Глава 20

      Зайдя домой, я прислонилась спиной к входной двери. Не думала, что открытый урок так на меня повлияет и заденет то самое живое, что я старалась не тревожить.       Я медленно сползла вниз и уселась на пол, уткнувшись затылком в дверь. Закрыв глаза, сделала медленный вдох. Задержала дыхание на пять секунд, затем — медленный выдох.       Раньше я помогала Мими и Элизе проводить открытые уроки, но таких вспышек эмоций не было. А всё потому, что раньше не приглашала человека, с которым у меня завязались серьёзные отношения.       Мы только в начале, и романтическая составляющая пока на первом плане — я погружаюсь в свои чувства с головой. Но могло ли это означать, что к Люциферу я на самом деле относилась несерьёзно?       Открыв глаза, я прогнала ненужные мысли. В коридоре царил полумрак, и внутри меня поднималась не меньшая тьма.       Боязнь завести ребёнка — вот моя болезненная правда, потому что я ясно понимала, какова реальность и насколько это огромная ответственность. Из-за приобретённого отклонения, которое нельзя исправить, я не смогу среагировать в критических ситуациях. Что, если я отвлекусь всего на мгновение, а ребёнок выбежит на дорогу — за мячом или за другом, которого заметит?       В такие моменты рядом может не оказаться второго родителя. А ситуаций — тысячи. Опасностей — ещё больше.       Говорят: пока не набьёшь шишек, ничему не научишься, но одна такая «шишка» может стать фатальной, и я себе этого никогда не прощу. Отсутствие голоса может подвергнуть опасности беззащитного маленького человечка.       Я снова сделала вдох — на этот раз короче. Плечи поднялись, но на них ощутилась тяжесть, будто я несла на них весь мир.       Потом — выдох: долгий, тяжёлый.       Я помню голос мамы, которая пела мне колыбельные на ночь. Даже спустя годы, я не могла забыть тот мелодичный тихий тембр. Её голос умел согревать, успокаивать и… будто бы обнимать.       Мама была той опорой. Её голос заменял весь мир. И, наверное, именно поэтому я так болезненно осознавала: сама я такой опорой стать не смогу. Не с моими ограничениями. Не с этим страхом.       Иногда казалось, что внутри меня две версии одной женщины. Одна — любящая, способная на нежность, мечтающая о семье. Другая — рациональная, отстранённая, всегда просчитывающая риски наперёд. И я не знала, какая из них победит.       Люцифер заслуживал знать правду, но стоит ли говорить, если это разрушит то, что только начало расти? Или честность — это и есть проявление любви?       Я поднялась с пола, чувствуя, как в груди всё ещё пульсировала боль, но в ней уже не было паники. Только тишина. И необходимость сделать выбор.       Не сейчас. Но скоро.       Очень скоро.       Я нащупала выключатель в коридоре, но не нажала — пусть будет темно. Иногда легче прятаться в полумраке, чем смотреть на правду при ярком свете.       Я сделала несколько шагов в сторону спальни, остановилась у стены и прислонилась к ней лбом. Глаза снова закрылись сами собой, и тут — как будто кто-то открыл дверь в прошлое: волной накатила память.       Я лежу в своей детской кровати. Одеяло натянуто до самого подбородка, а мама — рядом. Сидит на краю, поправляет подушку и улыбается мне своей тёплой уставшей улыбкой.       — Ну что, мой светлячок, — шепчет она, — готова слушать?       Я не отвечаю. Просто киваю. И жду.       Она гладит мои волосы и начинает петь.

Спи, мой свет,

Ночь над домом встает.

Сказка в ладонях

Тебя бережет.

