Отражение

Рубен не особо любит зеркала, хотя извечный ухоженный вид предполагает обратное, однако он уже приноровился приводить себя в порядок без отражений. Его руки наизусть выучили простую укладку, а одежду только и остаётся держать опрятной — право дело, ничего сложного здесь и быть не могло. Рубен был серым человеком, а в зеркале — как модно сейчас говорить, чёрный. И он был с его лицом, очевидно. Рубен бесконечно долго бежит от прошлого, и не особо любит его вспоминать, но убегать можно ещё дольше — и это ни чем не поможет, но привнесёт в личность новые привычки. Подсознание обзывает его трусом. Отчасти это правда. Он жутко боится времени, когда Теа ещё не находилась под его опекой; когда он добровольно плясал под дудку перед Изао; когда пережил жену с сыном — жутко не хотелось вспоминать что-либо из этого, но когда ты весь целиком и полностью состоишь из этого, то избежать «этого» весьма затруднительно. Он слишком долго живёт. Немертвые снова умереть не могут — только упокоиться, и раздумывая над этим, Рубен понимает, что с расцветшими планами на жизнь кануть в небытие не готов. Упокоение он оставил для другого человека — в отличие от него, живого, но иронично не способного умереть, несмотря на желание. Рубен слышал, что он стал опекуном — до ступора странное явление. Но Рубен просто до сих пор в прошлом, и образы из прошлого не могут состыковываться с действиями настоящего, несмотря на проявленную вовлечённость. Рубен думает о том, что происходит сейчас, и оно как-то само собой сливается, и светло-серый разбавляется тёмными красками, почти чёрными. Проблема Рубена кроется в том, что мертвых вылечить нельзя. Хотя, конечно, в этом мире было много нюансах, о которых говорил Изао. Рубен как никто в курсе: он лично соглашался быть подопытным для неуëмного интереса Изао. Было ли это действительно так или смирение — мужчина давно запутался, но с того времени много усвоил уроков. Хотя из союз нельзя было назвать невыгодным для него; по крайней мере, на тот момент он соответствовал всем взглядам Викториано, и перед собой за это становилось стыдно. — Эй, чего задумался? Теа проходит мимо, не толкая локтем разве что из нежелания слушать лекции об уважительном отношении к старшим, но если бы она знала точный возраст Рубена, то беззастенчиво троллила бы его и называла динозавром. — Ты не хочешь пойти гулять? У тебя неделя какая-то напряжённая выдалась. Рубен улыбается сквозь нежелание; конечно, он не говорит о том, что он до сих пор разгребает последствия своих решений, это вряд ли поймут правильно (он знает, что если поймут, то не в пользу его самого). Рубен устал скрываться, устал от покушений на свою жизнь, устал терзаться своей историю и неживой жизнью в целом — но хочет другого, хочет отражения, а для этого надо смотреть прямо в зеркало, на себя — он справляется с переменным успехом и надеется на лучшее. Хотя он знает, что его грехам прощения нет.