развернувшись он пошёл в сторону ванной, и Шиго заметила, что он как-то странно переставляет ноги — не то чтобы хромал, но слегка припадал на левую ногу, хотя до этого с его походкой все было в порядке. — Ты чего это хромаешь?       Вместо ответа Ренджи захлопнул за дверь. Следом громыхнула защелка.       Охотница с шумным вздохом опустила руки. Да чтоб его, черт подери. Похоже, почти за десять лет он ни капли не поменялся — всё такой же нелюдимый хмырь. Шиго уповала на то, что они зайдут куда-нибудь поесть, и там она заставит его промочить глотку — не то чтобы раньше пойло развязывало Ренджи язык, но, по-крайней мере, под влиянием алкоголя он охотнее отвечал на вопросы. А вопросов у неё было много.        Послышался шум воды. Постояв миг-другой, Шиго на цыпочках подошла к его сумке, раскрытой на диване, обернулась, прислушалась. Подождала несколько секунд. Стараясь действовать как можно осторожнее, она принялась в ней рыться, и обнаружила среди вещей помятый конверт из крафт-бумаги, довольно плоский и легкий. Заглянув внутрь конверта, Шиго обнаружила внутри что-то похожее на фотографии. Не борясь с любопытством, она запустила руку внутрь конверта и вытащила на свет — нет, не ошиблась — фотографии, штук пять или шесть. Почти все из них были сделаны на полароид, и каждому было довольно много лет. Самому старому, навскидку, лет тридцать, не меньше.        На той фотографии, что лежала сверху, с пожелтевшими краями запечатлена худощавая женщина лет тридцати — высокие скулы, необычайно широко расставленные серые глаза, копна черных волос перехвачена широкой лентой. Шиго знать не знала, кто это, но стоило обратить внимание на глаза и сразу понятно, что это, по всей видимости, сестра Ренджи, Реви. Шиго разглядывала её какое-то время, потом отложила в сторону. Следующая была сделана в парке аттракционов. На фоне карусели — худощавый, вихрастый, чернявый мальчишка-подросток с широченной, дурашливой улыбкой во всё лицо, со все теми же серыми глазами. Ах эта семейная черта! Будет очень жалко, если их восхитительные глазки пропадут. У Ренджи-то дети вряд ли будут, дай ему Бог дожить до встречи с племянницей, а уж какие планы на жизнь у той можно только гадать. Шиго знала, что её зовут Рика, и что ей восемнадцать лет. Интересно, есть ли она на одной из этих фотографий? А этот задорный парнишка, кто он? Надо думать, один из его племянников, как их там… Исида? Нацуки? Кто бы из них ни был, обаятельный парнишка. В его хулиганистой ухмылке будто вызов, а во взгляде, смотрящем прямо в камеру, такое причудливое, почти безжалостное смешение дикарства и лукавства — тот ещё был сорванец, сразу видно.       Бросив снимок на кровать, Шиго взглянула на следующий, уверенная, что увидит на нём племянницу Ренджи, но вместо этого видит девчонку лет восемнадцати или того меньше — уж слишком мелкая, угловатая, как подросток. Темно-каштановые, стриженные до подбородка волоса взлохмачены, как шерсть у волчонка, круглое лицо с кожей, покрытой веснушками, ярко-синие, полные света глаза. Снимок был сделан на полароид, порядком выцвел, ещё и с синевой из-за того, что пленка находится в холодной среде прямо перед съемкой, и судя по фону, так оно и было — девчонка стояла в тёплом синем кимоно с меховой накидкой на засыпанной снегом каменной лестнице перед тории, по бокам которых пристроились, оскалив пасти, статуи комаину. Улыбка открытая, почти оскал, подбородок вздернут, поза боевая, уперев руки в боки — и к гадалке не ходи, девчонка с характером, норов из неё так и прет. Кто же это такая? Наморщив лоб, Шиго перевернула снимок. На заднике была подпись на кёцуго, но практически нечитаемая, отдельные иероглифы разбирались еле-еле. Был бы у неё с собой телефон, то попробовала бы перевести, но Ренджи выкинул её мобильник в Кальдерское море. На родственницу не похожа. Подруга? Или та особа, которая умерла сто лет назад, из-за которой он отшил её в тот вечер в такси, после пьянки в баре, где они отмечали звезду Морау? На то время, зазноба, вроде как, уже лет почти как десять ушла в мир иной, если верить его словам, так что возраст подходил.       После того, как её мозг пришел к этому выводу, Шиго снова взглянула на девчонку, хмыкнула. Ну да, славная, но не то чтобы что-то из ряда вон. Хорошенькая, но не красавица. А Ренджи ещё говорил, что покрасивее её была. Ничего подобного, а если уж начистоту, то ей до неё, как до Луны. Может, у нее и было кое-какое самомнение, но Шиго оценивала себя объективно, и знала, что по меркам общества была сногсшибательна, что лицом, что фигурой. Но ему, видать, чхать было на то, что ее внешность была бесспорно выигрышнее, а это значит, что к этой девчушке он испытывал чувство, которое привязывает посильнее физического влечения — нечто бескорыстное, близкое к любви, что в смоляной топи души могло трепыхаться и чахнуть годы, не давая забыть о человеке, не отпуская память о нём. И все же Шиго никак не могла представить, чтобы Ренджи ночи напролет проводил без сна, мучимый вожделением или признавался женщине, что в его чёрством сердце таится слабость, что он тоскует по ней, желает её, показывает в уединении, каким нежным может быть. Это было очень странно, если учитывать, что все чувства Ренджи умел выражать лишь угрюмым пустым взглядом.       «Ну и ну» — фыркнула Шиго, откладывая фотографию. А-а-а, вот и она, вот и виновница, причина всего — ладно, не всего, но, по крайней мере, нынешних помыслов и устремлений Ренджи. Его племянница. Крошка Рика.       Снимок был сделан после какого-то конкурса — то ли шахматы, то ли сёги, то ли го, то ли гун-ги. Платьишко в деревенском стиле, какие носят девочки, сходящие с ума от «Энн из Зелёных Крыш» и «Волшебник из страны Оз», желающие быть похожими на Энн или Дороти: блекло-голубое, из ситца, воротничком с закругленными краями и рукавами-фонариками, ногах — грубые коричневые туфли. То ли из-за дешевой ткани, то ли из-за кроя, но платье выглядело, как потасканный ширпотреб, а девчонка в нём — убогой и вызывающей жалость. Малышка сжимает пальчиками грамоту в рамке за первое место, щёки полыхают от смущения, взгляд лучиться радостью победы, подсвеченной распиравшим изнутри ликованием, «Победила! Победила!». На заднем фоне в ряд выстроились мальчишки чуть ли не вдвое старше, улыбаются натянуто, на лицах застыло полное недоумение из-за того, что их обыграла малявка, соплюха из начальных классов. — Ты что делаешь? — слышит ледяной голос за спиной. — Твоя племянница? — ничуть не смутившись, спросила охотница. — Положи где взяла, Шиго. — А это кто? — Шиго берет полароидный снимок и тычет в него. — Та баба, по которой ты сох?       Ренджи вырвал у неё из рук фотографии, затолкал в сумку, рывком закрыл и шагнул к ней. Шиго инстинктивно шагнула назад, сжав кулак с кольцом на пальце. Что, испугалась? Испугалась. Испугалась, потому не дура — когда на тебя наступает зверь вроде него, страх не только вполне оправданная реакция, но и заставляющая тебя защищаться. С пораненной ладони потекла струйка крови, превращаясь в токсичный газ диоксида азота, «лисий хвост», усовершенствовованный Шиго несколько лет назад, из-за чего тот пар приобрел не только бурую окраску, но и пятикратно усиленную токсичность. Красная хмарь казалась кровью, которая растекается по воде. — Не суй свои руки куда тебя не просят. — Из дома их прихватил? Заскочил после того, как перерезал глотки полусотне человек? — Не твоё дело. — процедил Ренджи сквозь зубы. — Не знала, что ты такой сентиментальный! Но раз я встряла с тобой в эту передрягу, теперь всё моё дело. Я говорила — ты будешь отвечать на все вопросы, иначе я сдам тебя Розе со всеми потрахами.       Ещё чего. Чёрта с два он прокатиться в Беракдар, чтобы выслушать смертный приговор и не доставит удовольствия тем, у кого скрипят от нетерпения зубы от желания отправить его на тот свет. Но хоть умирать он не собирался, с тем, что он задумал, исход был непредсказуем, но если ему суждено умереть, то сдохнет он только по-своему, сделав всё, чтобы вернуть Рику, а не на плахе.        Достав из рюкзака черно-белый сарвин, Ренджи швырнул ей платок в руки. — Прикрой голову. У тебя заметные волосы.        Закатив глаза, Шиго, тем не менее, повязала его на голову. Теперь она была ничем не примечательнее птицы на телефонных проводах или коровы на придорожном лугу. Ренджи посмотрел на время на часах. — Пошли, иначе опоздаем, — и с этими словами, захватив арафатку с вакидзаси, направился в прихожую. — Опоздаем куда? — Чего-чего? Шиго захлопала глазами. — Эй! Да погоди ты!

