Перед грозой

Он вновь стоял у её двери. Эта синяя дверь видела столько, что могла бы книгу написать. Она видела его с битой в руках, пришедшего сюда, словно король, для избиения мальчишки, который в будущем станет единственным спасением для его собственной сестры. Она видела растерянную девчонку, на которую никто не обращал внимания в суматохе битвы. И она видела сдавшегося короля с расширенными зрачками, который пришел за спасением или расплатой. Их жадные сумбурные поцелуи и приставленный к горлу нож. Видела, как нож упал, а вслед за ним полетела одежда. И как Аси тихо застонала от удовольствия впервые в жизни. Как он выцеловывал узоры на её губах, шее и ключнице так, словно проживает последние минуты, и это его последний шанс надышаться перед смертью. Это была худшая и лучшая ночь в его жизни одновременно. Синяя дверь видела, как он стоял около минуты у входа поутру, прежде чем выйти отсюда, намереваясь никогда не вернуться. Но он возвращается вскоре, выламывая один из квадратиков, лишь для того чтобы увидеть больную Аси. Она захлопывалась перед его носом снова и снова, словно бы мстила за свою хозяйку, не давая ему возможности видеть её прекрасное лицо, и все те скрытые от него эмоции, которые видела сама дверь с другой стороны. И она видела рыдания Аси и самого Алаза в ту, их последнюю ночь. И вот он снова здесь. С силой бьёт по неутомимой железяке и ждёт. Аси снова в том же свитере. Уставшая, измученная, беззащитная и по-прежнему красивая. Как у неё это получается? — Чего ты хочешь? — Тебя, Аси! Мне нужна только ты! Я не справляюсь без тебя. — Нужно было думать об этом раньше, — металлическим голосом твердит Аси. — Я уже сделала аборт. Красные капельки появляются на её животе. Где-то вдалеке раздаётся детский плач. — Аси, мы всё исправим. Я обещаю! Только вернись ко мне! — Как? — голос звенит в ушах. Гул вокруг нарастает. — Как ты исправишь? Как ты вернёшь ребёнка назад? — она прижимает руку к животу, перепачканному красным. — Аси! — он делает шаг назад, не понимания, что происходит. — У тебя кровь… — Да, — она поднимает вверх окровавленную ладошку. — У меня кровь, и её не вернуть назад. Ты достаточно выпил моей крови. Уходи! — Аси, я хочу… — Уходи! Я больше никогда не хочу тебя видеть, — кровь заливает всё вокруг. Алаз вновь кричит, но его крик заглушен ветром набережной. Ветром и плачем младенца. Как он оказался на набережной? Аси тоже здесь. Но стоит уже перед другим Алазом. Она тихо плачет, а Алаз, тот, другой, отправляет её на аборт. — Так будет лучше, бунтарка. И волны накрывают всё вокруг. Алаз подскочил в собственной кровати, задыхаясь. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы уже по привычке осмотреть себя, потом комнату, освещенную ярким светом, и понять, что всё это — просто сон. Он откинулся обратно на подушку, вновь прикрывая глаза. Он бы не отказался, чтобы всё происходящее тоже оказалось сном. Временами Алаз реально не понимал, где заканчиваются его кошмары и начинается реальная жизнь. Иной раз он бы поменял их местами. Даже спустя три недели, просыпаясь, он порой надеялся найти Эдже и обоих родителей живыми. Пусть его отец — монстр, пусть он сидит в тюрьме, пусть Алаз сам рвётся его убить. Пусть! Только бы этот кошмар прекратился. Только бы Эдже не убивала себя. Только бы мать не убивала Серхана. Только бы он не посылал Аси на аборт. Она преследовала его повсюду. Она приходила во снах — в самых страшных кошмар, но, что ещё хуже, — в тех снах, в которых он бы предпочёл остаться навеки. Она была в его машине. Лукаво улыбалась на соседнем кресле во время долгих ночных поездок в никуда. Она тихонько напевала, пока