Часть 3.2 Basorexia

«Настоящая страсть есть сумма двух недоразумений» — Джезуальдо Буфалино.               Это всё возможно, но совершенно несправедливо.          Потому что Сакура всегда честна со своими временными увлечениями, и когда очередной славный парень подсаживается к ней в баре, она начинает общение с фразы: — Я буду рада познакомиться и провести приятный вечер в твоей компании, но только один раз. Если тебя это устраивает, давай выпьем?          И, естественно, она ни разу не сталкивалась с отказом. Наутро славные парни, почти всегда (не будем считать Хироши), накормлены завтраком и знают, что продолжения не будет. А дежурная фраза — «я тебе позвоню» — с обеих сторон произносится для приличия. И главное — всех всё устраивает.          Харуно не хочет и не ищет серьезных отношений. Ну не попался ей ещё такой человек, который бы это изменил. В её конкретном случае это скорее норма, чем отклонение. И сейчас вы поймете почему.          Не будем далеко ходить и представим, что с Хироши они не ограничиваются одной ночью и начинают встречаться. Сакура с самого начала говорит ему о том, что сейчас не готова к серьёзным отношениям, что в ближайшие годы не хочет детей и семью, не хочет замуж, и что её работа требует постоянного и долгого отсутствия. Хироши это устраивает, а может и нет, но он не говорит ей об этом, потому что без ума от Сакуры и, возможно, считает, что её мнение вскоре изменится.          Сначала всё идёт замечательно. Славный парень встречает её после долгих миссий, готовит ужины, они много болтают и смотрят фильмы. Между ними не так много общего, но с Хироши спокойно и легко. Сакуре этого достаточно.          Но потом обязательно наступает момент, когда их разговоры перерастают из будничных про работу, про новости и обязательно про кота или собаку, один из которых у Хироши точно есть. Допустим, животное зовут Бубенчик. И вот рассказы про Бубенчика вдруг меняются на рассказы про родню Хироши. Про маму и папу, про племянников и про тётушку Ами, которая, оказывается, как и все его многочисленные родственники, жаждет познакомиться с замечательной Харуно, о которой, скорее всего, он уже прожужжал им все уши.          Сакура же в такие моменты, как многорукий Шива, отбивает эти летящие в неё атаки в виде усложнений их отношений знакомством с родителями или совместным путешествием куда-то в тёплые края.          Первое время помогает секс, которого, более чем достаточно во время конфетно-букетного. Хороший, спокойный, в котором Сакура обязательно хотя бы через раз кончает. Но этот спасательный круг не может работать вечно.          Посягательства не только не прекращаются, а со временем усиливаются. Чем больше Сакура отказывается от какого-либо развития их отношений, даже от цветка, который он вдруг приносит к ней в дом, тем сильнее в милом Хироши растёт чувство обиды. Он, скорее всего, думает, что это с ним что-то не так, что Сакура не хочет впускать его в свою жизнь и не хочет становиться частью его, потому что он плохой. Но это не так.          Она с самого начала сказала, что её не интересуют серьёзные отношения, и он согласился, верно?          По логике вещей — да. Но не забываем, мы про людей говорим. Про чувства. О какой логике тут вообще идёт речь?          Это длится месяц, может, два или три. Но потом обязательно наступает следующий момент, когда, вернувшись с очередной долгой миссии, Сакура замечает, что голубые глаза учителя уже не искрятся радостью при виде её, в них глубокая всепоглощающая тоска. Его голос не такой звонкий, рассказы не так захватывают, и часть ужина сопровождается сухим молчанием. А под конец Хироши всё же набирается смелости, чтобы поговорить про то, к чему ведут их отношения. Но всё дело в том, что по сути — ни к чему.          Сакура как не хотела, так и не хочет бросать работу, не хочет детей и замуж — она сразу об этом сказала. Она не хочет семью, потому что даже с собственными травмами никак ужиться не может, а тут ей нужно строить новую ячейку общества. Стать домохозяйкой, отказаться от службы в АНБУ, родить, в конце концов. Забыть о себе, затолкать свою нереализованность в самый глубокий ящик и зарыть его где-то за домом, в надежде, что когда-нибудь она обязательно к этому вернётся. А стоит ли оно того? Нет. Она уверена — не стоит.          