      Этот голос не просто мелодия — он дом.       Он прячет меня от всех страхов, от одиночества, от будущего.       Он будто обещает: всё будет хорошо. Всегда. Пока я помню.       — Если тебе когда-нибудь станет страшно, — сказала она однажды, — просто вспомни, как я пою. Мой голос всегда будет с тобой. Даже если, вдруг, меня не окажется рядом.       Я вернулась в себя, стоя посреди тёмной квартиры. Слёзы подступили к глазам неожиданно — горячие, почти злые.       — «Мам», — произнесла я про себя в пустоту. — «Я помню».       Войдя в спальню, я начала стягивать с себя одежду, небрежно сбрасывая её на пол. Свет по-прежнему оставался выключенным — не хотелось сталкиваться со своим отражением в зеркале туалетного столика. Я боялась увидеть в нём слабую Викторию Уокер.       В ванной я включила приглушённый свет, снова избегая взгляда в зеркало. Настроив температуру воды, закрыла глаза и встала под тёплый поток. Задержав дыхание, попыталась успокоиться.       Повернувшись, вдохнула — казалось, лёгкие опустели слишком быстро. Подцепив флакон с шампунем, выдавила немного средства и начала намыливать голову. С каждым массирующим движением пальцев, скользящих по коже головы, я всё больше настраивалась на спокойную ровную волну. Аромат ягод, жасмина и чистого мускуса благотворно влиял на нервную систему.       Вода стекала по телу, смывая напряжение, но не тревогу. Она всё ещё пульсировала внутри, как эхо. Я смыла пену с волос и, не торопясь, потянулась за гелем для душа. Каждое движение — медленное, почти ритуальное. Будто в этом монотонном действии я могла найти спасение, порядок, контроль.       Гель пах лавандой и сандалом — простой, немного тёплый запах. Я остановилась, когда мочалка начала оставлять красные линии на коже, поэтому прекратила эти издевательства над собственным телом и быстро смыла гель, повесив мочалку на специальный крючок.       Выключив воду, обернулась в полотенце и вышла из ванной. В квартире всё ещё царила полутьма. И тишина. Такая, что, казалось, её можно потрогать. Плотная, вязкая, она цеплялась за кожу, за мысли, за сердце.       В спальне пришлось включить свет — в полумраке я не могла разглядеть, что лежало в шкафу. Пальцы скользили по вешалкам, пока не наткнулись на мягкую домашнюю одежду. Полотенце упало на пол, а я натянула на влажную кожу хлопковую футболку и шорты, намеренно пропустив этап с нижним бельём. Сегодня хотелось хотя бы такой маленькой свободы.       Потом я вернулась в ванную, собрала разбросанные по полу вещи и швырнула их в корзину для грязного белья. Перед тем как уйти, на секунду задержалась у зеркала, поймав собственный взгляд.       Отражение в зеркале было размытым от остатков пара, но я всё равно разглядела в нём то, от чего бежала, — страх. Он застыл в глубине глаз, напряг линию губ, сделал плечи чуть более сгорбленными, чем они были на самом деле.       Я резко провела ладонью по стеклу, стирая контуры.       «Нет, не сейчас».       Телефон издал звук входящего сообщения, отчего я невольно вздрогнула. Я вернулась в спальню, но знала, кто написал. Люцифер: «Могу заехать?»       Сердце ёкнуло, пальцы замерли над экраном. Если скажу «нет» — он почувствует подвох. Если «да» — придётся собрать себя в нечто цельное, чтобы он не заметил подвоха. Я: «Да. Через сколько ты будешь?»       Ответ пришел сразу же: Люцифер: «Минут через двадцать. Мне просто важно быть рядом».       Губы сами собой дрогнули. Вот он — тот самый момент, когда его упрямая нежность разбивала все мои баррикады. Я: «Жду».       Я бросила телефон на кровать и, закусив нижнюю губу, принялась судорожно искать носки в комоде. Мелкая, бессмысленная задача, чтобы не думать о том, что через двадцать минут его руки обнимут меня, а я… я не смогу сказать ему правду.       «Не сегодня», — раздалось в голове.       Но где гарантия, что «сегодня» вообще когда-нибудь настанет?       На кухне я налила воды в стакан, сделала два глотка и застыла у окна. За стеклом — город, огни, чужие жизни, в которых наверняка тоже есть невысказанное. Может, все мы просто носили свои страхи, как невидимые шрамы?       Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я поставила стакан на столешницу, его стеклянное дно глухо стукнуло о мрамор. Подойдя к входной двери, сделала вдох. Тряхнув головой, придала лицу непринужденное спокойное выражение.       Дверь открылась и передо мной возник Люцифер. Его глаза потускнели, словно кто-то вытер с них блеск. Тени под веками, чуть ссутуленные плечи — он казался опустошённым, будто после долгого боя с невидимым врагом.       Без слов он шагнул вперёд, и вдруг его руки обвили меня с такой силой, будто я была единственной точкой опоры в рушащемся мире. Его дыхание обожгло висок — горячее, неровное. Я замерла на мгновение, потом пальцы сами нашли путь — вцепились в складки пиджака, втянули знакомый запах кожи и чего-то ещё — чисто его.       Люцифер не говорил ни слова, но его объятие кричало громче любых фраз. Я чувствовала, как его сердце быстро билось, почти тревожно, и это странным образом успокаивало меня. Мы стояли так, в темноте прихожей, два человека, каждый со своими демонами, но в эту минуту — просто два островка тепла в холодном мире.       