***

      Шиго понятие не имела, куда они там опаздывали, но когда они вышли из ночлежки гостиницы, Ренджи привел её в бар или кабак, или питейный погребок, или что уж там заполненный под завязку группой замызганных посетителей, который сосредоточенно пили алкоголь установленной крепости. Публика состояла из рабочих, мигрантов и прослойки правонарушителей разного профиля, люди самого разного роду и племени, но почти все с заметными шрамами — чамары, худые и сутулые, загорелые до черноты, пальцы их над керамическими стаканами — как пауки. Их речи на кёцуго, но диалекты из самых разных уголков Азии: Тансен, Хинтада, Сенг, Каннауджа, Нансэй, Циндэ. Были такие, что не говорят, а лопочут, как обезьяны. Дерутся здесь кулаками и ногами, в ход идут бутылки и ножи. Самым популярным напитком тут были сакэ, самогон и рисовая водка, а за баром, полированной деревянной стойкой, жилистый мужик разливает пойло посетителям, не спрашивая ни у кого возраст.        Шиго заказала токкури с рисовым сакэ и закуски. Пока они ждали заказ, охотница поглядывала на своего спутника. Столы тут были высокие — не каждый локти поставит. Ренджи он был по пояс. Он сидел, положив руки на деревянную столешницу и, слегка наклонившись, смотрел перед собой.       В дверь ввалилась с дружным хохотом толпа рабочих, перепачканных кровью и грязью. Один из них крикнул бармену налить им сакэ. Музыка стала громче. Спустя несколько минут с кухни присвистнули, и Шиго вернулась с едой и приборами подмышкой. Разлив сакэ по чашкам, подняла свою, будто желая произнести тост. — Ну, кампай, что ли? Или тут принято говорить? Пей до дна! Тост на все случаи жизни? Таа-ак. — Она выпила сакэ залпом, пододвинула поднос с закусками к себе поближе и принялась накладывать себе еды в миску. — Пойло так себе, надеюсь, шеф-повар хоть не подкачает.        Жареная кольраби. Такояки. Чаванмуши с мясной вырезкой. Карааге с кимчи. Несмотря на все, он был голоден, а потому решил, что надо поесть, и какое-то время они с ней молчали. От выпивки он отказался, чем вызывал у Шиго хохоток. Когда он был сухой — то уж сухой как лист, а когда пил — то уж напивался от души, так лучше уж быть трезвым. Голова ему нужна была чистой. — Слушай, — облизывая пальцы, испачканные в соусе, прервала молчание Шиго, — Ты сказал, что все растолкуешь, когда мы приедем в Тансен. Но ты сначала скажи, где пришвартован этот Чёрный кит. В Тансене? — В Индзае. — В Индзае? — Шиго хмурит лоб. — В Отовасан Дзудэра? — мотает головой. — Брехня. Быть этого не может. Порт сл времен конвенции охраняется хантерами. Если бы Какин строил и держал там Чёрного Кита, их бы давным-давно раскрыли. — Об этом позаботился Паристон. Он контролирует всех хантеров, которые следят за портом. Поэтому все десять лет, пока шло строительство, никто ничего не заподозрил. — Чего-чего? — Шиго поперхнулась сакэ. — А Паристон тут каким боком? Ты же говорил, что план Чёрного Кита затеяли Хойгоджо. — С чьей, по-твоему, подачи, затеяли? — хмыкнул Ренджи. — Спевшись с Паристоном, Бейонд надоумил короля Какина на путешествие на Тёмный континент. Тот руководил организацией путешествия, а Паристон обеспечивал ему поддержку из подполья.        Шиго уперлась ладонями в металлическую крышку стола и стала барабанить пальцами, изобразив нечто вроде зрительской «волны» на стадионе. — Ты так и не сказал, кто он. Бейонд. Кто он? — Он сын председателя Нетеро.       Не донеся чашку до рта, Шиго уставилась на него, в изумлении разинув рот. — У ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЕСТЬ ДЕТИ?! — Не ори ты! — шикнул на неё Ренджи. — Мать вашу! — чашка с размаху стукнулась об стол — видимо, Шиго была в небывалом шоке, раз забыла о том, что ей нужно выпить. — Господи, быть не может! Вот черт! — Охотница была не в силах прийти в себя от изумления, глядя на него, строя на лице гримасы. — Дети?! У председателя Нетеро? Какие ещё дети? Брось эти шутки! Я тебе не верю! С чего ты взял, что я хоть одному твоему слову поверю? — Шиго, почему ты не можешь поверить, что старик Нетеро мог оставить потомство? — Нет, только не председатель! Это невозможно, да ты что, рехнулся?! Я не…— Шиго все никак не могла придти в себя, — Да как же… Не может быть. Председатель Нетеро с женщиной? Почему мы не знали о том, что у него есть сын?! — Вы не знали. Никто не знал. Паристон знал об этом давным-давно. Это он помог ему выбраться из Беракдара.        Слово «Беракдар» повисло в воздухе, как дым от дешевой сигары. — ЧТО?! — вскричала Шиго. — Я тебя прошу, потише ты. Навалившись на стол грудью — Ренджи аж опешил — охотница вытаращилась на него, широко раскрыв глаза, которые дико сверкали, как у проповедника во власти видения. — Немедленно рассказывай всё, что знаешь. — казалось, та была готова взять его за грудки и трясти, пока не получит все, что ей нужно. — Во всех подробностях и не смей ничего упускать!        И он рассказал. Рассказ о побеге Бейонда из Беракдара, и как, оставив в дураках Паристона, удрал от него, решив, что тот собирается воспользоваться им в своих целях против Нетеро, который он много лет назад получил из его уст, занял минут десять. Охотница слушала, не отрываясь, после чего, откинувшись спиной на спинку стула, опрокинула стопку сакэ и от души расхохоталась. — Это бесподобно, блин! — хохотала Шиф. — Господь Всемилостивый! Я думала, председатель Нетеро самый невероятный хантер, но этот мужик переплюнул его в сто раз! Ему удалось организовать вылазку на Тёмный континент, вернуться живым, смыться из самой строжайше охраняемой тюрьмы в мире спустя двадцать с лишним лет, чтобы прижать к ногтю королевскую династию Какина и снова туда вернуться! Просто кайф! Теперь он мой кумир! Я просто вся трепещу от того, как хочу с ним познакомиться!— её голос заглушил один из рабочих, который фальшиво, но громогласно затянул песню. Его товарищи бурно выразили свое одобрение, радостно сознавая, что наконец-то напились в дрова, принялись душераздирающе горланить хором вслед за ним то ли национальный гимн, то ли религиозные причитания, то ли любовные серенады. Но охотница и не посмотрела в их сторону, все качая головой и приговаривая «Потрясающе» и «Бесподобно». Бордовые глаза сияли от разгорающегося азарта и предвкушения. Потом она попросила у него сигарету, щелкнула зажигалкой, сделала затяжку и кашлянула, морщась: — Фу, как ты куришь эту дрянь? От них же несёт, как от дохлого скунса. — Нормальные сигареты. — буркнул Ренджи и заметил, как из налакавшихся посетителей, идя шел к бару, увидел Шиго и едва не споткнулся о чей-то стул, продолжая таращиться на неё. Шиго была из тех женщин, с которыми мужчины, находящиеся в одной комнате, шизели, теряя не только дар речи, но и координацию. — Как я понимаю, ты так и не получила разрешение от попечителей Токкоу на организацию поездки на Континент?        При слове «попечители» Шиго скорчила гримаску. Ренджи уже подзабыл, как и когда охотница начала недолюбливать Токкоу, но скорее всего, там примешивались личные счёты — так оно и было. — Если я сейчас сижу с тобой в задрипанном кабаке в трущобах Тансена, то как думаешь, каков будет ответ? — съязвила Шиго. — Это все из-за Ваймана. Уверена, его заслуга. Я точно это знаю. Ты знаешь, что я не сама ушла из Токкоу? Меня выперли после того, как этот прохиндей наложил лапу на мои исследования, присвоил их себе, подставил меня перед Попечительским советом и посадил свой зад в директорское кресло. Он бы никогда не вскарабкался по карьерной лестнице своим умом. Вайман — пустое место, заурядный, надалёкий и ни на что не годный болван, который всегда только и умел, что подличать да передергивать. Пятнадцать лет подряд ходила к нему на поклон, чтобы он дозволили мне отправиться на Темный континент. «Попечительский совет Токкоу принял решение, что больше не будет рассматривать твои заявки на путешествие». — передразнила Шиго противным голосом. — Он возненавидел меня с того дня, как я пришла в Токкоу. А знаешь, почему? А? Всё потому что я в тысячу раз умнее и талантливее его, и еще сильнее, когда понял, что я скорее сброшусь со скалы, чем дам ему себя трахнуть. Думает, я буду унижаться и продолжать стелиться перед ним, как тряпка? Ха! А вот чёрта лысого! Я попаду на Чёрный кит, и на нем отправлюсь на Тёмный континент, и пусть подавится!        Ренджи не знал, что на все это сказать, но, наверное, и не надо было. И все же после этого эмоционального спича ему окончательно стало понятно, что эта дурная женщина не остановится не перед чем, чтобы заполучить то, что хочет. Наверное, Шиго даже не отдает себе отчет, что после встречи с Бейондом назад пути не будет. Как только Ассоциации станет известно о Бейонде, она станет преступницей, которая нарушит строжайший закон — пересечет границу Врат.        Стряхнув пепел, Шиго выпустила струйку дыма уголком рта, отклонила голову и смерила на него сверху вниз критическим взором. — Ренджи, не хочу внушать ложных надежд, а потому скажу прямо: ты в полной жопе. Я серьезно. — Я не нападал на тех хантеров.        Она наморщила нос. — Ага, — хмыкнув. — Не ссы мне в уши. — Это не я, Шиго. Я этого не делал. Я не собираюсь дурить тебе голову. — То есть, не ты их всех убил? — Я убил. Но только лишь потому, что они хотели убить меня, а я не мог им этого позволить.       Шиго смотрела на него, не отрывая взгляда, и Ренджи догадывался, что она думает: «Лгун. Прохвост. Психопат. Убийца». Но он ошибся, потому что охотница, смяв окурок в пепельнице, пригубила сакэ, положила руки на стол и сказала следующее: — Слушай, Ренджи. Не скажу, что я всегда старалась уважать твое личное пространство, но то, что происходит прямо сейчас, уж прости, ни в какие ворота не лезет. Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, ты обязан мне все рассказать. Так мне легче будет понимать, что делать. Даю слово, что выслушаю до конца и постараюсь не осуждать. Только без увёрток, полуправды и без вранья, как это с тобой обычно бывает. — Шиго, тебе и не нужно знать всего. — раздается через какое-то очень неопределенное время его голос. — Брось, — говорит Шиго с раздражением. — Послушай, прости, но правда. Ты не можешь просто взять и сказать, что мне не нужно чего-то знать после того, как ты пришел ко мне за помощью, и я, рискуя всем, согласилась пойти с тобой. Тебя изгнали из стада за то, что ты нарушил один из самых неприкосновенных законов хантеров — ты убил своих, и если тебя поймают, и все от Ассоциации до обывателей, когда Ботобай поведет тебя на казнь, с удовольствием будут наблюдать за твоими предсмертными муками. — Шиго поглядела на него снизу вверх. — До тебя что, не доходит, почему я сижу тут и говорю с тобой? — Потому что тебе нужно попасть на Чёрный кит? —…. — Э-э-э… Ну-у-у, — Шиго замялась. Ренджи вскинул бровь, мол, разве не так? — Вообще-то да, но не только в этом дело. Ты же пришел ко мне, а не к Морау или Нов. — Они охотятся на муравьев-химер вместе с председателем. К тому же, я решил, что с тобой договориться будет проще, ведь ты так и не оставила свои грёзы о том, как пробираться на Континент. Кстати, за чем ты там собиралась охотиться? Помню, за каким-то цветком. — Алхимическим цветком Металлион, неуч. — поправила Шиго, оскорбившись, словно рыцарь Персиваль, услышавший, как о Святом Граале говорят с пренебрежением. — Эх, Ренджи! Если ты думаешь, что только по этой причине ты выбрал меня, значит за столько лет нашей дружбы ты так ни хрена не понял. Признайся, ты мне всегда больше всех доверял, я права? — Возможно, — ответил Ренджи, не отрывая глаз от миски с карааге, от которой попахивало тухлятиной — извечная привычка молчать и пялиться куда-то в ответ на эмоционально-заряженные вопросы. — Может быть, и права. — Ещё бы я не права! Я знаю, что до тебя не дойдет, но ты послушай, что я скажу. Будь дело только в Чёрном ките, то я бы уж придумала, как вкатить тебе яд, который развязывает язык и узнать всё, что мне нужно о Бейонде и о том, где Какин прячет Кита. — И ты бы не побоялась бы это сделать, зная, что я могу тебя убить? — Ты бы меня не убил. — Откуда уверенность? — Потому что раз ты пришел ко мне, то тебе позарез нужна помощь. Я все-таки кое-что знаю о тебе, Ренджи. Ты никогда не попросишь её, пока не прижмет. Я дам тебе шанс сказать мне всё как есть, и я тебя слушаю. — Этого не объяснить в двух словах… — Мы никуда и не торопимся. Объясняй, просто или сложно, как хочешь. — сказала Шиго, наводя на него прицел тёмно-бордовых глаз. — С самого начала.       Он прокашлялся, хотел прочистить горло, но поперхнулся и зашелся в ещё более сильном кашле. Шиго постучала его по спине, после чего, когда приступ прекратился, Ренджи потянулся к пачке сигарет на краю. — Ты помнишь, чем закончилась гражданская война между Сорьюсокэ и Одори?        Шиго замешкалась, очевидно, не ожидая услышать о Сорьюсокэ и Одори, но быстро оправилась. — Кажется, мирным договором. А что? — Инициатором этого договора был Какин. На публику они взяли на себя роль «миротворцев», но на деле ни о какой международной дипломатии и речи не было. Они заключили стратегическое соглашение с этими странами, предложив им закончить войну на определенных условиях. Изначально Сорьюсокэ и Одори воевали из-за исторической территории Хинган, которая после развала Империи Очима по распоряжению Альянса «Большой Пятерки» досталась сорью, что привело правительство Одори в бешенство, и с этого началась война. Какин пообещал Одори, что добьются от сорью её присоединения к кинья, но взамен они должны согласиться на капитуляцию и мирное соглашение. В Одори полно нефти, и если не знать истинного замысла Какина, то можно было решить, что они нацелились на нее. На самом деле Какин не интересовал Одори. Они влезли в конфликт, потому что им нужен был иридий для Чёрного кита. При строительстве корабля инженеры Какина использовали особый сплав металлов с иридием, чтобы Чёрный кит был способен выдержать длительное путешествие на неизвестный континент с непредсказуемыми погодными условиями и не угробить двести тысяч пассажиров. Этот сплав прочнее алмаза, и такого количества иридия, которое необходимо для того, чтобы построить корабли, нет нигде, кроме Сорьюсокэ — эта страна буквально стоит на его залежах. Естественно, сорью ни за что бы не отдали землю Одори за просто так, и тогда Какин сделал им щедрое предложение — доход от алмазных шахт в Нурарихён. — В смысле? Как это вообще им пришло в голову? Шахты в Нурарихён принадлежат Федерации Очима. Они почти век выплачивают с помощью нее свои репарации пострадавшим после развала странам. Какин не мог просто взять, придти и сказать: «Это наше». — Нет, но организовать государственной переворот и теракт, который отвёл бы от него внимание общественности вполне сумел. В Нурарихен в то время пост главы правительства занимал военный диктатор Мацуи Катаяма. Тот еще скользкий тип, но ему удавалось удерживать в своих руках власть почти десять лет, пока кто-то не нарыл на него и его ближайшее окружение тонну грязи, и опубликовал разоблачение. Халатность, хищение государственных средств, злоупотребление полномочиями, участие в коррупции… Все это было опубликовано анонимно, но в итоге информация подтвердилась, и Катаяма был вынужден уйти в отставку. Вместо него пост занял Гернардт, политический назначенец из Какина. У Какина издавна существует практика засылать своих людей в правительства разных стран, чтобы влиять на политику изнутри, и Нурарихен не стал исключением. Об этом знают единицы, но, должен сказать, не только Какин этим занимается. Гернардт объявил, что в республике катастрофический кризис, экономика на грани коллапса, люди голодают, а теракт их и вовсе погубил. Со времен развала Очима находится в суверенном дефолте, и была способна выплачивать репарации только благодаря шахтам, и у них возникла проблема — им нужно восстановить шахты, чтобы продолжать выплаты, а денег на это нет. И тут Какин пришел к ним на помощь, предложив стать монополистом в ближайшие десять лет в обмен на финансовую помощь. И те согласились. По факту, Нурарихен стал мандатом Какина, и продолжает быть им до сих пор. — А что с теми странами, которым выплачивали репарации? Не только же Какин их получал. Их же не меньше дюжины. — Какин сделал им предложение — они дают им право на монополию над шахтой взамен территорий на новом континенте после их освоения. Они наобещали им, что те получат с них тонны богатств, пищевые ресурсы и полезные ископаемые. Они им, разумеется, не поверили на слово, и потребовали доказательства. Ассоциация Хантеров при содействии «Большой Пятерки» запретила пересекать границы мира из-за угроз, с которыми человечество не способно справиться, поэтому о тех землях не было известно никому, кроме… — Токкоу, — напряженно закончила Шиго. Голос её изменился. — Ты сказал, что встретил Бейонда в Гравасе, на юге, откуда до него рукой подать. — Научно-исследовательский институт Токкоу был основан ещё в те времена, когда Ассоциация хантеров только зарождалась, около трёхсот лет назад. Тогда вылазки на Темный континент организовались регулярно, и нужны были люди, которые бы занимались сбором сведений о неизведанных землях, их анализом и подготовкой кадров для предполагаемых экспедиций. — Да, и… — Подожди, — со странной расстановкой говорит Шиго. Она медленно откидывается на стул. — Подожди… Дай-ка мне подумать. Если ты говоришь, что Бейонд почти десять лет назад был в Токкоу, то, получается… — Шиго… — Я сказала, подожди, — с нажимом повторяет охотница. — Это значит, что Вайман все это время знал о том, что Какин готовит путешествие на Тёмный континент? — Я не знаю, но это не исключено. — сказал Ренджи. Шиго молчала, глядя куда-то за его плечо. Он её не торопил. Ей нужно было время как-то переварить вероятность того, что все это время Вайман водил её за нос, говоря о том, что экспедиции на Темный континент никогда не будут одобрены, в то время, как готовилась самая масштабная в истории человечества. — А Ассоциация? Председатель Нетеро? Зодиаки? — Только Паристон и несколько его сподручных хантеров были в курсе и помогали Бейонду с его планом. — Сколько? — Без понятия. Но до того, как я перебил шестьдесят из них в Серенгети, вероятно, около сотни. Может, и больше. — Ассоциация хантеров предпримет все возможные меры, чтобы остановить Какин. Именно они инициировали конвенцию. Наши хантеры охраняют точки отправления к границам врат, которые разделяют наш мир и то, что находится за его пределами, в том числе и в Отовасан Дзудэра… — Шиго осеклась. — И те хантеры тоже заодно с Паристоном? — О, ты удивлена? — Ренджи криво усмехнулся. — Поверь, это лишь вершина Эвереста. — Так… Так, так, так. — Шиго провела ладонью по лицу. — А что… Ты. Ты, Ренджи. Что все это время делал ты? Где ты был? — Как по-твоему, Шиго, раз мне столько известно о Паристоне, Бейонде и о намерениях Какина, меня хотели убить? — Ты что… Нет. Ты… Ты просто все эти годы где-то прятался?! — Все намного сложнее, чем тебе кажется… — Я в курсе, ты уже сказал, что все сложно. — огрызнулась охотница. — А что с теми террористами? Получается, это наёмники? — И да, и нет. Они были военными в армии Какина, служили в составе военно-морской пехоты в спецподразделении. Выполняли неофициальные приказы военачальников, в основном выслеживание и ликвидация особо важных целей. Им приказали напасть на шахты и создать видимость того, что был совершен теракт, а через год их «посадят» в Гарону. Вместо этих ублюдков за решетку бросили левых людей под их именами. Им же обеспечили фальшивые документы, гражданство, и жирную компенсацию за отставку, чтобы они могли жрать, спать и срать до конца своих дней, как богачи. — И ты их нашел?        Молчание. Тяжелое и густое. Шиго увидела, как лицо Ренджи застыло, челюсти крепко сжались, а взгляд его был отведен в сторону. У него стал очень мрачный, неприступный вид, и она осознала, что они приступили к самой сложной части разговора. — Не я. — В смысле? — не поняла Шиго. — Но они… мертвы? Да ведь? — Мертвы. Их убили в течение двух последних лет. Точечно. Одного за другими. Под безумными пытками. Последнего, Рёко Масуда, в Баменди. Он жил в Бенционе под именем Ратнам Суга. Год назад он пропал из дома, и жена объявила его в розыск. Спустя несколько дней полиция нашла его с раздробленным черепом, мозгами в кашу, а в них дюжина гильз от «Смит-Вессон 19». Пистолета, из которого убили Нацуки выстрелом в голову.        