И даже если где-то в глубине души Сакура морально решится на то, чтобы завести детей или всё-таки выйти замуж, работу она бросить точно не сможет. Только подумайте — мать и жена, которая пропадает на особо секретных миссиях, пока её семья даже не уверена, вернётся ли она. Кошмар.          Сейчас ей некого терять, её некому оплакивать, почти никто не будет страдать, если она вдруг умрёт, и Сакуру это более чем устраивает. Потому что нанести кому-нибудь глубочайшую травму собственной смертью — это самое ужасное, что она может совершить.          Сакура честно объясняет свою позицию Хироши, и, ожидаемо, его это не устраивает. Но прошло время, и он успел привязаться, возможно, даже думает, что любит её, хотя на самом деле это не любовь, а привычка. Он обещает смириться, а Сакура обещает подумать. Проходит ещё месяц, а может два или три, и Сакура, вернувшись домой, застаёт пустую квартиру и записку с аккуратным витиеватым почерком, где несчастный Хироши сотню раз извиняется перед тем, как сказать — нам надо расстаться.          Итог: она выкинула полгода своей и чужой жизни на призрачную надежду семейного счастья. Ей паршиво, славному парню паршиво, и тётушка Ами страдает, что так и не познакомилась с замечательной Сакурой, о которой Хироши прожужжал ей все уши.          Поэтому при очередной встрече с возможным любовником ей проще сказать правду, чем снова и снова проходить этот круг бесконечного несчастья и винить себя в том, что она какая-то не такая. Нет. Она такая.          Вот какая есть. Открытая, честная и немножко долбанутая на голову. Но кто её за это осудит?          Кто-то точно. Но не наплевать ли? Ей не всё равно только на мнение одного человека. И Капитан, кажется, уже сделал свои, к раздражению Сакуры, неверные выводы.          Харуно, думает, думает и наконец-то приходит к выводу, что от Итачи ей нужен далеко не секс. Ну вернее, кого мы обманываем, секс очень нужен, но главное, что не только он. Сакура не знает, как долго она стоит, пялясь в одну точку около своей двери. Наконец-то она заходит внутрь. Усталость камнем ложится на плечи и тянет вниз, заставляет съехать лопатками по закрытой входной двери, и коснуться пятой точкой холодного пола.          Как можно было вляпаться в это дерьмо? Так всё усложнить за пару недель? Она ведёт расфокусированным взглядом по тёмному пространству, по вешалке с несчастно висящей курткой, по ботинкам и по вкусно пахнущему диффузору на столике. Нужно обязательно купить второй такой.          Сакура лениво встаёт, раздевается на ходу, бросая вещи где придётся, принимает душ и ложится спать, обещая себе, что обязательно разберётся со сложившейся ситуацией. Не знает как, но возьмёт себя в руки и точно сделает это, потому в её словаре нет такого слова — сдаваться.          Воскресенье начинается с решительной пробежки. Продолжается плотным завтраком и жесткой зачисткой пространства от накопившегося мусора. Как только срач убран, Харуно расправляется со счетами и прочей бюрократией взрослой жизни, на которую частенько забивает. Философия её действий такова — чтобы всё устаканилось, начинать нужно с порядка вокруг.          Она не думает, а делает, и день заканчивается горячей ванной с безжалостным скрабированием и очищением тела от лишних волос.          И когда все дела сделаны, а голова свежая, вывод напрашивается сам собой — нужно завязывать. Запретить себе любую мысль о Капитане, выдохнуть и перестать придумывать себе то, чего нет. Это единственно верное решение. Правда верное оно, только в здравом смысле; чувства говорят о другом, но Харуно прячет их на самом далеком острове, в высоком дубе, где стоит сундук, а в сундуке заяц, в зайце утка, а в утке — яйцо. Вот там Сакура скрывает свою иголочку, в надежде, что она там и останется.          Становится вроде бы легче. Но на душе все равно что-то тихонечко ноет и скребет.          