3

      Конечно, он соврал. Будь у него такая воспитательница, он бы любил грозу, цветы померанца и улыбался бы чуть чаще. Даби был грустным взрослым с детскими глазами, обиженным сердцем и ранеными слезами, которые пачкали его лицо. Даби стал грустным взрослым с детской гордостью, поэтому душа его цвела могильным цветами, когда он приходил в этот дом.       Они все — злые, жестокие дети, которые ничего не понимали. Он — разумный, хитрый ребёнок в сгоревшем теле, который из опыта знал, как нужно себя вести, чтобы тебя любили. Чтобы на тебя смотрели. Видели.       Он видел во дворе копошащиеся в коре акации грязные мальчишечьи руки, которые пускали кислоту по её веткам. И никто бы не назвал Даби предвзятым, признайся он, что это не детский дом, а незарегистрированная психушка.       Сосредоточенное, умное лицо мальчика напоминало что-то спящее, но продолжающее мыслить. Он спокоен. Ядовитые, бешеные глаза. Даби тогда ничего не сделал. Но самодовольство коснулось губ. К великому счастью, он не воспитатель, это не его работа. Впрочем, своя работа у него была довольно сомнительная. Зато отвечала всем душевным требованиям.       Он приходил, а Ниина никогда не возражала, не выгоняла. Чай — только холодный, не пыталась успокоить, но ему было спокойно и без её помощи. Он не чувствовал себя воспитанником. Он был на ранг и пятьдесят сантиметров выше всех этих спокойных чудовищ в кружевных гольфах. А когда Даби и Ниина говорили, он победно ухмылялся пятилетним, чутким лицам, давая понять, что он — важный гость. Его присутствие — равное, а их — подчинённое. Он — лучше. Они вдыхали её розмарин и лаванду, потому что у них не было выбора, а он — потому что хотел. Потому что ему внезапно очень понравились ароматы розмарина и лаванды.       В каком-то смысле он был грустным взрослым, помещённым в детский дом с лавандовым садом и приятной воспитательницей. Но соревнование в степени внимания с этими молчаливыми, стеклянными детьми давало ему то ложное чувство превосходства, за которое взрослому человеку обычно стыдно. Но этот взрослый только ревностнее посещал детский дом (возможно, за неимением собственного), злее шутил над долговязыми, нелепыми братьями со второго этажа и успешнее игнорировал пыльного старика-охранника, немую, недомучившуюся монахиню и полупрозрачного работника кухни.       Но Даби всё равно завидовал. Она же боялась их. Чудовищ. Наблюдала. И спокойными своими глазами провожала каждого в комнату. Из-за них запирала все двери и свою спальню (он знал, проверял). Вздыхала, смотря на содранные обои, следы когтей на дверях, красные картины на стенах. Тогда почему всё равно любила? Почему обнимала? Утешала, когда кто-то поранил колено. И почему никогда не утешала его?       Это злило. Ведь он — лучше. Он не толкал никого с лестницы, не посылал кошмары, не пихал мёртвых крыс с червовым жемчугом в чужие лица, не связывал никого в мешок, чтобы избить лопатой. Как минимум, в этом доме он был самым образцовым воспитанником.       Какая жалость. Он постоянно забывал, что вовсе не был здесь воспитанником. Что она не должна была заботиться о нём.       Но Ниина все эти недели оставляла одну чашку на подоконнике (остывать). Добавила в поставку продуктов лапшу собу, которая как бы случайно оставалась после детского ужина одной порцией (угостить). Никогда не спрашивала: почему ему было важно сделать это? Почему упоминание героя номер два заставило его прийти сюда?       Она поднимала на него тихие, уставшие глаза, укрытые красным зеркалом, — и тоже никогда не говорила, почему сама решилась на это. Хотя Даби слышал, наблюдал, был свидетелем. Тенью в пустой комнате, на которую озирались. Чудовища в кружевных гольфах — с интересом, взрослые — с недоверием, доходящим до откровенной брезгливости. И только старый связанный кот ложился на облезлую спину, когда Даби наклонялся к нему во дворе.       Слышал рычание охранника:       — Мне точно стоит пропускать этого… ну вы поняли. Его, госпожа Мурасигэ?       — Я ведь сказала вам один раз, господин Араки. Не думаю, что нужно повторять.       Чувствовал запах пресного риса:       — Этот чёрт страшнее моей облезлой ноги! Почему он тут шляется? Разве не опасно пускать к детям кого попало? Вы бы постыдились, что ли.       — Я напоминаю: машина с продуктами уже десять минут ждёт вас у заднего выхода. Займитесь разгрузкой.       Видел смятые бумажки, которыми кричала немая монахиня:       «Он — сатана. Дьявол. Половину его лица съел адский огонь. Дети не должны его видеть, иначе их зло соединится!»       — Не переживайте, сестра Эрина. Этот человек здесь по делу.       Он в тени, а она на его стороне. И на какое-то время это было единственным, в чём он нуждался. В её спокойствии, в аромате прохладной лаванды, в попытке понять сложение её причёски с седой прядью и, конечно, в её взгляде.       Когда он смотрел, то почти ничего не видел. Волосы у неё чёрные, как грехи, платья всегда длинные, закрытые, словно её рисовали одновременно с этим домом и готическим убранством. Всё — чёрное, равнодушное, отрешённое. Но она — спокойная, ослепляюще-понимающая. Голос ровный, но маленькие руки — в треморе. Походка медленная, но левый глаз — независимый, самостоятельный в процессе моргания.       Она спокойная, но прядь — седая.       Даби невидимо-неподвижно следил в тени, когда она, так удивлённо, точно в первый раз в жизни, разбила чашку. Охранник тогда сказал:       — Вы какая-то… нервная.       — Я?! — два пальца в кровавых кольцах, глазные яблоки-полнолуния. — Благодаря мне здесь всё… здесь… они… — она умолкла. Ниина осмотрела керамическую мозаику на старом полу. Заговорила тише. Даби едва расслышал. — Спасибо. Я… приму к сведению.       Старая фигура, подавляя удивление, недовольно протянула:       — Не знаю, кто ваш ухажёр, но как будто после его появления вы стали очень тревожиться… Дети могут это почувствовать. Если вы покажете слабость… Опасно. А если вы больше не сможете сдерживать их сущность? Если вы будете беспокойны, какими же тогда станут они? Я беспокоюсь из-за этого… Мало ли, что они сделают, я же тогда…       — Всё под контролем. И он не мой ухажёр.       Из тени, откровенно и честно, он видел (не)её безродную злобу. Такую несвойственную, но распахнувшуюся насильственным спокойствием. Бескровная пряжа чужого беспокойства. Сколько детской тревоги она сегодня забрала? Ей просто нужно выйти и подышать среди её лаванды. Среди её личного покоя.       — А кто же он такой? Шатается тут. Вы можете мне не верить, но опыт — мой опыт! — подсказывает нечистое, криминал. Он как монстр... А вы как в сказке, что ли?       Ниина встала, держа в коралловых пальцах керамическое несчастье. Она врала тоскливо, но убедительно.       — Осторожнее в выражениях. Он от нашего потенциального инвестора.       — Вы хотите сказать…       — Один герой заинтересован нашим приютом. Хочет взяться за финансирование. Но для этого нужно обсудить все детали с представителями его агентства. Этот молодой человек наблюдает за процессом, — голова её дружелюбно наклонилась в сторону. — Вы же знаете, эти герои… такие странные.       — То есть… скоро это место изменится?       — Да. До неузнаваемости.