он стоял в душе. Она спорила с ним в тёмной гостиной его дома, когда слуги уходили в свои комнаты, и Алаз оставался один. Она была невидимой тенью рядом с ним. И в то же время Алаз прекрасно понимал, что не видел её уже три недели. Двадцать два дня, если быть точнее. Или 21 день и 8 часов, если не считать того дня на кладбище. Но он был слишком далеко, когда она выходила наружу. Она завертела головой и, кажется, посмотрела прямиком на то дерево, за которым он скрывался. Конечно, ему лишь показалось, что она искала его, что почувствовала его взгляд, но думать так было приятно. Когда он вообще мог о ней думать, не залечивая себя сорокаградусной жидкостью. Он приезжал к её дому. Раз или два даже доходил до двери, но постучать так и не смог. Достаточно того, что эта дверь и так преследовала его в кошмарах. Он не считал специально, сколько прошло времени, сколько раз он оказывался в том районе, сколько раз проезжал мимо той набережной, вновь прокручивая в голове события того ненавистного дня. Дни недели и числа прекратили для него своё существование. Теперь время измерялось отсутствием Аси в его жизни. Или началом кошмара. Хотя нет, тогда мотать пришлось бы слишком далеко, а Алаз порой не помнил, что делал вчера, не говоря уже о более длительном времени. Несмотря на то, что большую часть ночи Алаз был под чем-то и плохо помнил происходящее, сон не шёл. Он встал с кровати, накидывая на себя первую попавшуюся одежду и решил навестить Чаглу, игнорируя рвотные позывы из-за голода и похмелья. Порой Алаз завидовал сестре. А порой злился на неё так сильно, что готов был разрушить всю больницу. Большую часть времени она находилась под какими-то препаратами разной степени силы. Порой она напоминала овощ, а иногда, не считая несколько заторможенной реакции, оставалась собой. Он попытался поговорить с ней однажды. О родителях. Закончилось это новой истерикой, которую врачи останавливали с помощью уколов. Алаз выбрал свой путь остановки истерики — две бутылки водки, виски, кола, коньяк. Всего понемногу. Почему заглушать боль лекарствами в больнице — это более правильно, чем алкоголем в баре? То же самое, вид — сбоку. В следующий раз Алаз говорил с сестрой на отстранённые темы. Она отвечала ему. Даже была весела. — Джесур заходил, — пояснила Чагла. Боже, почему именно этот идиот способен был заставить его психически нездоровую сестру улыбаться? Может, ему тоже провериться? — И Аси с ним, — аккуратно продолжила Чагла. Внутри что-то переклинило. Мир задрожал. Алаз не был уверен, что это не сон. Он всё ещё смотрел на сестру, всё ещё видел, что она что-то говорит, но ответить не мог. Что там — даже вдох сделать не представлялось возможным. Он был здесь и в то же время словно бы оказался где-то между жизнью и смертью. Однажды Аси его всё же убьёт. Или мысль о ней. Алаз уже не был против. Пусть только побыстрее. — Алаз, Алаз, что с тобой? — Чагла тряслась над ним, даже ударила по щеке, но больно не было. Было никак. Сойсалан практически выползал из больницы. Сбежать бы отсюда, исчезнуть поскорее. Исчезнуть насовсем. Сегодняшняя встреча с Чаглой прошла спокойнее. Она была под какими-то успокоительными (или это остаточный эффект?). Говорила что-то, кивала его словам, но всё без эмоций. Даже без намёка на них. Не выдержав больше этой пытки, мужчина выбежал из комнаты. Здесь его уже ждали. Или наоборот не ждали. При последней встрече он Гювена послал в самых ярких красках. Ему бы подальше от Сойсаланов держаться. Забрал бы Ямана да сбежал. Что сложного? А он здесь — у палаты Чаглы. Дочери того самого Серхана, сестры Алаза. Как ни глянь — родственники у девочки незавидные. Алаз