2

      Она его не прогнала. Наверное, эта Ниина была хорошей воспитательницей. Точнее, полгода она – новая директриса (об инциденте с прошлой Даби навёл справки – были горящие глаза, отрубленные руки воспитанника и пара надзирателей из сумасшедшего дома). Ниина сначала – украдкой. Осторожно. Он – подозрительно, настороженно-смущённо. Пока ветер крепчал, произошёл тихий разговор. Даби сказал прямо, зачем он у этого дома. Тусклый дом позади и свежая могила спереди. И её ответ:       — Хотите чай с розмарином?       И посмотрела на него. С той секунды и с того взгляда он понял, что теперь будет любить чай с розмарином.       — Только если холодный.       — Хорошо.       Тогда он впервые попал в её кабинет. В это высокое место, как башня, с обоями тёмными и задушенными, с потолками в известняковых хребтах и разбитым плющом на окнах. Он потом думал, как могла она впустить незнакомца, притаившегося в драгоценной её лаванде, и позволить ему идти за своей спиной. Как смотрела прямо в глаза злодею и пригласила на чай.       «Странная» — думал тогда, думал сейчас, сидя в этом же кабинете, в который приходил каждый день. Мотивировал это сбором информации, тем более, агенты Старателя с ней ещё не связались. «Но похер, главное, что этот ублюдок не восстановит репутацию».       Даби — потушенный фитиль и тёмный кипарис. Преступник, но она не боялась. На одного преступника в доме больше, на одного меньше. У него плоть кусками обгоревшая и точно съеденная молью, с пригвождёнными стежками. Он развалился на старом кресле в правой стороне кабинета, закинул руку на спинку, рисовал на потолке узоры. Пока рука Ниины выводила что-то в чёрных журналах, пока она сидела за столом деревянным, во всех смыслах директорским, и занималась теми делами, которые Даби никогда не интересовали. У её длинной юбки под столом он видел лежащего худого кота, серые полосы — пряжа.       Он тоже смотрел. На прямую спину, точно устающую с каждым звуком голосов со двора. На чёрные волосы в столь непонятной для него, слишком сложной причёске. Так как Даби не знал о существовании невидимок и шпилек, способ фиксации довольно стандартной причёски казался ему ещё одной причудой.       И на выбившуюся из этой причёски седую прядь, что касалась молодого женского лица. Смертельно спокойного. И в этом спокойствии, он уже понимал, — причуда. В её руках — гниющий дом, документация сомнительной чистоты и двадцать пять детей. Все из которых — брошенные (ненужные). А в течение этих двух недель она заполнила четыре некролога — столкнули с лестницы, задушили подарочной ленточкой, вынули грудную клетку, скормили гвозди. Самому младшему из виновников — шесть с половиной.       Он не верил, что всё дело только в чае с розмарином и лавандовом саше.       Когда Ниина не смотрела на него — его руки дрожали, а стежки впивались в кожу. Боли — нет. Но есть взорвавшаяся стеклянным гранатом юная, совсем неправильная ревность.       — Тебя ещё беспокоят те злодеи?       — С которыми вела дела прошлая директриса? — теперь она его видела. Счастлив.       — Да.       — Больше звонков не поступало. Надеюсь, это не твоих рук дело?       Он усмехнулся, запрокинул голову расслабленно.       — Делать мне больше нечего.       Соврал.       А она вернулась к этим уродливым журналам. Даби сжал пальцы. Ещё одна попытка:       — У тебя все дети победители номинации «Начальный серийный убийца» или только парочка? Бегала же какая-то с мыльными пузырями. Ну просто одуванчик.       Он говорил насмешливо, показывая, как уверенно себя чувствовал, на самом деле не дыша до того момента, пока она не поднимет на него глаза-нероли.       Кислород заканчивался.       — В прошлом месяце её соседка чуть не задохнулась мылом ночью.       — Какая прелесть.       Посмотри, посмотри…       — Ты их тоже так игнорируешь? Тогда неудивительно, что они у тебя с приветом. Если бы я рос под твоим надзором, точно бы стал злодеем.       Она отвлекалась. Победа. Вдох — в лёгких дым.       — Ты и так злодей.       — Я в курсе. Только это твои дети в кружевных гольфах кидаются друг на друга со швейными ножницами, а потом ходят пришибленные и спокойные. Прямо как ты.       Говорил гадости — ради чего? Чтобы посмотрела. Её обидеть — страшно, он бы не хотел. Но злоба, ядовитая усмешка, только не отворачивайся, только смотри…       — Я тоже в курсе, что тут происходит. Послушай, — слова её складывались в белый пазл. — Я знаю, что мы пришли к договорённости, соглашению, но агенты Старателя ещё не назначили дату. Как только — и мы с тобой освободимся от этого дела. Я ведь обещала заплатить. И хотя мне очень приятно видеть новое, взрослое лицо здесь, я правда не могу помочь прямо сейчас. Я должна думать о сиротах. О доме. О своих обязанностях.       «И обо мне. Почему, думая об этих сиротах, ты не думаешь обо мне».       — То есть… ты меня выгоняешь? Сделай за меня грязную работу, давай, ты же злодей, и катись к чертям, да?       — Нет, я не это сказала, — она осторожно встала из-за стола, разбудив старого кота. Подошла, видя за неподвижностью подступающую тревогу. И смотрела с высоты опыта работы с грустными, обиженными детьми. — Я вижу, как ты иногда оборачиваешься на детей. Не знаю твоего прошлого и не прошу делиться, но вижу — тебе тяжело. Поэтому я не могу просить тебя оставаться, только если ты сам не хочешь.       Он тоже смотрел. Прямо, не моргая засохшими глазами.       — Я хочу.       — Хорошо.       Сандаловая улыбка, доверительное мяуканье у его ног. Кот им заинтересовался. И что значит это её «хорошо»? Не выгонит? Не против?       — Ты... ты сказала, тебе приятно видеть моё лицо. Я нечасто такое слышу.       — Наверное, немногие успевают к нему привыкнуть или смотреть на тебя хотя бы дольше двух минут, — она снова прошла к столу, но кот остался около Даби на этот раз. Смотрел дольше двух минут и тоже запоминал тёмное, немного дрожащее ранее, но удивительно располагающее к себе кошачье сердце лицо.       — Да, тебе повезло, — хотелось звучать доброжелательно, но Даби по привычке угрожающе усмехнулся. Чёрт.       Но она — спокойная. Понимающая. А он хватался за любую ниточку, только бы чёрный журнал снова не переманил на себя её взгляд.       — Но забавно это, — продолжал Даби развязно. — Лавандочка, я похож на монстра Франкенштейна, и ты вдруг…       — Ну-ну, по одному комплименту за день, мистер «я такой таинственный и самокритичный злобный злодей».       И только его сердце, красное и горящее, вспыхнуло тёплым огнём, она опустила взгляд. Он потух. Это было лучше резкого взрыва пламени, но гораздо болезненнее. Встав с кресла, оставляя серое, связанное и дружелюбное существо позади, Даби подошёл к её столу и посмотрел в записи. Почерк доверчивый, понятный.       — Что это вообще?       — Данные для гробовщика.       — Опять что ли? А почему не закопаете, как прошлого?       — Несколько детей видели. Соврать не получится.       Бесцеремонная улыбка на сгоревшем лице.       — Это который?       — Толкнул или умер?       — Толкнул. Что мне мёртвый.       Ниина недоверчиво посмотрела назад, за плечо, в большое, исполосованное трещинами окно.       — Высокий, у него шея до потолка и выше вытягивается. Видел, наверное.       Он правда видел как-то насмешливое, глупое лицо с двумя родинками на обеих щеках, видел, как лепилась длинная, бестолковая улыбка.       — Да, пару раз. Жестокий. Бесполезный. И тупой. Аккуратнее.       — Я поражена. Это забота?       — Профессиональная оценка. Я, конечно, из своих интересов тоже действую, но гонорар в силе. Я всё-таки мистер таинственный и злобный злодей.       Делая усилие в лёгкости, равнодушии шагов, он направился к двери. За окном кто-то вскрикнул — дёрнули за волосы, в коридоре, куда вышел Даби, двое бежали, и он не знал — они играли или один из детей бежал от смерти. Но знал, что она смотрела ему вслед, а после обязательно вернётся к детскому росту, к дате похорон, к тому, что заставит дрожать её спокойные глаза.