Ощущение слежки совсем рядом

      Той же ночью в избе на окраине деревни горел едва заметный, тусклый свет который излучала одиноко стоящая керосиновая лампа.       Ветер подвывал, покачивая лысые ветки деревьев на небольшом участке возле дома, от чего они неприятно корябались об оконное стекло и снаружи наверняка на пол, да на стены деревянные коряги отбрасывали жуткие пляшущие тени.       От ветхой, покосившейся калитки на белом пушистом покрывале из снега красовались маленькие следы кошачьих лап, однако по мере приближения ко входу в сенник избы, чётко виднелся плавный переход на человеческую маленькую стопу, что скрылась точно за дверью в дом.       Далеко же ей пришлось добираться до дома по такому холоду, однако на самом деле меховая шерсть очень даже спасает. Ей нравилось чувствовать себя кошкой, потому что примеряя это обличье, она могла беспрепятственно наблюдать за жизнью сворливых односельчан, которых в общем-то никогда не жаловала.       А за что их любить?       Особенно мнительные, да суеверные бранили, гнать метелкой пытались, но все одно побаивались вредить в открытую. Да и что ей от пустых увещеваний?       Только хвостиком махнула, и ушла восвояси.       Бабка Александра, заболошная, и то швырнула прямо на холодный снег, не забывая смачно поплевать во след три раза.       Аж смешно!       Да вот только, не была порочная дева так проста, всё одно нашла лазейку через проходник для кур, что из сарая вёл прямиком в сенник.       Угостилась тем, что на столе не убранным осталось, да не смогла отвести взгляд от спящего человека в смежной комнате.       Зрелый, несмотря на это молодой, волосы у него очень красивые, волнами ниспадали по спине так, что нестерпимо захотелось коснуться.       Кто же он такой?       Вроде бы самый обыкновенный, но вот так и потянуло навстречу к нему, чтобы рассмотреть получше.       Она не пожелала раскрывать своего присутствия в доме, тем более что видела сколь беспокойным был сон мужчины, который ворочался ни в силах заснуть.       Поэтому полюбовалась им, да вновь обличие кошки приняла, чтобы стать к нему поближе. Ощупала лапками его бедро, обнюхала не скрытую одеялом руку — от него было тепло, да вот только ощущение, будто он потому тревожно засыпал, что чуял слежку совсем рядом и это сбивало её с толку.       Он всем телом был напряжен, всё никак ни в силах отпустить самого себя и ей чего уж греха таить, хотелось провести с ним ночь, думая что получится хотя бы немного его успокоить, да так и пришлось ей уйти ни с чем.       Аура у него сильная и светлая, только вот непоколебимая вера в Бога жила в его душе, очень ясно сигнализируя о том, что немедля следует ей оставить попытки проникнуть в его разум и душу на время.       Да вот только сдаваться она совершенно точно не собиралась, твёрдо вознамерившись немного поиграть, потерзать его.       Быть может даже зачаровать, заставить думать только о ней, видеть лишь её — полюбить до беспамятства сильнее, чем эту свою веру.       Сидя в одиночестве полутёмной избы, она перебирала в руках сушёные травы, вспоминая беспокойные во сне черты лица мужчины, его заломанные густые брови, хрипящие тихие полустоны, да пушистые волосы, которые слегка вьющимися прядями ниспадали по его плечам и груди.       А сама про себя улыбалась:       — Батюшка, значит. Что же, испытаю я твою веру. ***       Яркие заревные блики пробивающихся сквозь тучи солнечных лучей, которые светили в окно сквозь шторки-паутинки заставили меня открыть глаза.       Спал я тяжело и тревожно, а списать это состояние на дискомфорт нового места, у меня в моём не до конца проснувшемся мозгу никак не получается.       Возможно это от того, что моё недомогание не отпускало меня даже во сне, сказывалось переутомление, однако лёжа на правом боку и прислушиваясь к себе больше мысленно, чем физически все пытаюсь воспроизвести отдельные звенья в упорно ускользающей от меня цепочке ощущений.       Было не по себе, неуютно словно спину прожигали множество маленьких иголочек, а ещё жар — такой удушливый, но одновременно сладкий и томительный, а самое главное казался во сне таким реальным, что мне хотелось открыть глаза.       Только вот не получалось, несмотря на внутреннюю тревожность, сон был липким, но крепким. Ума не приложу, откуда взялась эта паранойя, но мне упорно казалось, что этой ночью в комнате я был точно не один.       Но разве могло такое быть?       В голове всё так же роятся беспокойные мысли, а внутри скрёбся какой-то неясный холодок, но я решил слишком сильно не зацикливаться, ведь скорее всего моё сознание просто напросто надо мной поиздевалось, а организм и без того трудно поддаётся здешней акклиматизации.       Да и какую пользу мне принесёт это навязчивое размышление о всего навсего размытом сне, если я даже не могу припомнить подробностей?       Как ни стараюсь, не получается, а голова словно в сопротивлении начинает только сильнее туманиться, поэтому решаю дать себе несколько минут на то, чтобы окончательно проснуться.       Переворачиваюсь на спину, слегка сжимая при этом пальцами левой руки глаза от яркого света, а затем перемещаю их себе на лоб для небольшого самомассажа.       Втечение дня, если позволяет время, я частенько делаю себе массаж, чтобы чувствовать себя отдохнувшим. Поэтому как только со стороны сенника послышался скрип двери, я не спеша поднялся с постели.       Сдвинул волосы за спину, а потом собрал их руками в подобие хвоста, не сильно, но с небольшим нажимом оттягивая их.       Сразу стало полегче и остаточная ломота, скопившаяся в районе затылка стала понемногу отступать.       