сам начал разговор с недоотчимом. Быстро пожалел об этом. Гювен активно пытался залезть ему в душу. Строил из себя мудрого и понимающего. Теперь становилось понятно, в кого Яман такой святоша. А сам-то? Тоже ведь в отца! Только он совсем не святой. Алаз вновь отмахнулся от непрошенных мыслей. Отмахнулся от Гювена. Давай честно признаем, мы друг друга терпеть не можем, и просто будем друг друга спокойно ненавидеть. Гювен намёков явно не понимал, но быстро себя сдал. Ради матери старается. Ну да, зачем что-то делать ради самого Алаза? Кому он такой нафиг сдался? Да и мама в своём репертуаре. Надо поиграть в хорошую мать даже в тюрьме. Позаботиться о трудном ребёнке Алазе. Мама… Пацифистка до мозга костей. Мама… Убийца отца. Уже в не в своём репертуаре. А потом прозвучало заветное слово. Даже дважды. Когда он услышал голос Ямана, на миг испугался, что Аси окажется с ним. Алаз был не готов. Не мог видеть её. Не смог бы смотреть и не сойти с ума. Может потом, чуть позже. Когда мир не будет распадаться на части при одном звуке её имени. Однажды… Если до этого не расколется без неё. Он проигнорировал ненависть в глазах Джесура, даже не пытаясь задуматься, что за ней стоит. Этот имбецил никогда не заслуживал его внимание. Пока не взял безжизненную Чаглу за руку, и та не подняла на него глаза с мелькавшими там эмоциями. Пока не зашептал что-то, так похожее на алазовское: — Пойдём, красавица. Ты же знаешь, я рядом, я защищу тебя. От всех уберегу. Я обещаю. Знаешь же, я тебя не потеряю. — Попробуй только нарушить своё обещание, — едва слышно прошептал Алаз, в порыве внезапной нежности приглашая в свою машину и названного братца Ямана (только Ямана, не Аси) и даже Гювена. Джесур всю дорогу нянчился с Чаглой. Успокаивал, утешал. Шутил тупые шутейки. Да, он явно мог сделать больше для его сестры, чем сам Алаз. У дома плохое настроение вместе с мыслями о том, что делать и как жить дальше, вновь вернулось. А тут ещё и Гювен со своими нравоучениями. Желание съязвить и побольнее уколоть Гювена застыло где-то в гортани. Сжало и перекрыло трахею. Сердце, запертое в клетке из костей, застучало с удвоенной силой, эхом отдаваясь в ушах. Но вместо тепла по телу разливался свинец, утяжеляя и парализуя. Он вновь был заперт в собственном теле без возможности дышать. Только в этот раз Аси — совсем настоящая Аси — смотрела прямо на него из другого конца комнаты. Тёмные вещи, спутанные волосы. И глаза, в которых отражается тот же свинец. — Зачем ты здесь, Аси? — А зачем ты, Алаз? Не хочешь попросить прощение. — Хочу! На коленях буду просить. Ты простишь? Аси не простит. Аси отвернулась, делая быстрый вдох. Перевела взгляд на ребёнка. Чужого ребёнка. Сына Серхана. Ещё один несчастный. Алаз был не в силах понять, сколько прошло времени. Алаз не смог бы сказать, кто именно находился в гостинной. Всё происходящее слишком сильно напоминало его собственные сны. Кошмары. Всё, что Алаз знал в этих кошмарах — ему надо следовать за Аси. Пока она рядом, самого страшного не произойдёт. Как только тело вновь позволило ему дышать и двигаться, он переместился вслед за Аси, полностью игнорируя Ямана, Руйю и… Умута. Так они назвали мальчонку? Вам мало напоминаний об убитых отцом? Где-то на закромке сознания мелькнула мысль, что Аси имя, наверняка, нравится. Аси бы тоже так захотела назвать своего ребёнка. Которого нет. Они обсуждали больницу, университет, бизнес. Какой к чертям собачьи бизнес? Какое нафиг вместе? Алаз не понимал. Алаз медленно умирал каждую секунду нахождения в комнате. Пока там была Аси. Пока её не понимала. Это убийственная бомба в груди собиралась давать ему