С Масуда все и началось. Ренджи, наверное, никогда не забудет, как пришел домой к его жене, и как та, услышав имя мужа, начала безудержно рыдать — её крики ярости и безумной скорби затмили собой всё. Он хотел узнать от Масуда, где все остальные наёмники, и потом его убить, а оказалось, что он был последним — все остальные к тому времени уже гнили в земле. По воле её рук. Рика отомстила каждому, оставив главаря на закуску, раздробив ему череп и ссыпав в то, что осталось от мозгов, гильзы от пуль, как пригоршню земли в могилу. За ними — тех, кто посадил в Гарону подставных, начальника тюрьмы и тех, кто продал Какину шахты вместе с Касане и его жителями. Они все передохли, как будто по ним прошелся мор.        После того, как он произнес последнюю фразу, глаза Шиго сначала сузились в недоумении, но потом, когда понимание дошло до неё в полной мере, они удивленно расширились. Охотница поставила локти на стол и запустила руки в спутанные в колтуны грязных волос. — Ох, срань Господня… О нет. О-о, черт. Так, так… Это, получается, её рук дело, да?        Ренджи не отвечает. Но Шиго и без того понимает, каков ответ. — У меня слов нет. — Что? — Ну не знаю. Я подумала, тебе должно быть жутко погано — ты же бросил племянницу и свалил тогда с обещанием, что найдешь всех, кто был причастен к смерти вашей семьи. А в итоге она взяла дело в свои руки, нашла всех и зарезала, проявив себя как виртуоз мщения. Даже вслух произносить как-то не по себе... Какой ты после этого охотник за головами?        Горечь подступила комом к горлу. — Я больше не охотник за головами. — М, точно, тебя же лицензии лишили. — соглашается Шиго, но в её устах это звучит так, будто она поддержала какую-то шутку. — Погоди-ка, тебе что, все равно? Ты, вроде как, раньше только и жил одними убийствами. — Мне это больше не нужно. — слышит Шиго глухой ответ.        Охотница положила подбородок на сцепленные пальцы и какое-то время просто смотрела на него. — Знаешь, мы с Нов как-то обсуждали тебя. Где-то в канун Рождества. Тебя вспоминали, гадали, куда ты пропал, не мог ли ты свести счёты с жизнью, то, сё… Нов говорил, они с Морау никак не могли взять в толку, что же тебя подтолкнуло найти свое призвание в том, чтобы быть головорезом. Дело не в деньгах и не в том, что тебе нравилось, я права? Ты просто делал то, что у тебя получалось, и так ты нашёл свое место в мире. — вместо ответа он протянул руку к чашке и опрокинул в себя сакэ. — Председатель Нетеро всегда говорил, что сила — это одиночество. Ты ведь этого хотел, да? Преодолеть грань, и превратиться в ничто, которое не пугает даже одиночество? И что, теперь ты понял, что это невозможно? Тебе всю жизнь никто был не нужен, а тут — на тебе, проснулся, захотел, чтобы кто-то был рядом. — Шиго усмехнулась, но это был какой-то нехороший смешок, словно хозяин, его отпустивший, предрекал мрачное будущее. — Интересно было бы послушать, как ты пришел к прозрению… Значит, много об этом думал? — Постоянно. — Ха-ха-ха! Ну и ну! Ты хоть стал на человека похож! Ренджи больше не Ренджи! — охотница скрестила руки под грудью. — Ну, друг мой, поздно ты спохватился. Детство ушло, как в море корабли. Теперь твоя племянница взрослая, и ты со своим пробудившимся родительским инстинктом ей не нужен. Будь я на её месте, то предпочла бы не знать, что ты жив, и где-то бродишь по свету. — Знаю. Я во всём виноват.       Охотница взглянула на него, ни в малейшей мере не смягчившись. — Это что, самобичевание? Ради Бога, Ренджи! Только передо мной не надо этого: «Ай-ай-ай, я виноват, как я виноват!» — сказала Шиго, прицокивая языком и по-дурацки закатывая глаза, как делала ещё в старые времена. — Я догадываюсь, что ты настрочил в том письме: — лизнув палец, Шиго делает вид, что берет лист бумаги, склоняется над столом и «пишет», нарочито медленным, издевательским тоном озвучивая: — «Дорогая Рика, я знаю, что ты меня никогда не простишь, и будешь права, потому что я ссыкливый подонок, который не захотел тебя растить после того, как твоя мать и братья умерли. Спустя десять лет я передумал и решил, что ты заслуживаешь лучшего, поэтому давай мы с тобой будем семьей, и остаток жизни я проведу в попытках искупить вину перед тобой. Я изгадил тебе жизнь, но надеюсь, ты сможешь забыть все обиды и простить меня. Постскриптум: я не знал, что Сейширо был боссом якудза, прости, мой косяк». — А ты все такая же, — цедит Ренджи. Шиго знала о его недостатках и слабостях лучше, чем он себе думал. — Кто? Сука? — Шиго ухмыляется, словно подчеркивая, что все его слова — тьфу, пустой трёп, не стоят и гроша. Это взбесило его ещё больше. — Я знаю. Ты как собираешься искупить вину? — Для начала собираюсь разыскать Рику и вернуть домой. — А потом? — Я дам ей все, что потребуется. — Ренджи, неужто ты думаешь, будто она поверит, что ты, спустя столько лет, вернувшись из небытия, мечтаешь провести всю свою оставшуюся жизнь в заботах о ней? А ты что? Ждешь, что она захочет играть с тобой в семью? Вместе жить, есть яичницу с тостами на завтрак и ходить в кино по выходным? Да ты, блин, рехнулся. Я скорее поверю в то, что ей хочется, чтобы тебя трахнули в зад в тюрьме, в которой ты будешь ждать смертного приговора. — Он не ответил, уставившись на липкое пятно на краю стола в виде идеального круга. Внутри все закипало, но он знал, что не имел право на эти эмоции. — А ведь её будущее могло бы сложиться по-другому. — Шиго плеснула ему порцию рисовой водки и сунула в руки. — Выпей. Блин, меня уже тошнит…        Ренджи взял стакан. Скрестив руки под грудью, Шиго, задрав подбородок, продолжала свысока сверлить его взглядом с недоверием, будто решала что-то про себя на его счёт, и видит, как у него напряглась челюсть. — Я совершил ошибку. — Это точно. Ты мудак. — Я в курсе. — Нет, Ренджи. На что ты надеешься? Надеешься, что все образуется? Ха! Размечтался. — Своё мнение оставь при себе. — Не нравится, что ты мудак? Ну, прости, что ты не рад смотреть в зеркало и видеть там себя! А тебе надо приземлиться с небес на землю. — Я знаю, что мне придется заслужить её доверие… — Нет, не знаешь. — Шиго цокает и качает головой. — Ты не можешь просто взять и заявится на порог к своей племяннице, которую в восемь лет оставил какому-то психопату, и сказать, что решил всё исправить. Лучше бы ты её в приюте бросил, ей-богу. — Давай ты не будешь мне указывать, что мне делать? Я взял тебя с собой не для этого. — вскипает Ренджи. — Взял меня с собой? Я никуда с тобой не напрашивалась — ты попросил об одолжении, и я согласилась. — поправила его охотница с едкой усмешкой. Он думал, отхлестав его словами, Шиго успокоится, но не тут-то было: — С чего ты вообще уверен, что она захочет тебя слушать? Вот я бы на её месте… — Заткнись уже на хер! — взорвался он. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, так что закрой свой рот, поняла?! Меня уже достало все это выслушивать. Ты кто, мать твою, такая, чтобы сидеть и судить меня?! Это риторический вопрос, Шиго, — предупредил он, когда охотница открыла рот, чтобы забросить очередную словесную гранату. — Хватит. Помолчи уже.        Минуту они сидели в молчании. Шиго молча сопела носом, глядя на него. — И какая она? — проведя пальцем по ободку тарелки, охотница слизнула с подушечки соус. — Племянница твоя. — Не знаю. — Не сейчас. Понятно, что не знаешь. — цыкает Шиго. — Какой была в детстве?        В детстве… Что он знал о Рике? В последние годы к сестре он приезжал редко, но они отправляли друг другу письма, в которых Реви по большей части писала о детях — во всех подробностях, на несколько листов, и если он что-то знал о Рике, то из них. Об Ишиде сестра отзывалась с большой гордостью — старший сын помогает семье, работает, мастер на все руки, ещё подросток, но ведет себя, как настоящий мужчина, желающий доказать, что может лучше исполнять долг, чем его беспутный родитель. Нацуки же никогда не давал Реви вздохнуть спокойно; этот пацан вечно влипал в какие-то истории, то устраивая драки с одноклассниками, то розыгрыши в школе, то ссорился с Ишидой, то где-то его укусила змея, то на старой ферме со своими дружками стреляли из пневматики, то курил втихаря.       Рика же была тихим, застенчивым ребенком, в отличие от своего резвого, уверенного в себе, зубастого брата, которому всё было ни по чем. Он ни вспомнит ни одного случая, когда бы она приставала бы к нему с просьбой поиграть или требовала к себе внимание, в то время как Ишида с Нацуки в том же возрасте выкручивали ему кишки, заставляя играть с ними в карты, «Уно» или карута. Он знал все о Нацуки, потому что тот считал своим долгом сообщить ему о том, что теперь его любимый цвет не желтый, а зеленый, а Зоро всё-таки круче, чем Кенпачи Зараки. Но о ней он не знал ровным счётом ничего: любимый цвет, любимую еду, книгу, животное, кто ее любимый персонажем в мультфильме. Бывало, он замечал, как девчонка мнется, отираясь у двери и поглядывая на него, все никак не решаясь подойти, но едва сталкивалась с его взглядом, как краснела и отползала к себе в комнату, словно моллюск в раковину. Он растил младшую сестру чуть ли не с младенчества и вроде понимал, как обращаться с детьми. Но не с Рикой. — …ладно, не хочешь — не говори, — услышал он голос Шиго, доносившийся до нее, как из-под толщи воды. Потом у него перед лицом щелкнули пальцами. — Что? — Господи, да очнись ты. — буркнула Шиго. — И с тех пор, как Паристон повесил на тебя трупы охотников, ты все это время искал ее? — Искал, — хмуро подтвердил он. — Но ничего не нашел. Черт возьми… Никаких сведений, в том числе никаких упоминаний о связи со мной. Даже на Сайте Хантеров ничего, кроме резюме. Если Ассоциация на неё вышла, то с подачи Бинса или Паристона. — У них с Розе уже наверняка состоялась увлекательная беседа. — сказала Шиго, перехватила его вопросительный взгляд. — Когда он пришел ко мне домой расспрашивать о тебе, то сказал, что они с твоей племянницей должны встретиться со дня на день. Молись, Ренджи, чтобы никто не пронюхал про неё. Представляешь, что будет, если весь свет о ней узнает? Журналисты ей проходу не дадут. Вцепятся в горло, как гиены, и будут пить кровь, пока не получат сенсацию у родственницы самого страшного убийцы века. — Шиго ухмыльнулась, обнажая зубы. — Ты её видел? Знаешь, как она сейчас выглядит?       