Наконец он слегка отстранился, не отпуская меня полностью. Его ладони легли на мои плечи, а взгляд — тёмный, глубокий — впился в меня.       — «Ты в порядке?» — спросила я.       Возможно, Люцифер хотел ответить автоматическое «да», но уголок его губ дрогнул. Вместо этого он медленно покачал головой.       — Нет.       Его пальцы слегка сжали мои плечи, будто он хотел убедиться, что я не исчезну.       — «Можно об этом говорить?» — я задала новый вопрос.       Люцифер отвел глаза, но сразу же посмотрел на меня. Я видела его внутреннюю борьбу.       — Можно, — прошептал он. — Но не сегодня.       Я кивнула, не настаивая, потому что принимала, как никто другой.       — «Тогда просто скажи, что тебе нужно от меня сейчас».       Его губы дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке.       — Просто… побудь.       — «Это я могу».       Я взяла Люцифера за руку и повела нас на кухню. Он снял пиджак, бросил его на спинку стула, затем снял часы и положил их на стол. Каждое движение было таким… обычным, бытовым, но от этого ещё более ценным.       Я села на край стола, а он опустился рядом, не касаясь меня, но его тепло всё равно ощущалось.       — «Ты ел?» — спросила я, чтобы прервать тишину.       — Нет. А ты?       Я отрицательно покачала головой. Люцифер повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула твёрдость.       — Тогда давай сделаем это вместе.       Я хотела отказаться, сказать, что не голодна, но желудок предательски сжался. Люцифер уловил это и поднял бровь.       — «Хорошо», — сдалась я.       Оттолкнувшись от стола, я подошла к холодильнику и открыла его, изучая содержимое.       — «Остатки пасты», — жестами сказала я. — «Разогреть?»       — Идеально, — Люцифер еле заметно улыбнулся.       Я поставила сковороду на плиту, а он нашёл вилки и тарелки. Мы двигались вокруг друг друга легко, без слов, будто делали это тысячу раз, и в этой простоте было что-то исцеляющее.       Когда еда была готова, мы сели за стол. Первые несколько минут ели молча, потом я отложила вилку и посмотрела на Люцифера.       — «Ты отлично справился сегодня на открытом уроке. Умно придумал с логотипами», — я улыбнулась. Мне правда хотелось похвалить его.       Люцифер кивнул, соглашаясь со мной.       — Поверишь, если скажу, что нервничал?       Я округлила глаза, приподняв удивленно брови.       — «По тебе и не скажешь».       Люцифер издал низкий смешок и задумался, накручивая пасту на вилку. Я притаилась, ожидая его следующих слов.       — Чудесные дети. Светлые, открытые…       Я кивнула в ответ.       — «Спасибо, что согласился и поддержал».       Люцифер протянул руку, и я взяла её. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, твёрдые, уверенные.       — Не благодари. Я бы снова это сделал. Ради тебя.       Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Люцифер мягко улыбнулся и отпустил мою руку.       — Паста остынет.       Уголки моих губ дрогнули. Ужин продолжился, но атмосфера в кухне стала легче, почти уютнее.       Мы доели пасту, убрали со стола, и в какой-то момент я поняла, что страх внутри меня стал тише. Он никуда не исчез, но теперь, кажется, было чуть больше сил с ним жить.       Позже, когда мы легли в кровать, Люцифер обнял меня сзади, его дыхание ровное и спокойное. Я прикрыла глаза, слушая этот звук.       — Вики? — его голос прозвучал с тихим тёплом.       Я не ответила, но он знал — я не спала. Тело было расслабленным, но в его объятиях, выдавало меня.       Его губы коснулись моего плеча: лёгкое, почти невесомое прикосновение.       — Я люблю тебя.       Я вдохнула глубже, и его слова, словно горячий мед, растеклись по груди, заставив сердце на мгновение остановиться. Веки дрогнули, я крепко зажмурилась.       Когда открыла глаза и повернулась к нему, Люцифер уже приподнялся на локте. Его взгляд скользнул по моему лицу, вычитывая каждую микроскопическую дрожь.       — Можешь не отвечать, — прошептал он, в голосе проступила легкая хрипотца.       Что-то клокотало внутри — не страх, не паника, а что-то новое, жгучее и незнакомое.       Прежде чем я успела найти хоть слово в ответ, он наклонился, и его губы коснулись моих. Медленно. Бережно.       В этом поцелуе не было ни требовательности, ни порыва — только тихое признание.       Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте. Вкус его губ был тёплым и немного солёным. Люцифер скользнул рукой по моей щеке, зарывшись в волосах, а другая осталась на талии.       Когда он отстранился, мы долго молчали, наши лбы соприкасались, а дыхание смешалось.       Люцифер лег обратно, прижав меня ближе, как будто боясь потерять, и я позволила себе расслабиться.       Впервые за долгое время мысль, что, возможно, всё действительно может быть хорошо — не показалась наивной.       Я не знала, что принесёт утро. Не знала, скажу ли ему всё завтра или отложу ещё на потом, но сейчас, в его объятиях, я была не просто Викторией Уокер со своими страхами и ограничениями — я была кем-то, кого любили.       И этого — хотя бы на одну ночь — было достаточно.