передышку? Или планировала убить заранее? Змея, всегда вползавшая наружу, когда боли становилось слишком много, язвительно показалась и сейчас. А настоящий Алаз остался внутри. Посмотрите на меня. Услышьте меня. Пожалуйста. Мне плохо. Безмолвный крик потерялся где-то в тёмных закоулках сознания, встретив на пути ненависть и притворство, которые дали боли переодеться в чужую змеиную шкуру. Ненавидеть проще! Ненавидеть всех! Родителей, которые предавали его раз за разом. Любовников и любовниц родителей. Святошу-братца. Зануду-Руйю. Дуру-сестру. Её туповатого ухажёра. Ребёнка на руках у Аси. Ребёнка… Себя. И даже Аси. Аси, которая даже не посмотрела в его сторону. Аси, которая помогала всем вокруг, но её святость никогда не вызывала рвотные рефлексы. Она была слишком искренней, слишком настоящей, чтобы её ненавидеть. Она была настоящей, а он, словно и не существовал для неё. Для неё вообще, словно бы никого в комнате не существовало, кроме этого раздражающе кричащего ребёнка. Не их с Аси ребёнка. Того уже нет. Того он убил. Убил. Убили. Аси тоже должна была это чувствовать. Ненавидеть его. Пожалуйста, повернись, скажи, что ты меня ненавидишь. Она не повернулась. Она всё ещё не обращала на него внимания. Будто даже её взгляда, ненависти, гнева, ножа в живот — в конце-то концов — он не заслуживал. Неужто вообще ничего? Как ты можешь смотреть на этого… Как ты можешь любить его, зная, что своего у нас никогда не будет? Семьи не будет. Нас больше не будет. Как ты можешь помогать им, когда мы себе помочь не смогли? Ты любишь помогать всем, кроме себя. И в этот раз… — Конечно, поможешь! — откликнулся Алаз на слова Аси. — Так нравится заботиться о чужом ребёнке после того, как убила своего? Вот и всё! Фраза была произнесена вслух. Она вновь смотрела прямо на него. Вновь парализовывала. Легле не становилось. Становилось труднее. От этого было лучше. От этого ненависть к себе ещё сильнее заполняла сердце. От убегающей — вновь от него — Аси. От криков вокруг. От упрёков — справедливых, чёрт бы их побрал — Джесура. — Знаешь, в каком состоянии я её нашёл? В том самом, что Алаз её оставил. В том, в котором оставит вновь. Громкий крик ребёнка. Прям как во сне. Возможно это и есть сон. Алазу проверять было некогда. Алаз просто закричал, надеясь, что всё это исчезнет в клубах тумана с набережной. И побежал за Аси. Она — единственное, что сможет избавить его от кошмара. Или убить, что тоже неплохо. На улице лето. Во дворе холодно, как осенью. Серые клубящиеся тучи уже собрались над домом, но не желали так скоро пролиться слезами. Ветер трепал листья деревьев и кудрявые волосы девушки. — Аси, стой! Аси! — он побежал за ней, не обращая внимания на грубые порывы ветра, заглушающие слова. И снова ноль внимания. — Аси, — он протянул руку, чтобы развернуть её, но не успел, девушка сама резко повернулась. — Чего тебе? Она не плакала, но голос её явно дрожал. То ли от холода, то ли от пережитого стресса. Она была так близко к нему. Впервые так близко. Настоящая, живая. С тёмными кругами под глазами, которые в свою очередь сверкали вспышками молний. Красиво. Даже сейчас красиво. Ветер подул в противоположную сторону. Первые капли дождя оказались на лице Аси. Сейчас бы протянуть руку, коснуться несмело, стирая влагу, убирая пряди волос. Кончики пальцев закололо от желания. Он не видел — не смотрел, не касался, не дышал ею — слишком давно. Ломка была похуже похмелья. Аси, словно почувствовав что-то, слегка отступила — запах исчез, надышаться не дали — назад и сама стёрла капли дождя с лица. — Хочешь обвинить меня в чем-то еще? — хрипло, болезненно, смотря прямо в глаза — ты же этого