Несмотря на это, Сакура уверена — понедельник должен пройти идеально. Но как там говорится? Хочешь рассмешить Ками — расскажи ей о своих планах.          ***               В кабинете Главнокомандующего всегда пахнет по-особенному уютно, как будто здесь находит приют вся накопившаяся тревога, превращаясь в нечто знакомое и успокаивающее. Он встречает её с кипой папок в руках, которые аккуратно раскладывает в шкаф, создавая вокруг себя атмосферу деловитости и спокойствия.          — Сакура, — тепло приветствует он и добавляет, — проходи, садись.          — Доброе утро, Какаши-сенсей, — усаживаясь на свободное место напротив, с улыбкой произносит она.          Сакура не смогла избавиться от привычки называть так своего бывшего Капитана. Но это лучше, чем сухое -сан в его сторону. Какаши для неё навсегда останется единственным сенсеем. И пусть в АНБУ Хатаке для всех как родной отец, но для неё он по-особенному роднее.          — Что-то случилось? — на позитиве спрашивает она.          Какаши медленно усаживается на своё место и убирает чашку, видимо, уже холодного кофе. Его погружённость в свои мысли слегка настораживает.          — Нет, ничего не случилось, я просто хотел спросить… у тебя всё в порядке? — Хатаке говорит осторожно, сплетает пальцы и внимательно следит за её реакцией.          — Всё… всё хорошо, — заминается Харуно, такой вопрос от Главнокомандующего АНБУ, мягко говоря — странный.          Какаши поджимает губы и смотрит в сторону, его взгляд становится мягче, но от этого не менее серьёзным. Он качает головой из стороны в сторону, как будто борется с внутренним сомнением.          — Точно? — глядя ей прямо в глаза, повторяет вопрос.          Нет, ну в личной жизни у неё полная жопа — это да. Но Сакура как-то не припоминает, чтобы в её контракте АНБУ где-то было прописано, что Главнокомандующий оказывает психологическую поддержку в своём кабинете по понедельникам с девяти до шести.          — Да, — с запинкой отвечает она.          — Я тебе верю. Если ты говоришь, что все в порядке, то мы можем просто забыть об этом разговоре. Но если тебя что-то беспокоит, то будет лучше, если ты скажешь сейчас.          — Я не совсем понимаю, — хмурится Сакура.          Хатаке выдыхает, поправляя маску на носу, раздумывает, говорить что-то или нет.          — Дело в том, — мягко начинает он. — Я заметил, что последнее время Итачи что-то беспокоит, и когда я у него спросил… — Он сказал, что его беспокоишь ты.          Ты его беспокоишь. Поздравляю.          — Так и сказал? — внутри неприятно саднит, Харуно просто до дрожи боится услышать что-то болезненно неприятное.          — Он сказал, что ты демонстрируешь несвойственное тебе поведение.          Сакура сглатывает. Старается натянуть на себя спокойствие как маленькие штаны, из которых твоя жопа, из-за безмерного поедания шоколадных батончиков, давно выросла.          — Правда? Ох уж этот всевидящий Учиха, — растягивается в улыбке она и прежде, чем продолжить, выдерживает паузу. — Наверное, Итачи меня раскусил. Ты знаешь, недавно моя тётушка Ами, которая живёт в Камне, заболела.          Хатаке смотрит на неё с видом вселенского терпения. И Сакура думает, что она перегибает, но рот уже закрыть не может.          — Я места себе не нахожу с того момента, всё думаю, думаю и думаю, что, скорее всего, она вряд ли…          Разыгрывать спектакли у тебя хорошо получается. Но чем тебе не угодила выдуманная тетушка Ами? Почему не бабуля?          — Сакура, — мягко перебивает он. — Необязательно выдумывать, чтобы уйти от разговора. Пойми меня правильно. После вступления в АНБУ ты оборвала связи со всеми друзьями. Наруто, Саске и Цунаде давно говорят мне о том, что ты перестала с ними встречаться якобы из-за нагрузки на работе.          — Какаши-сенсей, — собирается успокоить Хатаке она.          — Я всё понимаю, у тебя могут быть свои причины. Но даже Итачи заметил, что в последнее время ты сама не своя, — не прерываясь, продолжает он.          