Ренджи вытащил из кармана перемятый, замусоленный лист — распечатку с Сайта Хантеров — и протянул ей.        Шиго взяла его в руки. Длинные, свободно спадающие на плечи волосы с прямой чёлкой-шторкой, подчеркивали юность, но не невинность — невинностью в ней не пахло и в помине. Серые радужки её глаз окольцованы черными кругами, словно у ясноглазого хищника посреди пустынной равнины. Было в них нечто завораживающе, но в то же время и что-то зловещее: казалось, что она следит за тобой, как со старинного портрета в доме с привидениями, и даже поводит глазами слева направо. — Чёрт. — Шиго подняла листок перед собой, перевела взгляд на него, потом снова на распечатку. — Глаза у вас один в один. Аж жуть берет. А шрам откуда? Не знаешь? — Нет. — отобрав листок. — Ну, скажу тебе, друг мой, это больше не та милая малышка, которую ты знал. — О чем ты? — Я же сказала — глаза в один в один как у тебя. Не как сейчас, а те, что были десять лет назад. — Какие? — Да никакие. Никакие они, Ренджи. Ты с этими глазами и людей потрошил, и со мной прибухивал.        Шиго вскинула взгляд, и увидела, что Ренджи, пялясь на фотографию, её не слушал. — Такая красивая… — его губы зашевелились, он что-то пробормотал на кёцуго. — Похожа на мать. — Да? — Шиго вырвала у него листок, повернула себе и хмыкнула. — А по-моему на тебя. Если б не знала, что вы родственники, клянусь, все равно бы так подумала. Она знала, что ты наёмник? — Смеешься? Нет. — он оскалился. — Но я уверен, что эта сучья тварь с самого начала вливала ей в уши, что я убийца, изверг и тот ещё выродок.       Как только Ренджи озвучил это вслух, он вдруг подумал о том, а не могла ли Рика в детстве о чем-то догадываться. Нет, скорее всего. Нацуки точно не знал — он никогда не обладал особым даром чувствовать ложь. Когда ему говорили, что он у него отменное чувство юмора или есть все задатки для того, чтобы стать великим хантером, то в его понимании это была не лесть, а непреложный факт. Услышав, что его дядя занимается поисками пропавших людей (что, однако, отчасти было правдиво: некоторые из его жертв, когда осознавали, что смерть дышит им в спину, действительно «пропадали», надеясь, что им удастся спрятаться и затаиться), Нацуки запросто в это поверил, ни разу не поинтересовавшись, для чего ему нужна катана. Да, он лгал им — видит Бог, разве он мог поступить иначе? Но Ренджи точно мог сказать, кто не верил ему слову — Ишида.        Он начал подозревать это с тех пор, как тому стукнуло лет четырнадцать, и с тех пор, когда он приезжал домой, когда Нацуки требовал от него подробного отчета обо всех его хантеровских миссиях, Ишида в это время сидел, храня молчание, и мог сказать лишь нечто вроде: — Так увлекательно. Должно быть, ты просто счастлив быть хантером.       Ишида часто произносил такие двусмысленные фразы тихим голосом, бывало, таким тихим, что он и не был уверен, что расслышал их верно. А когда переспрашивал: «Что ты сказал?» — старший племянник отводил глаза в сторону, будто ему вдруг расхотелось смотреть на него, и отвечал: «Нет, ничего», делая вид, что все как обычно. С того времени он закрылся от него — серьезному, не по-годам взрослому Ишиде это отлично удавалось, и со временем его мастерство росло.        Всё прояснилось в тот день, когда он возил племянников в парк аттракционов в Денсапар, когда вечером, после ужина, он сидел на веранде. Дверь настежь открыта. Через москитную сетку в гостиную просачивался сквозняк. Солнце почти зашло и тени гребня и юкки, и скал тянулись далеко по пойменной равнине внизу. Какое-то время он сидел, глядя на расстилающуюся перед ним песчаную равнину. Далеко на юге — голые горы Серенгети. Извивы засохшего русла реки «западу — выжженная приграничная земля цвета терракоты, заросшая канделильей и колючей акацией. Он сухо сплюнул, вытер рот рукавом и снова взялся за тряпку. Воздух, который он выдыхал с сигаретным дымом, прежде чем раствориться, долго стоял столбом.       Он услышал, как кто-то толкнул коленом сетку и вышел на террасу, после чего неуверенно позвал его. — Дядя Ренджи. Убрав сигарету, Ренджи посмотрел на неё. Рика стояла босиком на половицах, дергая пуговицу застиранной пижамы из голубого ситца с рисунком облаков-барашков, «плывущих» по рубашке и штанах. Как всегда, девочку было трудно заметить, даже зная, что она здесь — она была мелкой, а в этой вылинявшей тряпке выглядела, как недоношенный котёнок в помёте. — Я… — с трудом подбирая слова, выдавила, убрав лезущую в глаза челку. — Э-э… Дядя Ренджи, извини, что отвлекла, я тут спросить хотела… Сыграешь со мной в го? Ну, то есть, если ты, конечно, захочешь. Если не хочешь в го, то можем во что-нибудь другое. У нас с Нацуки много игр. Можно в «Монополию», например. Он глядел на неё долгий миг. Рика перестала терзать пуговицу, прикусила губу, и сцепила руки в замок перед собой. — Не сегодня. — он отвернулся. — Иди в дом, Рика.        Спустя несколько секунд чуть слышно скрипит сетка, и Рика, пробормотав что-то невнятное, что-то вроде «Какскажешь», ушла.       Ишида, который в это время спускался по лестнице с верхнего этажа, увидел, как сестра возвращается в дом с террасы, насупив брови и кусая губы. — Рика?       Рика вздрогнула, и вид у неё сделался чуть ли не виноватым, будто нечаянно свалила что-то на пол и разбила. — Что-то случилось, котёнок? — спросил он, подходя к сестре, и небрежно взъерошил ей волосы, ещё сырые и пахнущие после душа детским шампунем с запахом ирисок. — Все в порядке? — Мхм, — промычала Рика, едва взглянув на него, погруженная, очевидно, свои мысли. — Ренджи там? — Ишида кивнул на террасу, — О чем с ним болтали? — Мы не… Ай, ни о чем. — ответила сестра после заминки на редкость невыразительным голосом. — Дядя Ренджи занят, ани. Ему не до меня. — В смысле? — Ишида опустился перед ней на корточки. — Он сказал, что ему не до тебя?        Рика, услышав, что голос старшего брата изменился, став ниже, жестче, прекратила терзать пуговицу, посмотрела ему в лицо, но сразу отвела взгляд в сторону. — Ну, как бы… Эм… Нет, не то чтобы он прямо так и сказал, но… Я села за го и решила узнать, не хочет ли он сыграть со мной, но я не вовремя пришла — он сейчас полирует свою катану или вроде того, что-то с ней делает, и я ушла, чтобы его не отвлекать. В общем, занят он. — торопливо пояснила Рика, и бочком задвигалась в сторону кухни, и Ишида понял, что той не слишком хотелось обсуждать с ним, что дядя её отшил. — Можно мне взять мороженое? — Конечно, но положи в тарелку, а не ешь из банки, как твой братец-балбес. — Нацу говорит, что из банки вкуснее. — Ещё Нацу говорит, что овощи есть не надо. — Потому что люди по своей природе хищники и им нужно мясо. Для того, чтобы росли мышцы и все такое. — Ага, а ты их у него видела?       Рика захихикала — от смеха на её щеках появились ямочки. У неё была чистая кожа, безупречная, как у младенца; пройдет несколько лет, гормоны заработают, возвещая приход переходного возраста, и на ней появится россыпь подростковых угрей, как у Нацуки. С другой стороны, тот объедался сладким, редко мыл руки после улицы и ковырял ими прыщи. Чистоплотностью младший брат не отличался. Сестра же любила купаться и с большим удовольствием плескалась в ванной, но время от времени и ей приходилось напоминать помыть руки и почистить зубы перед сном. — Мне точно надо есть больше мяса. У меня мышц вообще нет. Гляди, — закатав рукав пижамы, Рика согнула в локте и напрягла тонкую, как веточка, руку, продемонстрировав худосочный бицепс размером с абрикос. — Я такая слабачка. На физкультуре я вечно среди отстающих. Не могу отжаться даже десять раз, потому что руки начинают жутко гореть, и на волейболе меня выбирают самой последней. А про канат я вообще лучше промолчу. Стыдоба такая… А ты вот наверняка в детстве ел тонкацу каждый день. — сестра окинула его взглядом и потыкала пальцем в плечо. — Это все из-за мяса. — Не из-за мяса, а из-за того, что я целыми днями машу киркой на шахте. — усмехнулся Ишида. — Хочу быть как ты. — Тебе необязательно быть сильной, котёнок. Сильными в доме должны быть мужчины, потому что они защитники. У вас с мамой есть я и Нацуки. — И дядя Ренджи. — И… Хм. И дядя Ренджи. — Ей показалось, старший брат произнес это как будто бы нехотя. — Нацуки говорит, что я должна уметь постоять за себя. Мол, если меня кто-то будет обижать, то нельзя бояться дать ему в глаз. — Господи, Рика… Слушай, меньше слушай своего братца, а? Он иногда сам не понимает, что несет.       Ишида иногда задумывался, каково ей жилось с семьей вроде их. Отсутствующая мать, которая с утра до ночи ишачила на работах, один старший брат бросил школу, другой, беззаботный и легкомысленный подросток, большую часть времени валяет дурака и мечтает о том, чтобы стать хантером. Нацуки страстно желал доказать, что с ним стоит считаться и уважать его, а не держать за деревенского шалопая, но Ишида в этом был незаинтересован. На него легло бремя главы семьи и кормильца, после того как их никчёмный папаша свинтил в неизвестном направлении, дав о себе знать спустя год документами на развод.        