хотел, Алаз? — Я уже была виновна в том, что я сирота. Теперь вот убийца ребёнка. Что дальше? Назовёшь проституткой, скажешь, что ребёнок был не твой и отправишь меня на панель? Алаз отшатнулся, не в силах даже мысленно допустить подобного. — Я бы никогда… Я бы никогда так не сказал! — Да, — Аси быстро-быстро закивала, как болванчик. Отвернулась в сторону, явно борясь с подступающими слезами. Поёжилась. Как котёнок. — А ещё ты бы никогда не стал прежним Алазом, боящимся отношений, ведь твой главный страх — потерять меня! Ты бы никогда не отверг меня, не обидел. Никогда не отправил на аборт. Никогда больше не позволил бы мне сомневаться в тебе и твоей любви. Сколько никогда! Лучше бы нас никогда не было, чем этих обещаний. Это удар под дых. Всё, что угодно — проклинай, ненавидь, но никогда не говори этого «никогда». — Ты не понимаешь! — уже привычная в последнее время фраза. Он часто говорил её призрачной Аси, пытавшейся убедить его извиниться. — Я правда боялся потерять тебя. В глазах Аси мелькнуло… что-то. Рука слегка дёрнулась наверх. — И боялся за тебя. Я — сын своего отца! Мой отец разрушил семью, погубил нас всех: Ямана, Чаглу, маму, меня… Эдже. И я бы стал таким же. Я бы не смог, слышишь, не смог быть хорошим отцом, — сделал полшага вперёд. Взять бы за руку, да нельзя. — Я бы уничтожил этого ребёнка. Уж лучше так, лучше сейчас, чем потом. Голос оборвался. Аси отступила. Странно выражение пропало из глаз. Сменилось взглядом выброшенного на набережную котёнка. — Ты уничтожил нас, Алаз. Нас обоих. Котёнка, который выпускает коготки. — Что мне делать? Вопрос вырвался сам собой. Как тогда, на крышке в первый раз. — Что? — Я не знаю, как мне жить дальше. Забери меня с собой, Аси. Можно в ад. Я приму его с радостью. Но Аси тихо покачала головой и отступила назад. Теперь это на неё уже не действовало. Не зря нахуй посылала. — Я тоже не знаю, как тебе жить. Это тебе решать. Я не знаю и как мне жить… — Тогда мы можем решить это вместе. Губы Аси дёрнулись в неком подобии улыбки. — Но одно я знаю точно. Я буду держаться подальше от тебя, Алаз. И ты — держись от меня подальше. Она развернулась и быстро прошла прочь. Её неестественно прямая спина тёмным пятном мелькала перед глазами парня. Дождь наконец-то пошёл в полную силу. Алаз вернулся в дом. Он собирался подняться наверх, закрыться в своей комнате и постараться пережить эту встречу, запивая горе остатками виски. Но что-то заставило его остановиться у лестницы и медленно подойти к гостиной. Все остальные также сидели на диване, и что-то обеспокоенно обсуждали. Или кого-то. Ребёнка не было. — Он ещё и поиздевался над ней. Сказал, что хочет ребёнка, что женится на ней. Представляете? Алаз и женится. А потом отправил на аборт. Она всю ночь там прорыдала. На полу, — скомкано пересказывал Джесур. Чагла рядом сжимала его руку. Конечно, Аси не могла не поделиться с братом. — Аборт, Джесур? — раздался обеспокоенный голос Руйи. — Ты уверен, что она сделал его? — Постой, когда ты говоришь, это было? — почему-то заинтересовался Гювен. — В ту ночь, когда сюда приезжала полиция? О да, больше эвфемизмов, доктор! — Да-да, тогда. Я утром домой пришёл, а она лежит на полу. Плохо ей было. И всё из-за этого. — То есть, она тогда вечером уехала с Алазом на прогулку, сообщила ему, а потом успела сделать аборт и вернуться домой? — Что за допрос, доктор? Я почём знаю, что и когда. Я вам говорю, в каком состоянии я застал Аси. Говорю, до чего её довел этот… Этот Алаз. А вы мне про какие-то даты? Почём я знаю? — Всё-всё, успокойся, Джесур. Никто тебя не винит, — в беседу, наконец, вклинился Яман. — Почему Аси ничего нам