Да блядь. Просто ахуенное начало недели, Сакура именно об этом и мечтала. О том, чтобы проснуться с утра, выпить вкусный кофе, позавтракать, прийти на работу и узнать от Главнокомандующего, что её Капитан выразил своё беспокойство о том, что она некомпетентная шлюха. Кайф. Сакура старается морально выдохнуть. Более неловкой ситуации и придумать сложно. А самое ужасное, что вся эта дичь происходит по единственной причине — Харуно бессмертная идиотка, которая не умеет держать себя в руках. И сама во этом всём виновата.          — А можно узнать, что конкретно он сказал? — чуть тише спрашивает она.          — Это касается твоей субординации и дисциплины. Без деталей.          Вот как? А с деталями было бы забавно: Сакура Харуно демонстрировала неоднозначное поведение и совершенную некомпетентность, когда дрочила на мне в тесной подсобке.          — Вот как, — поджимает она губы.          — Я за тобой такого не замечал. Но дай мне знать, если тебе нужна помощь военного психолога.          Становится стыдно. Неловко. Ужасно хоть исчезни прямо тут. Конечно, ты не замечал. Всё-таки это не на тебе Харуно гиперфиксирует уже хер пойми сколько, и не тебя бухая лапала позавчера. И уж точно не на тебя последние две недели кончала, лежа в горячей ванне, в пустой постели и даже на диване в гостиной.          Но самый сок — вы слышали? Сакуре нужен психолог. А я тебе давно говорила, что ты шиза. Ахренительный, просто невозможно офигенный поворот.          — Можете не переживать по этому поводу, Какаши-сенсей. Я вас уверяю, со мной всё в порядке. С моей дисциплиной и субординацией тоже. Но если военный психолог мне понадобится — я сообщу, — скрывая за фасадом бурю, успокаивает она Хатаке, и тот, судя по всему, верит.          Ты хорошо лжешь. Ему и себе тоже.          — Тогда можешь быть свободна, — и когда Сакура встает, чтобы уйти, он останавливает её около двери, и добавляет: — и свяжись с Наруто, а то он уже начал меня с Шимурой сравнивать!          — Хорошо, Какаши-сенсей, — прежде чем выйти из кабинета, бросает она.          Сакура растерянно плетётся по коридору, запоздало отвечает на приветствия коллег скупой улыбкой. Вокруг всё сжимается до маленького шарика вакуума, обвившего её голову. Ей не стоит себя накручивать, но то, что Итачи пошёл на такие меры, говорит только о том, что она устроила в АНБУ ебучий харрасмент.          И это душит. Внутри горько и обидно от собственной тупости, которую она и сама не в силах понять. Сакура плетётся, ощущая верёвку с подвязанным камнем на шее, который она тащит к краю обрыва.          ***               Стыд и обида — самые кислотные чувства. Они могут сожрать тебя, а ты и не заметишь. За неделю Сакура выдохлась и устала полоскать себя в собственной голове. Казалось, лучше бы она разозлилась, разнесла пару валунов и дело с концом. Она так и делала, выливала эти чувства на постоянных тренировках. Первую половину дня — на общем полигоне, вторую — в триста тридцать пятом крытом зале, предназначенном для оттачивания боя без применения чакры. Думаете, это помогало? Нет. Разве что только на время.          В ней растёт и крепчает ядерная бомба, которую она прячет за натянутой, почти искренней улыбкой.          С Итачи она специально не пересекается. Капитан, слава Ками, пропадает в аналитическом отделе вместе с Хатаке. Они продолжают анализировать и расшифровывать оставшуюся часть свитка. Остальной команде «Ворон» было приказано готовиться и ждать дальнейших указаний.          Сакура готовится. Возможно, даже чересчур усердно, раз Шисуи начал подшучивать, что такими темпами она скоро наберёт мышечную массу и станет сильнее него. Харуно же отвечает, что она и так сильнее и что ему стоит чаще ходить в зал, а не пропадать в лазарете с новой медсестричкой. Шисуи затыкается, а Харуно снова идёт в триста тридцать пятый.          Такие тренировочные сессии разработали и начали практиковать через полгода после войны, когда реальной угрозой для боевых шиноби стали новоизобретённые печати, активирующие сендзюган-ин. Эта техника при активации срабатывает как заглушка на чакру, и вот ты, только что сильный шиноби, становишься беспомощным ребёнком, ресурсов которого хватит максимум на пару отбитых атак. А что самое неудобное, сендзюган-ин можно установить на любое помещение или местность.          