----------- ✶ -----------

      Возле моего лица мелькнула рука. Я быстро заморгала и чуть откинула голову назад. В серых глазах Мими читалось беспокойство. Я виновато поджала губы.       — С тобой всё хорошо?       Днём мы выбрались на обед. Конечно же, стоило нам определиться с местом и занять столик, как Мими тут же начала допрос с пристрастием. Ей не терпелось узнать подробности моего романа с Люцифером: когда всё началось, сколько это длилось и когда я поняла, что готова отдать сердце такому привлекательному мужчине.       Люциферу действительно удалось завоевать моё доверие. Он не побоялся взять на себя ответственность, проявил решительность и первым сделал шаг к сближению. Именно тот поцелуй на летней веранде стал отправной точкой для нашего взаимного узнавания.       Возможно, всё началось ещё раньше — тогда, в мастерской Виктора, но тот поцелуй и вихрь зарождающихся чувств во время этого прекрасного момента не оставили ни малейшего сомнения.       Кирпичик за кирпичиком мы с Люцифером осторожно начали открываться друг другу. Даже когда я призналась в своём страхе перед интимной близостью, вызванном моей немотой, он отнёсся к этому с пониманием.       Мими довольно взвизгнула, когда я добралась до самой пикантной части. Конечно, я не вдавалась в излишние подробности, но дала понять, что всё прошло на высшем уровне. Настолько, что при одной лишь мысли внутри всё приятно начинало трепетать.       Моим упущением стало то, что я не сделала ни одной фотографии картины, которую нарисовал Виктор., но пообещала, что исправлюсь и обязательно отправлю снимок Мими. Я также не умолчала о знакомстве с Маркусом, братом Люцифера. Мими искренне удивилась, когда я сказала, что это он целовал Элизабет и что между ними есть общее прошлое. Вдаваться в подробности я не стала — об этом могли говорить лишь те, кто действительно близок к Маркусу. Мими отнеслась с пониманием.       Рассказывая всё это, я словно покачивалась на приятных волнах. Меня накрывали трепетные ощущения — я всё яснее осознавала, как хорошо мне рядом с Люцифером. Но стоило на мгновение погрузиться во вчерашний день…       Дети. Урок. Рисунок. Люцифер. Мой страх. Попытка сбежать. Признание в любви.       Эти ласковые волны тут же превращались в бушующий тайфун. Я вновь почувствовала, как в груди разрастается тревога, будто нечто тяжёлое просыпается после короткого сна. Я отвернулась к окну кафе, делая вид, что любуюсь пешеходами, но на самом деле просто пыталась взять себя в руки.       Тут-то и промелькнула рука Мими.       — С тобой всё хорошо?       — «Он признался мне в любви», — показала я жестом.       Мими замерла. Её лицо на миг тронуло лёгкое удивление.       — «А я ничего не сказала. Даже на следующий день. Мы просто позавтракали и попрощались у моей машины».       Мими молчала, изредка моргая, переваривая услышанное.       — Чувства у тебя к нему есть.       Это было не вопросом, а утверждением. Но я всё равно тихо кивнула.       — Думаешь, его это задело?       Я виновато пожала плечами.       — «Можешь не отвечать — это его слова», — добавила я жестом.       Сердце сжалось в болезненных тисках. Я вдруг почувствовала себя жестокой.       — Эй, Вики, — Мими наклонилась и мягко коснулась моей руки. — Нет такого правила, по которому на признание нужно отвечать сразу. Когда будешь готова — эти слова сами сорвутся с губ, как лёгкое дыхание.       В её прикосновении я ощутила всю поддержку и заботу. Это дало мне силы. Я наконец смогла сделать глубокий вдох.       