Рика ушла на кухню. Ишида повернулся в сторону гостиной, где висела атмосфера угрюмости и демонстративного недовольства — из-за Нацуки, который пропустил шоу в дельфинарии, ещё и не получил компенсацию за моральные страдания. Этот парень пошел в их отца умением не просто молчать, а заполнять все пространство настроением по своему выбору. Теперь он развалился на диване и, надув щеки, играл в приставку. Тем временем, забравшись с ногами на стул, их сестра, расставляя на гобане чёрные и белые камни, разыгрывала сама с собой партию из «Правила и основы стратегии го», которую пристально изучала, наморщив лоб.        Ишида вышел на террасу. Ренджи сидел на верхней ступеньке, держа на коленях катану, и полировал лезвие наждачкой. Закурив, он затянулся, выпустил сигаретный дым уголком рта и какое-то время наблюдал за ним, прислонившись плечом к стропиле. Дядя знал о том, что он стоит за его спиной, но не обернулся и не сказал ни слова, и Ишида был ему отчасти благодарен, потому что ему нужно было время собраться с мыслями. — И давно ты куришь? — Не очень давно. — На шахте, что ли, научили? — Ну да. — выпустив облако дыма в воздух, Ишида задумчиво посмотрел на окурок. — На самом деле, я сам захотел попробовать, и попросил сигарету у одного сменщиков. И знаешь что? Оно того не стоило. На вкус редкостная дрянь, но все равно умудрился втянуться. Это было год назад. Меня по-прежнему подташнивает после каждой сигареты, и я каждый день думаю о том, чтобы бросить курить, но не бросаю. Видимо, так и зарабатывают дурные привычки. — сказал он. — Будешь читать мне нотации? Знаю, мать бы хотела именно этого. — Обойдусь без нотаций, малой.       Если бы он сказал племяннику, что свою первую сигарету тоже нашел мерзкой на вкус, он бы воспринял это как очередную лапшу, которую взрослые вешают на детские уши. Нельзя винить ребенка в том, что он взрослеет. — Ты ещё хочешь стать архитектором? — нарушил царящее молчание Ренджи, по-прежнему не поворачивая головы. Рукава его хадаги были закатаны до локтей, чтобы не мешались. Сильные руки — за их неторопливыми, едва ли не медитативными движениями Ишида следил, не отрываясь. Глухой, шершавый звук от наждачки по гладкой стали напоминал хруст опилок. Он полировал катану без малейших усилий, почти гладя лезвие наждачкой, чтобы не оставить на ней царапин. Рядом валялась замшевая тряпка, которой предстояло довести его до зеркального блеска. — Не знаю, — признался Ишида. — Не знаешь? — У меня пока нет привилегии думать о том, чего я хочу. — подойдя к лестнице, он сел рядом, свесив ногу в песок. — Но если вдруг появиться, мне нужно будет вернуться в школу, а я не хочу туда возвращаться. — Почему? — Недавно я понял, что в школе учат, как делать правильно то, как делать правильно это, но не учат последствиям неправильных действий. Приходится сталкиваться с ними на собственных ошибках, и самим учиться, как их разгребать. Или спрашивать совета у взрослых. — Ты хочешь что-то у меня спросить?        У Ишиды скривился рот, и Ренджи услышал, как тот, отпустив едкий смешок, сказал: — Ну нет, дядя. Я точно разберусь без твоих советов.        Ренджи впервые за разговор посмотрел на племянника, и как только повернул голову, то натолкнулся на взгляд его тёмно-карих глаз. Ишида глядел на него, как на незнакомца, с некоторой неприветливой отстраненностью, будто не зная, кто он такой, но уже определив к нему свое отношение, и оно было отнюдь недоброжелательным. Он уже видел этот взгляд, и поначалу не обращал внимание, но в последнее время замечал все чаще. — На самом деле, — сказал Ишида — и замолк на каких-то несколько секунд, пока сминал в жестяной банке окурок, после чего обернулся и посмотрел через плечо на дверь. — Я пришел кое-то тебе сказать. Я давно хотел с тобой поговорить... Знаешь, я долго размышлял о том, как начать этот разговор и как мне следует себя с тобой вести, но потом понял, что нам, в общем-то, и нечего обсуждать. На самом деле, я даже не особо хочу, чтобы ты отвечал — ты меня выслушай, и если уж тебе будет, что сказать, то ты прежде подумай, надо ли это говорить или нет.        Наклонившись вперёд, Ишида уперся локтями в колени и скрестил пальцы в замок. — Когда отец ушел от нас, на следующий день мама обнаружила, что он забрал с собой все деньги, которые она несколько лет откладывала на черный день. В заначке было где-то семьдесят или восемьдесят тысяч дзени. Мама решила копить деньги после того, как Нацуки в шесть лет залез на водонапорную башню, свалился в пустой бак и сломал себе руку. Рука не просто сломалась — кость разлетелась на куски. Мама была беременна, не помню, на каком месяце, пятом или шестом, вроде, а отец искал работу в своей манере — поищет месяц-другой и забросит на полгода, потому что ничего «достойного» найти не может. Нацуки увезли в больницу в Берендре, и ему сделали операцию. Перелом был сложный, и за него взялся только какой-то крутой детский хирург-травматолог, чуть ли не единственный, который делает такие операции в городе. Слава богу, все обошлось. Когда мы навестили Нацу в палате и потом подошли в регистратуру, маме отдали счёт за больничные услуги. Посмотрев в него, она не сказала ни слова. Потом мы приехали домой, и мама попросила меня пойти к себе в комнату, делать уроки. Отца не было дома. Я поднялся наверх и услышал, как она плачет, потому что у нас не было денег. На следующий день он сказал ей обратиться к тебе за помощью, но она ответила, мол, что это наше дело, и тебя не нужно вмешивать. Спустя месяц Нацу выписали, и они оплатили счёт. Я думал, что они взяли кредит, потому что мама вышла на работу через месяц после того, как родила. Было ещё несколько случаев, когда нам срочно нужны были деньги, и каждый раз мама отказывалась брать их у тебя, и справлялась сама. Тогда, когда мы обнаружили пропажу заначки, я спросил у мамы, почему мы не можем попросить тебя о помощи, ведь ты наш дядя, и ты хантер, и все знают, что хантеры богатые. Но она снова сказала, что этого не будет. — Ишида замолчал. — Я всё не мог понять, почему мама всячески дистанцирует тебя от наших проблем, и гадал, в чем дело — то ли стесняется просить, то ли гордая… Но, как оказалось, ни то, ни другое. Вся причина была в том, откуда ты берешь эти деньги. Вернее сказать, благодаря чьей крови они попадают к тебе в карман.       Он этого не ожидал. Нет, это было совсем неожиданно. Замолчав, Ишида придвинулся к нему так близко, что он слышал его дыхание. Презрение в его голосе обжигало слух, как кислота. — Поклянись, что Нацуки и Рика никогда не узнают, что ты наёмник. Они не должны жить, зная о том, что тот, кого они боготворят, занимается заказными убийствами… Чёрт побери, мне и самому до сих пор не верится, что это правда! Мы тебе сильно не нужны, так что просто поклянись, и мы обо всём забудем. — Кто сказал, что не нужны?        Ишида хохотнул лающим смехом. — Дядя, да ты и себе не нужен. Ты сам по себе, и мы сами по себе. Ты не волнуйся, я сам о них позабочусь. — сказал Ишида, умудрившись превратить презрительный тон в участливый. — И вот ещё что. Нацуки хочет стать хантером — пусть. Пусть делает, что хочет. Но ты участвовать в этом не будешь. Лучше пускай Нацуки меня возненавидит, но я лучше скажу ему о том, кто ты, чем позволю ему стать твоим учеником. Ни за что. Я этого не допущу. Мы воображали тебя таким талантливым, таким сильным, а на самом деле… Но ты обыкновенный головорез, вот вы кто, — произнес Ишида. — Ты способен только убивать и лгать. Убивать и лгать. — Хватит. — сухо прервал его Ренджи. — Послушай-ка, я тебя понял, Ишида. Но я не собираюсь перед тобой объясняться. Я обещал твоей матери, что вы ни о чем не узнаете, и держал свое слово. Я не виноват, что ей захотелось поделиться с тобой. И я врал я по её просьбе. Это не оправдание, однако тем не менее. Поэтому либо мы с тобой начнем говорить разумно, либо… — А разумно убивать людей и получать за это деньги? — процедил Ишида. — Что в этом, блять, разумного, ты, отбитый старый ублюдок? Ты приезжаешь сюда и внаглую врешь прямо в глаза, как круто быть хантером, год за годом и все никак не можешь заткнутся, потому что мы, похоже, единственные, кто ещё не знает, что ты полный отморозок? Что ты ещё от нас скрываешь?       Ренджи не знал, что нужно взять себя в руки, но слышать такое от племянника, который ругается как отпетый школьный хулиган… и который так много знает. Слишком много знает.        Он вспылил и сделал то, что сделал — использовал рэн, чего не должен был этого делать ни при каких обстоятельствах.        Ощутив его ауру, Ишида отпрянул, после чего уставился на него, чего и следовало ожидать. Их дядя был страшный человек, и как же брат с сестрой его любили. И мать любила. В нем было и хорошее, и плохое, но она любила обе его стороны.        Когда он снова заговорил, его голос звучал задумчиво. — Рика уверена, что ты её не любишь, и поэтому ты не хочешь проводить с ней время и переживает из-за этого. Всякий раз, когда ты приезжаешь, я вижу, как она пытается с тобой заговорить, и ты прогоняешь её от себя, как приставшую собаку. Я не позволю тебе относиться к ней с пренебрежением, так что после того, как мы закончим, соизволь сыграть с ней го. Рика должна чувствовать себя любимой, и если ты хочешь ещё когда-нибудь переступить порог этого дома, то сейчас пойдешь и уделишь ей столько времени, сколько ей захочется. Надеюсь, мы друг друга поняли.        Сказав эти слова, Ишида ушел с террасы в дом.        