Сейчас их используют не менее часто. Особенно слабенькие наёмники, желая уровнять силы. И они умеют застать врасплох.          Да-да, именно поэтому ты тут истязаешь себя, а не потому, что Капитан сказал тебе тренировать слух. Да? Да.          Сакура заходит внутрь триста тридцать пятого. Представьте себе огромный бетонный куб без окон, с одной дверью. На первый взгляд внутри слишком темно. Кроме скамейки, столика при входе и красного круга в центре, кажется, что ничего нет.          Но это только на первый взгляд.          Харуно прикладывает ладонь к печати у входа, активируя сендзюган-ин. Телу сразу же становится некомфортно, чакра на минимуме, и теперь все её ресурсы — это мышцы, глаза, нос и уши. Она предварительно заматывает руки, локти и колени плотным бинтом, потом берёт маленький пульт в руки, на котором всего одна красная кнопка. Нажимает её, откладывает обратно и идёт прямо в центр, становясь на красный круг.          Харуно делает вдох и выдох. Нужно сосредоточиться.          В центре зала совсем ничего не видно. Глазам нужно пару минут, чтобы адаптироваться. Но в бою у тебя нет этого времени, так и тут. Поэтому Харуно завязывает глаза чёрной повязкой. Из темноты вот-вот появятся боевые манекены. Их десятки, и выезжают они исключительно в рандомном порядке, так что даже если ты супер-пупер аналитик и стратег, тебе это не поможет. Манекены ездят на рейках, некоторые из них вооружены, их цель — нанести удар, твоя цель — не дать себя зацепить и увернуться раньше, отбить атаку. Рейки часто и обильно смазываются, поэтому чтобы услышать хоть какой-то звук, нужно очень постараться.          Первый несётся сзади, Харуно успевает отскочить в сторону. Важное уточнение: красный круг тут не просто так, он метр на метр, и за его пределы выходить нельзя. Хоть на мизинец пересёк — тренировка провалена. Будь добр, начинай заново.          Второй и третий слева и справа. За ними ещё двое. Сакура набирает темп, справляется с первыми этапами успешно. Этапов десять, и с каждым рубежом манекены становятся из просто быстрых — безумно быстрыми, а потом и вовсе дают скорость действующего шиноби.          Она дышит, вдох-выдох. Чувствует, как капельки пота стекают по спине под футболкой, по вискам и на затылке. Проходит час, может чуть больше, и Харуно без остановки продолжает уходить от манекенов, время от времени получая удары от них. Жутко злится, понимая, что промокла насквозь, что отвлекается, что она не так хороша, как хотелось бы.          Зато у неё всегда была способность чувствовать на себе чужой взгляд. Такой вот третий глаз. Называйте, как хотите. Ощущение словами описать сложно, но это касание жаром поднимает волоски на теле. Щекочет сейчас прямо на лопатках. Харуно останавливается и в полуобороте, подняв край маски, видит знакомый силуэт. Капитан в расслабленной позе, стоит облокотившись о столик, скрестив руки на груди. На нём стандартная форма: чёрная водолазка, серые брюки и расстёгнутый жилет.          И долго он наблюдает? Ты правда хочешь знать?          — Капитан, — в приветствии кивает она и едва отклоняется от летящего слева манекена.          Сакуру пробивает изнутри, она теряется, не знает, что ей, сука, делать. Стоит как истукан, смотрит на него и едва не пропускает следующий удар.          — Продолжай, Скорпи, — подмахивает ладонью Итачи.          Блядь. Опять это — Скорпи.          Всё тело беснуется, мозг отлетает от одного этого тембра. От этого космического взгляда. Соберись! Он хочет посмотреть, так пускай смотрит, тебя это ебать не должно. Да-да, и не волнует. Кому ты пиздишь? Я сказала, не должно, но не ври сама себе, просто сделай вид.          Один манекен проносится слева, за ним ещё два и ещё. Сакура набирает скорость.          Ты чертова отрава, Харуно.          Пропускает удар, дерево прикладывается прямо в плечо. Сакура шипит, но почти сразу восстанавливается.          Злится. Снова набирает темп. Влево, вправо, удар, влево, вниз. Харуно уклоняется, в ушах пульсирует, жар окатывает тело. Ещё быстрее: прыжок, удар, уклонение, смещение в бок.          