Мими не торопила. Она просто сидела рядом. Я сделала глоток воды и отпустила руку подруги.       — «Мне страшно не потому, что я не люблю его», — продолжила я показывать, — «а потому, что это… по-настоящему. Глубоко. И я… не знаю справлюсь ли».       Мими смотрела внимательно, не перебивая, только кивая — тихо, ободряюще.       — «Это как стоять у края высокой скалы. Ты знаешь, что внизу не камни, а вода. Тёплая, прозрачная, принимающая. Но страх всё равно сковывает. Потому что прыгнешь — и уже не вернёшься».       — Но ведь ты уже прыгнула, — сказала Мими. — Просто ещё не поняла этого.       Я застыла. Её слова проникли в самую глубину.       Уже прыгнула…       Может, она была права. Может, тот момент, когда я не сбежала, а осталась, несмотря на страх… тот момент был прыжком. Только не вниз — вперёд.       Если вспомнить мои предыдущие отношения, которых, честно говоря, было не так уж много, я без зазрения совести отпускала партнёров, почти не переживая. Просто потому, что чувств как таковых и не было. Лёгкий интерес, мимолётное увлечение — ничего более.       Я посмотрела на Мими и слабо улыбнулась.       — «Спасибо», — показала я.       — Всегда, — ответила она и коснулась моего плеча.       О своём главном страхе я не стала рассказывать подруге. Решила оставить это при себе. Мне нужно набраться смелости, чтобы поговорить с Люцифером. Вот только… когда она придёт — эта смелость? Ответ на этот вопрос ускользал от меня.       Время обеда подходило к концу. Мими крепко обняла меня, а потом вернулась к своему блюду, хоть оно уже и остыло.       Я подняла взгляд к потолку кафе, следя за медленным вращением вентилятора. Его равномерное движение словно помогало восстановить дыхание — вдох, выдох… ещё один.       Я снова посмотрела на Мими — она откинулась на спинку стула и, лениво водя вилкой по тарелке, наблюдала за мной с едва заметной улыбкой. Уютной. Понимающей.       Жестом попросив счёт, допила остатки воды.       Я справлюсь со всем, когда придет время.       Мы вышли из кафе вместе. Лёгкий ветер тронул мои волосы, запах лаванды и кофе повис в воздухе. До издательства доехали в тишине и погруженные в собственные мысли.       Офис встретил нас привычной прохладой и глухими звуками шагов, гулко отзывавшихся в коридоре. Мими первой свернула в сторону дизайнерского отдела, помахав на прощание. Я кивнула и направилась к себе, уже перебирая в голове список дел на ближайшие часы, но едва подошла к своему рабочему месту, как застыла на месте.       На столе лежал букет: не банальные розы или гортензии, а полевые цветы — лавандовые, желтые, белые. Слегка растрёпанные, как будто их только что собрали. Я сделала шаг ближе, и сердце взволнованно дрогнуло. Рядом с букетом лежала записка, и я взяла её дрожащими пальцами.

«Я не жду немедленного ответа. Просто хотел, чтобы ты знала: я рядом. — Л.»

      Губы дрогнули, и я села, будто ноги вдруг потеряли силу. Бумажка чуть задрожала в руках, но не от страха — от чего-то другого. От тепла, которое медленно растеклось внутри.       Я прижала записку к груди и закрыла глаза.       Может, зря я так боялась? А все мои страхи — как песок? Стоило зачерпнуть горсть, и песчинки тут же рассыплются, разлетаясь по ветру, унося с собой тревоги?       Ответ пришёл сразу: мне нужно довериться. Мы ведь договорились быть честными друг с другом.       Когда я почувствую, что готова назвать свой страх вслух — открыть его человеку, который так искренне шёл ко мне навстречу, — я только надеялась, что он всё так же будет смотреть на меня.