4

      Даби стал иногда мечтать. Удивительно и странно в голове его лились глянцевые реки. Образуя высокие, сонные узоры, накладывались поверх радужки.       Он пришёл, когда она была занята. Как обычно. В комнату, в которой восполнялась общеобразовательная программа для старшей группы. Панели из тёмного дерева на стенах, вросшие стволы столов, простыни сидящих сирот. У одного три рога на макушке, другой подворачивал гольфы четвёртой рукой, вытаскивал глаз, чтобы снова вставить, стягивала вены на запястье, как струны, пальцами-циркулями чертил круги на спине девочки-часов. На него оборачивались некоторые глаза (змеиные, белые и просто карие). Он отвечал этим взглядам своим обычным, полуприкрытым, равнодушным и смертельным. Отворачивались.       Ниина читала абзац из учебника истории. И хотя его присутствие на занятии вряд ли было законным (как и нахождение вне тюрьмы в принципе), Даби облокотился на стену в самом углу комнаты. Чёрном и потайном, ненужном. Белая занавеска колыхнулась.       Даби смотрел. И видел свои блестящие блики поверх пыльного пола в гнилых глазах, накрывал тканью всё злое, видимое.       Он бы хотел сидеть за гладкой партой, вертеть в пальцах длинный механический карандаш. Облокачиваться на ладонь, ощущая ткань школьной рубашки и вдыхая аромат хлопкового кондиционера. Он бы хотел опустить взгляд в тетрадь и увидеть поверх аккуратных записей смущённый лист с наброском женского лица. Затем пропустить вдох и сделать над собой великое усилие, чтобы не улыбнуться этим чертам. Он бы хотел поднять лазурные свои глаза и смотреть, смотреть. Видеть. Хотел быть пойманным ей, быть шестнадцатилетним школьником, хотел, чтобы молодое белое лицо его вспыхнуло незнакомым смущением, чтобы спина быстро выпрямилась, а глаза упали обратно в тетрадь. И чтобы сердце его стучало, так стучало, быстро, громко и прекрасно.       Ему двадцать три. Ему никогда не было шестнадцать.       Ему двадцать три. Он слушает (вовсе не слушает) про какую-то революцию, слышит её голос и, кажется, его сердце стучит очень громко.       Но девочка-часы пробила двенадцать, и кровь от пробитого стрелкой циркульного глаза брызнула Ниине на щёку. Даби уже знал этот взгляд. Снова звонить гробовщику.       После урока, когда она пришла в класс с ведром, он ничего не сказал и сам взял влажную губку, нагнувшись к багряной парте.       — Я не знаю, зачем ты продолжаешь заботиться об этом месте, но мне уже надоело просто так шастать и ничего не делать.       Она дружелюбно выгнула брови.       — Посчитать тебе зарплату за труд?       — Оставь чудовищам на леденцы.       Она села за соседнюю парту и опустила голову на руки, закрыв ими лицо. Хотелось спросить, как она, узнать, может... помочь. По-злодейски, конечно. Он иначе не умел.       — Привыкла уже к такому?       — Нет, — она посмотрела немного покрасневшими глазами. Спокойными. — Мне кажется, я никогда не привыкну. И нужно ли вообще привыкать.       — После второго убийства становится легче.       — Тогда сегодня я могла стать на шаг ближе к настоящему спокойствию.       Тишина в освящённой комнате с тёмной мебелью.       — Я прохожу эту проверку ежедневно. Сегодня остановила себя от того, чтобы бросить крысиную отраву в их завтрак. Хочу задушить подушкой. Утопить. Держать голову под водой, крепко и долго. А потом касаюсь их плеч — и вот всё хорошо. Они не плачут и не злятся. Они спокойны. И я спокойна. Но когда я чувствую что-то чужое, злое и опасное внутри, я просто... ненавижу себя.       — Они тебе не скажут, но... скорее всего, они тоже себя ненавидят. Может, не реши этот геройский ублюдок поиграть в благотворительность, не приди я сюда, твои дети сами бы друг друга поубивали.       — Или одним утром я бы не прошла свою проверку.       Он положил губку на влажную, ещё немного красную парту и встал перед ней. Смотрел — и сердце билось как-то странно. Как в шестнадцать. Веки полуприкрытые, честные:       — Забей уже на это. Договор же в силе. Злобному злодею не привыкать, а воспитанной воспитательнице даже смотреть необязательно. Может отвернуться.       — Не отвернусь. Они моя ответственность. И моя вина тоже.       «Тогда не отворачивайся и от меня. Пожалуйста».