Я остался потому, что ты была одна. Дура.          Дерево бьёт её под дых, прямо в солнечное сплетение. Сакура задыхается, теряет равновесие и получает ещё один удар в бедро.          Твою мать, уйди нахрен из моей головы!          Она собирается. Продолжает тренировку, раз за разом. Дыхание почти не восстанавливается. Она чувствует себя быком, бегущим на красную тряпку. Слепым быком, которому вот-вот засадят шпагу в самое сердце.          Я — твой Капитан. Понятно?          Блядь.          Сакура слышит шорох, чувствует, как взгляд ползёт по её макушке. Капитан останавливается позади неё и кладёт руку на плечо. Горячая ладонь прожигает через влажную футболку. Это хуже, чем удар ножом в спину.          — Сосредоточься и дыши, — командует Итачи.          Харуно, блядь, и так сосредоточена до предела. Она вытирает пот со лба, ощущая фантомную твёрдую грудную клетку на своих лопатках. Учиха слишком близко, чёрт возьми, чересчур. И это может. Нет. Это сведёт её с ума. Но она продолжает уклоняться, отбивать атаки. Итачи двигается синхронно сразу же после неё. Находится на дистанции.          — Ускоряйся.          И Сакура ускоряется.          — Бей сильнее.          И Сакура бьёт. Наносит удары с бешеной скоростью: один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре. Один, два… Ещё. Давай ещё. Три, четыре.          Итачи в перерыве заводит руку около её талии, останавливается, в районе живота, не касаясь.          — Ты дышишь тут, — хрипло произносит, сука своим великолепным тембром, ведёт невесомо, и тело отзывается дрожью, сдавливая низ живота. Итачи рукой поднимается выше, к диафрагме и давит на неё. — Дыши тут, — обжигает её ухо дыханием.          Какая же ты сучара, Капитан.          Сакура давится, смотрит вниз пока пот заливает глаза. Блядь. Было бы охуенно, если бы ты сейчас нахуй отошёл и вышел из зала, из здания АНБУ. Оказался где-нибудь очень далеко. Потому что твоё «дыши тут» — как хождение по тонкому краю, где даже края нет. Одна пропасть. И Сакура уже летит туда со всей скоростью.          Летит, представляя, как Итачи надавливает чуть сильнее, прижимает к себе. А в спину уже упирается его каменный стояк. Харуно мотает головой, стараясь провести серию ударов как можно чётче. Тело воет от перенапряжения. Но она выше этого, ей нужно держать контроль, иначе она просто сорвётся.          Сквозь туман, сквозь влагу собственного тела, сквозь жар со спины. Она снова слышит хриплое: — Бей, — возле правого уха.          — Что ты делаешь? — не выдерживая, на автомате разворачивается она, хотя всё равно за повязкой ничего не видно.          — Смотрю на то, как ты пытаешься тренироваться.          — Пытаюсь? — негодует Харуно. Злится.          — Не отвлекайся, — снова давит на диафрагму и Сакура бьётся спиной о его грудь, уклоняясь от очередного удара.          Прекрати, Капитан, ради Ками, прекрати. Харуно выдыхает, начинает уводить тело, уклоняясь и параллельно нанося удары манекенам. Отбивается. Быстрее, ещё быстрее. Мышцы сводит, мозг кипит. В висках долбит кувалда.          Ещё рывок, ещё.          — Быстрее, Харуно.          Сакуре хочется закричать. Ей жизненно необходима чакра, чтобы разнести всё это чёртово поле к херам вместе с Капитаном. Вместе с его хриплым «Быстрее, Харуно». Но вместо этого она ускоряется. Чувствует, что судорога вот-вот схватит за голень. Игнорирует.          — Не забывай про стойку.          Итачи пропихивает ногу между коленей Сакуры и толкает ботинком по её ботинку, заставляя одну ногу отодвинуться на несколько сантиметров в сторону.          — Так лучше.          Лучше будет, если ты и правда выйдешь отсюда.          Конечно, Сакура этого не говорит. Она же не самоубийца. Она вся сжимается. Какого чёрта он делает? Издевается? Это жестоко, очень жестоко. Она разминает кулаки, чувствуя, что плохо затянула один бинт и костяшки сбиты. Они тянут, щиплют. И это единственное, что отвлекает её от жара на голени, где только что было колено Капитана.          Девятый этап. Остался один. Сразу пять манекенов, за ними ещё два. Харуно слышит колебание воздуха, ощущает резкое приближение. Отбивает одну атаку, вторую, ещё две и даже последнюю. Тяжёлый выдох облегчения вырывается из груди сам собой.          