Провожая его взглядом, Ренджи развернулся и увидел, как тот, подобрав с пола одну из разбросанных по всей гостиной детальку «Лего», бросил её в Нацуки, рявкнув, чтоб тот встал и навел порядок. Нацуки, не отрываясь, покивал, промычав: «Щас, щас», лишь бы брат отвязался. Но когда Ишида пригрозил, что скажет матери о том, что тот прогулял сегодня школу, Нацуки, закатив глаза, отложил игровую приставку, сполз с дивана, как червяк, и принялся сгребать детальки в коробку. Постояв над младшим братом, как командир роты над солдатом в окопе, Ишида пошел в на кухню. Уткнувшись в самоучитель, Рика, поглощенная его содержимым, не заметила, как тот к ней подошел. Ишида что-то ей говорит. Поглядев на него, нахмурив брови, недоверчиво так, Рика что-то спрашивает, но тот, кивнув, подтвердил свои слова. Её лицо проясняется. Подпрыгнув на стуле, Рика положила книжку на стол, и Ишида, поймав его взгляд, молчании поднял брови и ушел.        Ренджи зашёл на кухню. Увидев его, глаза племянницы засверкали. — Ишида сказал, что ты передумал и сыграешь со мной партию. — с надеждой спросила Рика. — Правда?        Он только кивнул. Видно было, что та от радости аж опешила, и похоже, была готова взлететь от счастья. — Ух ты! Класс!       Рика, засуетившись, спрыгнула со стула, сгребла рукой с гобана белые «камни» со своей стороны, потом, чёрные — с противоположной, и разложила их по ящичкам, босиком по полу, шлеп-шлеп-шлеп. — Дядя Ренджи, ну, — взяв за руку, Рика потянула его за собой — взяла крепко, словно он в любой момент мог передумать, и усадила за стол. — Так. Хочешь сока? У нас есть апельсиновый, холодненький. Или хочешь рамунэ с крем-содой? Мама сегодня ходила в магазин. — предложила племянница, очевидно, чтоб ему угодить. Он качнул головой, нет, мол. — Ладно. Но если вдруг захочешь, скажи. — Рика забралась на стул, подогнув под себя ногу, комически сдула отросшую челку с глаз и с предвкушением поглядела на него.       Ренджи окинул взглядом пустой гобан. Давно он не играл в го… Уже и забыл, когда в последний раз. Наверное, еще в Шинкогёку. Он взял один из камней, лежащий в ящичке на краю стола. «Камни» были легкими, похоже, из пластика, как и гобан. Рика, не глядя зачерпнула горсть из ящика, посмотрела на него. — Нечётное. — сказал он. Девочка раскрыла ладонь — на ней лежало четыре камня. — Не угадал. Я хожу первой.       Высыпав их обратно, Рика пододвинула ящичек с белыми камнями в его сторону. Взяв чёрный камень, она сделала первый ход, поставив его на пересечение в левый нижний угол и сложила руки на коленях — классическое начало партии.        Игра длилась около часа, и закончилась его победой. Как оказалось, Рика весьма недурно играла для своего возраста — когда он сказал ей об этом на середине партии, та покачала головой, словно ей дали что-то, чего она не заслуживает: — Нет, я пока слабо играю. — Мелочь, я сказал «недурно», а не «превосходно». Тебе есть расти куда расти. — Ну да, ты прав, — пробормотала Рика, кривовато улыбнувшись, точь-в-точь копируя своего брата, — Ого-го куда расти. К соревнованиям я должна научиться играть намного лучше, — укрепляя свою территорию на правом фланге ещё одним камнем, после чего сообщила, что ходит в школьный кружок для любителей го, трижды в неделю. — Его ведет твоя учительница? — сказав это, он сделал ход и посчитал «дыхания», чтобы оценить шансы на спасение двух черных «камней». — Ага. Тачибана-сан. Я говорила тебе про неё в парке. — не отрывая взгляд от поля, Рика кивает, почесывая облезший на солнце нос, протягивает руку к ящику, чтобы взять камень, но в последний момент отдергивает её и подпирает голову под подбородком руками. Решила сперва подумать над ходом. От напряжения, взявшего в плен её ум, брови её сводятся на переносице, а взгляд, оценивающий позиции своих «камней» и соперника, стал мутным, тяжелым. — Прости. — За что? — Тебя же Ишида заставил со мной играть, да? Я его не просила, честно, он сам. Не знаю, чего это он вдруг… Но ты не сердись на него. Нацу го не любит, а если бы Ишиде не надо было на работу, то он бы тебя не просил. То есть… ну, это самое… Я хочу сказать, спасибо, что всё-таки согласился… Сыграем партию, и всё. — подняв вверх указательный палец. — Одну. Обещаю! — Ладно. — Точно не сердишься? — Точно. —… — Точно-преточно? — Мелочь, — голос звучал хрипло. — Ходи уже. — Прости-прости, одзи-са… — Рика закусила губу, сдерживая улыбку, и протянула руку к камню. — Твоя очередь.        Ренджи изучал положение на доске всего полминуты и поставил камень на диагональ, лишая «дыхания» сразу три её камня, тем самым загнав в угол. Рика водрузила локти на стол и принялась, сгорбившись, пристально изучать положение на доске. У каждого ребенка — свой способ самоуспокоения. Большинство предпочитает засунуть большой палец в рот. Девочка же поднесла левую руку к губам и принялась грызть ноготь на безымянном пальце. Это напомнило, что хоть Реви и переучила дочь на правую руку, от рождения она была левшой и время от времени забывалась, когда во время еды тянулась к палочкам левой рукой или, как сейчас, принималась грызть ногти. В результате то, что она сказала, было почти не разобрать. Он думал, нужно ли ему что-то сказать или отдернуть её руку, но Рика, поймав его взгляд, сама ее опустила, потянулась к камню и поставила именно туда, куда ожидал Ренджи, позволив ему тем самым лишить ее территории за три хода. — Отобрал. — буркнула Рика, стараясь скрыть разочарование, но вышло не ахти — на детском лице все эмоции читались, как в открытой книге. Откинувшись на стул, она вздохнула, и в этом вздохе была и досада, и принятие поражения. Девочка понимала, что у неё не было и шанса отвоевать территорию, но оправилась от потери практически быстро. Посидев, разглядывая доску — необходимо было взять реванш, придумать тактику, которая остановит его путь к победе в партии — Рика сделала уверенный ход в левом секторе и тем самым положив начало новому противостоянию. — После зимних каникул у меня в школе пройдут соревнования по игре в го. — сообщила Рика. — За первое место обещают приз — поездку в Денсапар и прогулку на катере. Ишида играет со мной, когда не устает после смены. Ещё иногда Мидори помогает, мамина подруга, когда приходит к нам в гости. — Тебе не с кем играть? — спрашивает он, но та жмет плечами. Может быть, у неё нет друзей? В детстве у него тоже не было друзей, но он от этого не страдал. Ровесники его дразнили и задирали, а в ответ он лупил их всмятку, до слюней и крови, пока те не начинали просить пощады. Или пока его не останавливал кто-то из взрослых. Ему это нравилось. Нравилось нападать. — Только в клубе, но со мной никто играть не рвется, потому что я первоклассница. Мелюзга. Большинство игроков из средних классов. А ты хорошо играешь, дядя Ренджи. — задумчиво сказала, откинувшись на спинку стула. — Намного лучше, чем Тачибана-сан. — Мой учитель заставлял меня играть. Он говорит, что го — вершина бастиона стратегического искусства. — А где он, твой учитель? — Далеко. На севере. — Если б ты со мной играл, я бы точно выиграла соревнования. Хотя бы недельку. — заметила Рика, собирая рукой оставшиеся чёрные камни в ящичек. Он думал, она вот-вот поднимет на него глаза, но девочка смотрела на гобан. — Но это, к сожалению, невозможно. Ты всегда уезжаешь раньше. — Последовала заминка. Словно она хочет что-то сказать, но раздумывает, стоит говорить или нет, в отличие от Нацуки, чьи слова уверенно слетают с уст непрерывным швалом. — Как будто хочешь поскорее сбежать отсюда.       Едва слова сорвались с её уст, Рика замирает, понимая, что брякнула, и краснеет до ушей, а её вид тут же делается виноватым — плечи поднимаются, голова вжимается в них, как у черепахи, а взгляд прикипает к столу. — Извини… Я не должна была так с тобой говорить. Это было грубо. — бормочет она покаянно, не смея и глаз на него поднять, а меж тем щеки её полыхали. — Прости меня пожалуйста… Глупость сказала.       «Надо же. Не в бровь, а в глаз». Глядя на неё, Ренджи подумал, что у той, должно быть, частенько вырываются необычайно проницательные наблюдения, но далеко не всем эта проницательность приходится по нраву. — Что ж… Это, конечно, было неожиданно, Рикс, но отрицать не буду. И чтоб ты знала — правда редко бывает ласковой.        Услышав «Рикс», племянница соскребла взгляд со стола и нерешительно глянула на него, задержав взгляд на несколько секунд, как бы с проверкой, не ждёт ли её выволочка. Затем плечи опустились, в лице появилось облегчение. «Ну, вроде, он не злится» — можно было прочитать на нём. — Нацуки тоже не нравится жить в Касане. — сказала. — Говорит, что наш город — дыра, и люди тут пьяницы, слабаки и тупицы. — А что, он разве не прав? — отзывается он невозмутимо.        Ренджи видит, как у девочки поднялись брови, а рот приоткрылся, округлившись в маленькую «о». Ей это понравилось, и она принимается хохотать до слёз, держась за живот.        Смех стих, как только на кухню взразвалочку зашёл Нацуки с вакидзаси. Рика сложила ящички в гобан, сползла со стула, подхватила его подмышку и поспешила ретироваться из кухни, чтобы им не мешать. Проходя мимо, она глянула на него из-под отросшей челки, и тонкие губы её дрогнули. Казалось, она хотела ему что-то сказать, пока не ушла, может, это был пустяк, может что-то и важное. Но не сказала.       Теперь взрослая. В пятнадцать лет стала хантером. Надо же. Кто бы мог подумать. Но, может, в этом не было ничего удивительного…        Нет. Каков самообман. Если он и за все время дай Бог раз обратил внимание на её смекалистость, то уж точно представить себе не мог, что ей удастся стать хантером. Ещё и с первой попытки. Откуда ему было знать, что Рика настолько способная. Ему она казалась самым обычным ребенком, может быть, более тихой, зажатой, чем большинство детей, а таких редко замечают — из-за своей застенчивости они не выделяются и выглядят обычными. Ему — не Сейширо. Чутье Сейширо всегда было безошибочным — он острее большинства людей воспринимал не явную глазу одаренность. А Рика была превосходной жертвой для промывки мозгов, податливее не захочешь: послушная, доверчивая, угодливая. Он сделал так, чтобы она поклонялась ему, как Богу, чтобы его слова были неоспоримы, а воля — непогрешимой, после чего годами вытравливал всю человечность, как делал это со всеми. Как делал это с ним. Он взрастил, выкормил и выпустил на волю чудище вроде него, которое к восемнадцати годам поубивало десятки, если не сотни человек, лишало их жизни, изощренно, с мастерством профессионала. Господи, ей ведь всего восемнадцать лет, а первый из тех ублюдков отдал концы, когда ей едва исполнилось шестнадцать. И не просто сильная. Мстительная. Злая.       