Тем временем шорохи за дверью стали всё отчётливее и я решил проверить, не нужна ли баб Шуре какая помощь.       Мне до сих пор непривычно обращаться к ней именно так даже про себя, но я знаю, что если продолжу в силу своего воспитания ей «выкать», то непременно её обижу.       Так она мне сказала, разумеется в шутливой манере, ну, как оно обычно бывает.       Да и дело скорее всего в некоторой скованности, которая отнюдь не помогает мне сближаться с людьми в достаточной степени. Проблем с общением у меня нет, ровно как не было недостатка в друзьях и приятелях, однако так получается, что все они как-то так невзначай сами по себе отошли в категорию «кто-то из прошлой жизни».       Сама трудность для меня заключается именно в том, что бы приобщить новых людей к своей настоящей жизни.       Пока думал об этом, оделся, расчесал волосы и собрал в хвост, на автомате надевая ещё одну резинку себе на запястье под рукавом свитера. Потому что хвост у меня получился высокий, и я подумал что можно будет из объёмных прядей сделать косу.       Успел даже боковым зрением поймать блик от солнечного зайчика, который пробился сквозь разукрашенное утренним морозцем окно.       Всё таки как же красиво.       Заиндевевшие узоры на стекле сложились в удивительный, причудливый рисунок, а мне вдруг подумалось, будто белоснежная зима таким вот незамысловатым явлением дала понять, что мы обязательно с нею подружимся и будет она ко мне мягка, благосклонно позволяя привыкнуть к её яркому солнцу, вместе с кусачим морозом.       Не забывая надеть куртку с шапкой, которые висели на крючке у двери в сенник, я аккуратно вышел на улицу.       Там то, на крылечке застал баб Шуру, беседующую с незнакомым мужчиной.       Он был старше меня, порядочно.       Черты лица у него были выразительные, но уставшие то ли от возраста, хотя и не дал бы я ему пятидесяти лет, то ли от наверняка непростых жизненных испытаний.       Его коротко стриженные волосы были цвета пасмурного зимнего неба, скрытые капюшоном плотного тулупа.       Как только я вышел, мне в лицо тут же ударил солнечный свет, поэтому я был вынужден на миг прикрыть рукой глаза, однако даже так я ощутил на себе цепкий взгляд, исходящий от незнакомца.       — Никитична, ты никак гостя незваного приветила? — услышал я немного хрипловатый, приятный на слух баритон.       Как только взглянул на него, заметил что он виртуозно выпустил струю дыма изо рта, сжимая между пальцев сигарету.       Мне едва ни поплохело, как только представил себе это термоядерное сочетание холодного воздуха с едким табаком, колко впивающееся в лёгкие словно совсем маленькие шипы.       В очередной раз убедился, что бросить эту привычку было самым лучшим решением в моей жизни. Да и какое там, если один только воздух здесь с непривычки вышибает дыхание напрочь.       Тем не менее, та сухая интонация с которой он произнёс это предложение, невольно заставила меня внутренне напрячься.       — Да ты что, Милорад? — искренне удивилась Александра Никитична, оправляя пуховый платок на голове и упирая руки в бока.       — Какой же незваный то? Это батюшка наш новый. Алешь, подойди. — подозвала она меня, махнув рукой.       Я неуверенно двинулся навстречу, и уже возникло ощущение, что придусь по нраву не всем. Отчасти, это понятно, но я всё-таки хочу постараться создать о себе хорошее впечатление, в конце концов моя цель заключается в том, что бы стать для здешних жителей не только добрым другом, но и духовным наставником.       Снег под ногами хрустел и переливался на солнце, а утреннее солнце, которое стояло удивительно низко, согревало щёки, от чего они наливались ощутимым едва покалывающим теплом.       По мере приближения я чувствовал, что взгляд мужчины становился всё более заинтересованным, изучающим и даже слегка недоверчивым. Словно он не верил в то, что я могу соответствовать образу служителя господнего.       Тем не менее, он сделал последнюю затяжку, а затем отточенным движением бросил окурок себе под ноги в снег.       Я протянул руку для приветствия первым, и ожидать ответной реакции долго не пришлось.       — Алексей, мне очень приятно познакомиться. — сказал я, как можно доброжелательнее.       — Прямо уж так и Алексей? — как-то пренебрежительно фыркнул тот самый Милорад, но тем не менее сжал мою руку в своей.       Это была по истине крепкая, мужская хватка и руки его несмотря на холёный вид, таковыми сразу чувствовалось, что совсем не являлись.       Баб Шура только хмыкнула про себя, а я полуулыбнулся, сощурившись от солнца и мороза, который немного раздражал в уголках глаз слезный мешочек:       — По вам тоже сразу не скажешь, что вы местный. — ответил я, часто-часто моргая.       Милорад только ухмыльнулся уголком губ, а взгляд его сделался хитрым, довольным.       Только вот чем?       Тем, что попытался меня поддеть, встречая довольно неприветливо?       Что же, я дал себе слово обязательно начать с Милорада свою первую исповедальную процессию в храме, как только доведу его до ума.       Так как чувствую, что мой теперешний знакомец давно не открывал души́ перед Богом.       — А он и не местный, как ты, Алешь. — отозвалась баб Шура, прерывая мои размышления.       Я вновь взглянул на Милорада после того, как мы с ним разжали руки.       — Надо же. — только и протянул я в ответ, одобрительно, с пониманием качая головой.       — Вот как? Довольно неожиданно признаюсь узнать, что у нас теперь новый батюшка. — ответил мне Милорад, всё так же продолжая сканировать меня взглядом.       Вот только различить я так и не смог хорошо это или плохо в его понимании.       Пока не смог.