Сакура чувствует, как ладонь с плеча исчезает. Она снимает повязку и смотрит в спину уходящего Капитана. Тело охватывает эйфория от того, что она только что справилась. Девять из десяти атак были отбиты. Это лучший её показатель. Она отработала на отлично.          — Неплохо. Ещё неделя и можно будет переходить на тренировки с Шиноби.          — «Неплохо»? Серьезно? — злится она. Это чертовски низкая оценка, мать твою.          Итачи уже почти выходит из зала, но останавливается.          — Один раз из десяти тебя бы убили или ранили. Ты злишься. Это мешает правильно дышать. — Учиха скрещивает руки на груди, а Сакура фыркает.          — Ага. Не забудь доложить об этом Хатаке.          Да, молодец. Это то, о чём я тебе и говорила, сделай вид что тебе похуй. Сакура вообще не понимает, зачем это сказала. Она не хотела показывать, что ей вообще есть до этого дело. Но, черт возьми, Харуно просто не сдержалась.          Теперь Итачи никуда не уходит, стоит спокойно и смотрит на неё странно.          Повисает неловкая тишина.          — Какаши спросил — я ответил.          — Да, всё просто. Он спросил — ты ответил. Так ответил, что он мне предложил помощь военного психолога. Ничего, Капитан, всё круто, — язвит она, резко разматывая бинты на коленях.          Всё, подруга, тебя понесло. Давай останавливайся, а то сейчас опять наделаешь дел. Да в пизду. Какого хрена она злилась на себя? Вернее, какого хрена только на себя? Разве в той подсобке только у неё чеку сорвало? Нет. Итачи несло не хуже. Так же, как и потом в коридоре перед её дверью. Ты же сама видела, что он ни разу её не остановил, не сказал: «Перестань. Хватит. Что ты творишь?». Единственное, на что он был способен, это избегать её, после того случая в особняке. А теперь приперся сюда и измывается.          — Я мог бы рассказать намного больше, — всаживает в неё ментальный кунай он.          Харуно тянет колкую улыбку. В груди резко щемит, саднит.          — Так у тебя ещё будет возможность. Хатаке у себя с понедельника по пятницу с девяти до девяти, иногда даже дольше. Дерзай.          А чего же ты сразу не рассказал, Капитан? Ах да. Наверное, боишься, что это запятнает твою репутацию. Как же Сакура могла забыть, что в идеальном мире Учихи не существует проблем и неразберихи. Итачи — робот в человеческом теле. В его идеально выверенном, а главное, правильном представлении, всё работает по уставу. По чёткому плану, по ебучему регламенту. Чувства? Какие нахрен чувства. Какаши спросил — я ответил. Всё до ебанной матери просто. И что важно — без капли сожаления.          А Харуно, со своими загонами, эмоциями и чувствами, в этот мир никак не вписывается. Ох, как досадно.          Сакура запихивает бинты в спортивную сумку и слишком резко застегивает её, зажевывая несчастную ткань. Идет к выходу, стараясь не смотреть в сторону, до раздражения, спокойного Итачи. Ему похер, а она закипает как забытый на плите чайник, в котором уже давно нет воды.          — Меня беспокоит твоё поведение, — эта фраза останавливает Харуно от желания выйти за дверь, и она замирает прямо перед Капитаном.          Тянет язвительную ухмылку. Заглядывает в безмятежный, ровный космос. Злится ещё сильнее, потому что внутри снова трепещет.          — Да? — она скрещивает руки на груди. — И как же я себя веду?          — Ты сама знаешь.          Знает. Сакура знает. Они оба знают, что в той гардеробной у Итачи встал. И что в коридоре перед её дверью он не сразу руку её перехватил. Всё, черт возьми, просто, до одури, что аж смешно. Она чувствовала себя идиоткой, думая, что издевалась над ним. На самом же деле, это двухсторонняя акция.          — Знаю? Нет, Капитан, увы я не гений. Но и ты тоже. Потому что, с чего ты вдруг решил, что стал бы одним из тех, чьё имя я утром даже не вспомню?          — Я знаю таких людей, как ты. Несложно догадаться.          Ни хрена ты не знаешь, Капитан.          