В тот день, когда военные спасатели вытащили её из кладовой, и Ренджи поймал на себе взгляд Рики, то понял, что вовсе не его девочка ждала увидеть, и забегала красными, опухшими от слез глазами по кухне, ища свою мату и старших братьев. Он был вынужден был сказать, что они умерли. Он обязан был сказать. Ему пришлось сказать ей, что они все умерли, и он сказал, что они ушли в рай, и понял, что ему никогда не отмыться от того, что он сделал. Вместо того, чтобы остаться с сестрой и племянниками, он пошёл за Курута, потому что ему хотелось поскорее выполнить этот заманчивый заказ. Он был наслышан о силе глаз клана Курута, он был заинтригован, а глазные яблоки нужны были покупателю срочно. И Рика знает об этом. Он почему-то был а этом уверен. Не может не знать, раз уж была хантером. Такие вещи трудно скрыть, не стоит и пытаться.       Он ведь захотел этого на мгновение — остановиться и вернуться, сдержать слово, сказанное в Касане. Если бы он мог удержать это чувство… Сохранить его. Сделать частью своей души. Не будь он слаб и труслив, то сделал бы все, как надо, то, что должен — забрал бы ее с собой, и прожил бы иную жизнь, которая, как он думал, для него невозможна. Но он видеть её не мог. Находится с ней было невыносимо, и когда он вспомнил об этом, то чувство ушло. И он оставил её в Шинкогёку — со сжатыми кулаками, глазами, полными злых слез обиды и непонимания, с чемоданом у ног, набитом пожитками из дома, где несколько дней назад у нее забрали все, что было. А наверху, за лестницей и тории, в глубине сада Шинкогёку, её поджидал он. — Если я не остановлю Сейширо, он сотворит из неё, подобного себе, чтобы исполнить свои замыслы. — А с чего ты взял, что он не мог уже этого сделать? — Я не верю, что он изгадил все хорошее, что в ней было. Я просто в это не верю        Шиго хмыкнула. Сейчас в ней мешались самые разные эмоции — замешательство, опаска, презрение, страх, жалость. Результатом сложения этих эмоций было недоверие. Но тяжело на него злиться, когда он… Как сейчас. Переполненный сожалениями, чувством вины. Один Бог знает, что творили его руки, сколько на них было крови, но всю жизнь он и не знал ничего, кроме жестокости и насилия — и причиняемого ему, и причиненного им самим, и имел какое-то очень отдаленное понятие о таких обыденных, казалось бы, вещах, как семья, забота и доверие, словно человек, плохо знакомый с обычаями экзотического племени. — Ну, извини. Возможно, я несправедлива к тебе. Нет, справедлива, но, похоже, ты не такой мудак, как я полагала до сих пор. Нет, конечно мудак, но не в мировом масштабе. — Шиго лизнула палец, опрокинула стопку, утерла губы, развернулась к барной стойке, показала кулак, выставила большой палец, оттопырила мизинец, откинула голову и опрокинула в рот воображаемую выпивку. Бармен обернулся, подбоченился, пролаял что-то неразборчивое. — А если его прикончить? Сейширо.       Он снова смеется, и у неё мурашки поползли от его смеха. — Прикончить… Хотел бы я знать, что убьет его! Он неубиваем, он чертов Гангнам, тварь, которой по силам все. — Он здесь, в городе? — Наверное. — Что значит «наверное»? Он же не кот Шрёдингера. Либо он в Тансене, либо его в Тансене нет. Как ты собираешься его найти? У тебя есть план? — План есть.        Оттуда же, откуда он достал распечатку с Сайта Хантеров, Ренджи вытащил сложенный вчетверо страницу газеты и положил перед ней. Шиго взглянула на заголовок статьи. — Хм… Клан Йонебаяши… Ты говорил, что твоя племянница на них работает. Кто эта женщина? — Шиота Йонебаяши. Её сын, Мареношин, со дня на день официально станет новым главой клана. — А от чего умер прошлый? — От булавки за миллиард дзени. Его дед, Ринтаро, отец Шиоты, был предыдущим главой клана. Его отправили на тот свет Золдики по заказу Рёдана в прошлом году. В отличие от подавляющего числа женщин их клана, Шиота не бесполезный покорный придаток мужчины без права голоса. Несколько лет назад эта баба организовала убийство своего племянника. Незадого до того, как Ринтаро снова стал главой, его выловили из Донгая в мешке, порубленным на куски с змеей. — Блин. — Шиф кинула на него взгляд и приподняла бровь. — Но с чего ты взял, что это её рук дело? — Poena cullei. Это наказание практиковали в Древнем Какине за убийство родственника. — Всё равно не… — Ходили слухи, что её племянник убил собственного отца — её родного брата. — И краски быстренько сгустились…       Шиго хмурилась и напряженно сжимала губы. — Мареношина охраняют, как единорога, и с учетом того, что по законам клана его ещё официально не признали главой, то охрана круглые сутки не отходит от него ни на шаг. Я найду её сына и возьму его в заложники в качестве приманки. Чтобы вернуть его, Шиота отправит за мной Хейл-Ли, и я их перебью. Всех до одного. План такой.        У Шиго отвисла челюсть. Бордовые глаза вытаращились на него с бОльшим потрясением, чем когда они увидели его в «Лула де Сильва», вернувшегося из небытия. — Я… Я всегда знала, что ты чокнутый, но тут ты превзошел самого себя. Мало того, что ты натравил на себя Ассоциацию Хантеров, Международную полицию, службы безопасности и разведки по всему миру, не говоря уже об охотников за головами, которые выставили твою голову на торги, чтобы продать её за вознаграждение, так теперь ещё и якудза. Великолепно. Что ещё придумаешь? Давай сразу сообщим Национальной гвардии, что ты в Тансене, и пусть они перекроют весь город и выкатят танки в Шион? — Хочешь уйти? — Ренджи, ты… — Шиго цыкнула. — Не брошу я тебя, я же не библейская лиходейка какая-нибудь. Но твой план… Ох, Гос-споди, что-то я очкую. Да уж, ну и поворот сюжета… Ты же собираешься вредить этому мальчугану? — Не волнуйся, я его не трону. Если они ничего не выкинут. — Ладно… — Шиго… — Ренджи вздохнул. — Чего? Что мне прикажешь делать? Отговаривать тебя? Не буду. Это твой план, а не мой, в ад попадешь ты, а не я. — Шиго пожала плечами. — А что с племяшкой твоей? Тебе не приходила в голову мысль, что когда они узнают, что ты похитил сына этой женщины, они сделают с твоей племянницей то же, что ты с мальчонкой? — Для этого ты мне здесь и нужна.        Шиго сложила руки под грудью и, прищурив глаза, несколько секунд сверлила его взглядом. — Понятно. Ты не будешь сам искать её в Тансене — ты хочешь, чтобы я привела девчонку в Шион, к тебе. — сказала Шиго, не сводя с него глаз. — А не бздишь, что Розе с Мизайстомом использует её на живца, чтоб поймать тебя на крючок? — Вот и узнаешь. — последовало в ответ. — Ты права, я хочу, чтобы ты привела её сюда, но прежде чего тебе нужно будет узнать, что они от неё хотят. Поэтому, когда ты встретишься с Рикой, не говори ей сразу о том, что ты со мной. Скажи, что пришла узнать обо мне. Посмотри на её реакцию, как настроена, выясни, будет ли сотрудничать с Ассоциацией. И мне понадобится Паку. — Ну уж нет, сладкий мой! Малыша Паку ты не получишь! Ты окончательно сбрендил, если думаешь, что я позволю тебе погубить его светлое будущее. В прошлом году его отметил старик Нетеро и дал ему звезду, а сейчас он охотится с Зодиаком! Это я, старая калоша, пожила уже свое, а Паку в тюрягу с тобой не сядет! — С придурком Каназем. — усмехнулся Ренджи, отстранился, поглядел на неё попристальнее. — Слушай, ты б лучше молчал, а?        Ответом ему послужил выставленный средний палец. Шиго была юморнее, чем большинство женщин, с которыми он имел дело. — Мне нужны способности Паку. — Ага, а мне мозг в тот момент, когда я согласилась помочь тебе. Не все получают что хотят, дружок мой. Это жизнь. — А вот тут вы ошибаетесь, сенсей. — возразил ей голос за спиной.       Услышав его Шиго застыла на месте и вылупилась на него, будто её хватил удар, после чего обернулась и вскрикнула: — Какого?!… Что за?.. ПАКУ?!       Это был Паку (Паку! Черт возьми!), все тот же Паку, нисколько не поменявшийся с их последней встречи: белобрысые волосы уложены на один бок, проколотые с двух сторон уши, тот же коротышка, ни выросший ни на дюйм, в черной жилетке, рубашке и брюках-фламенко с вышитыми завитками, которые выглядели в этой обстановке совершенно нелепо, и вместе с тем ничего роднее и ближе она в тот момент и представить себе не могла. — Ренджи, ты, жук навозный! А ты! Ты! — возмущенно тычет она пальцем в бывшего ученика. — Какого черта ты здесь делаешь?! — «Ай-йа-йай, сенсей!» — зашикал Паку, когда Шиго отвесила своему затрещину. — Нет, нет, нет, НЕТ, ни за что, это неприемлемо. Слышишь меня, Ренджи? Паку НЕ будет втянут в твое безумное предприятие! Паку! — рявкнула охотница, как дрессированной собаке. — Ты же должен быть в Элияху, охотиться с Канзаем на сокровища Малаккского султаната! Где он?! Тигра знает, что ты в Какине? — Успокойтесь, никто ни о о чем он не знает! Ренджи-сан нашёл меня одного в Шахбаз Гилани. Неделю назад председатель связался с Канзай-саном и попросил об услуге, и мы с ним на время разминулись. Ренджи-сан мне уже обо все рассказал. — глядя на все ещё изумленную Шиго, Паку с веселой ухмылкой произнес: — Как только Зодиаки узнают о Бейонде с ума сойдут, да, сенсей?