не сказала раньше? До того, как сделать это? Ведь мы бы не оставили её одну? Мы бы поняли её. — Ну да, как ты принимал её в детстве! Но не пытайтесь винить себя! В конце концов вам есть кого обвинить, — все обернулись к выходу. Джесур вскочил первым. — Где Аси? Что ты опять ей наговорил? Ещё расплачься. Что ж ты не пошёл за ней? — Алаз, что ты устроил? — с праведным гневом к нему торопился Яман. — Как ты мог отправить Аси на аборт? — Зачем ты это сделал, Алаз? — вслед за своим парнем заторопилась Руйя. Доктор тоже приблизился, что удивительно, молча. Остальные немного расступились, давая ему место. — Я сделал то, что должен был, — механически произнёс Алаз. — Это вы любите поиграть в геройство, в заботливых парней, в родителей. Мне не до этого. Вновь тишина. Да сделайте уже кто-нибудь что-то! Яман, куда подрастерял весь свой пыл? Аси была влюблена в тебя полжизни, а ты не можешь кулак ради неё разбить? Джесур тоже ничего не делал. Смотрел с ненавистью, громко сопел, сжимал и разжимал кулаки. И не решался. Тряпка. Ему и впрямь хотелось, чтобы хоть один из братьев Аси выполнил свои данные угрозы. Занёс руку и вмазал ему со всей силы! Или только сестра была способна постоять за семью в их доме? — В игры играешь здесь только ты, Алаз, — наконец, тихо произнесла Руйя и отвернулась. — Да. У тебя избегающий тип привязанности. Ты влюблён в Аси, но специально отталкиваешь её от себя. О, вот это уже интересно. — Не знал, что ты по профессии ещё и психолог, доктор! — Жена мне объясняла, как это работает. — Жена? Разве она не в тюрьме сейчас? Или ты имеешь в виду свою бывшую жену? Непрожитая любовь? — с притворным сочувствием спросил Алаз. — Сначала в себе разберись, а потом меня лечи, — вновь сорвался на грубый, лишённый эмоций голос. — Так понимаю, все планы мести на сегодня отменяются? Ударить меня желающих не нашлось? — он сморщил лицо в гримасу. — Печально, друзья! Чагла подорвалась с места слишком резко для человека под успокоительными. Чагла оказалась рядом слишком скоро. Щёку обожгло слишком сильно, голову повело вправо. Удар Чаглы был на удивление болезненный для девушки, которая никогда в жизни не умела драться, к тому же пролежавшая три недели в больнице под капельницами. Всё в Чагле сейчас было слишком. Как и тогда… — Это тебе за аборт! — последнее слово она практически выплюнула ему в лица. Снова пощёчина. На этот раз послабее. — И за Аси. За всех девушек, чьи парни насильно лишают их детей. Холодок пробежал по спине Алаза. — Я не Рюзгар. — Да, ты хуже. Ты не делал аборт сам. Ты просто свалил всю ответственность на Аси, спрятавшись в комнате. А теперь ещё и винишь её за это. Ты всегда так делаешь. Даже убить тебя не за что, — она странно, истерично рассмеялась. Джесур подошёл и обеспокоенно приобнял её сзади. — Есть, — шёпотом, режущим не хуже ножа, заговорил Алаз. — Теперь в нашей семье все убийцы, сестрёнка. Наследственное. Яман, ты до сих пор не часть семьи. Не хочешь исправить ситуацию? Никто не торопился ему отвечать. Никто не торопился его ударить или остановить. Где-то в кармане зазвонил телефон, прерывая обжигающую режущую тишину. Номер не знакомый. Алаз сбросил звонок, выключил звук и, спотыкаясь, вышел на улицу под проливной дождь. Холодные бесчувственные тучи, почувствовав новую жертву, заработали быстрее, и потоки холодной воды с силой налетели на мужчину. Окатили как из ведра, куртка моментально пропиталась водой, настырные ручьи попали шиворот, отчего по вспотевшей спине вмиг прошли судороги. Алаз приоткрыл рот в беззвучном крике, языком пробуя жидкость на вкус. Пелена дождя застилала глаза, капли предательские катились по лицу.