Сакура хмыкает, натягивая на лицо фальшивую улыбку. Больно. В груди давит ещё сильнее, там затянулся узел и хрустит отлившим от крови сердцем. Она поднимает на него взгляд с холодной досадой, выдыхает.          — Сними свою чёртову маску. Я её ненавижу, — почти неслышно говорит она. — Потому что ты только делаешь вид, что тебе плевать, что ты тут ни при чём. На самом деле это нихрена не так.          Итачи всё так же спокойно стоит и смотрит. Въедается в неё холодным, как непоколебимый айсберг, взглядом. На его лице ни одна мышца не дёргается, пока у Харуно внутри тикает, тикает на исходе и вот-вот рванёт. Как же ей хочется вывести его из этого ебучего равновесия, заставить почувствовать то, что чувствует она. Заставить признаться, что за этим фасадом есть что-то живое.          — Нет? Ну тогда я сама сниму, — звучит как-то нездорово азартно. Плевать.          Харуно дёргается вперёд, вжимается в его губы своими, рукой давит на затылок и не даёт ему отстраниться. Это, чёрт возьми, безапелляционно и безрассудно. Похуй, пусть хоть испепелит её сейчас своим аматерасу, она доведёт дело до конца. Зато будет знать, чем это всё закончится.          Губы плотно прилегают к его, Сакура выдыхает через нос, ощущая, как Итачи напрягся всем телом. Это длится пару секунд, они вот так и стоят. Губы Итачи плотно сжаты. Сухо. Очень сухо.          Учиха резко толкает её двумя руками в плечи. Отталкивает от себя и, опустив голову, поворачивается в сторону, прикрывает глаза. Сжимает кулаки. Плотно стискивает зубы, до играющих на скулах желваков. Харуно думает, что это конец. Что вот, он прямо сейчас пошлёт её нахуй. Скажет ей, что она конченная и что ей пора идти писать увольнение по собственному.          Но блядь, Итачи Учиха резко дергается в её сторону, толкает ещё раз. Грубо, в плечи прибивая лопатками к стене. Целует в ответ. Нет блядь, не целует, он буквально нападает. У Итачи жесткий поцелуй, требовательный, такой же как и его руки, которые сжимают её талию, ползут вверх и одна обхватывает горло.          Он мстит ей. Он злится. Сакура смогла вывести его из равновесия, как маятник. Только как бы этот маятник, со всей дури, не вернулся ей прямо в лоб.          Поцелуй влажный. Животный. От такого станет душно даже в диких снегах северного полюса. Она так себе его и представляла. Нет, Капитан не неженка. Он чертов монстр, дьявол и она готова продать ему душу прямо сейчас. Только покажите, где расписаться.          Сакура хватает воздух в перерыве. Ей нечем дышать и если она сейчас задохнется, то это будет лучшая смерть из возможных. Учиха не дает перевести дух и снова резко тянет на себя, сталкивается с её ртом. Кусает губы. Дышит, обжигает. Подминает под себя.          А у Сакуры в голове, бешено летит поток мыслей. Её губы на губах Капитана, её рука в его волосах. Она пропитывается запахом бергамота и геля после бритья. Пару недель назад, Харуно мечтала лишь о том, чтобы узнать какого цвета его глаза, чтобы хотя бы подойти ближе дозволенного и чтобы почувствовать, чем пахнет его кожа. А сейчас его рука сдавливает ей горло и он едва контролирует себя, как дикий зверь, который вот-вот перегрызет тебе глотку. Сакура прямо сейчас сойдет с ума от одной мысли, что вторая его рука на её ребрах, а большой палец ведет прямо под грудью.          Блядь.          Учиха резко отстраняется. Он, кажется, даже не видит — настолько у него помутневший взгляд. Харуно у стены, наблюдает за его растерянностью, за тем, как покраснели на окантовке его губы, как он старается прийти в себя. И это заводит сильнее, ей мало, ей срочно нужно ещё.          Хорошего понемножку. Сакура умеет ждать, умеет терпеть. Она своё не упустит.          Итачи снова опускает голову, восстанавливает контроль и дыхание. И перед тем, как выйти за дверь, спило выдавливает в полуобороте:          — Не прикасайся ко мне там, где нас могут увидеть.          Харуно растягивается в улыбке, ощущая покалывание на губах и приятную дрожь во всем теле. То есть там, где нас не увидят, можно, да, Капитан? Она отклоняет голову назад и прикрывает глаза, упираясь затылком в бетонную стену.          Сакура Харуно — неисправимая оптимистка, но она всегда получает то, что хочет.