5

      Старая скамейка, которую сторож неумело покрасил в свободные часы месяц назад. Для Даби это был просто вечер, когда он выпил чай (как гость), когда подслушивал чужие мечты (как воспитанник) и не хотел ложиться спать, смотря на закат (как ребёнок). Каждый миг — непоправимая привязанность, стягивалась ремнём на шее. Сироты ненавидят всё, сироты ненавидят всех, особенно — стены детского дома, отчасти родителей и воспитательниц, словно те несли ответственность за их безродность.       Думать в ответ на её немой вопрос и ясный, тяжёлый взгляд безобразного беспокойства.       — Агенты звонили, — сказала она слишком тихо для сведений такого значения. — Приедут послезавтра.       — А сам он?       — Нет. Сначала они всё посмотрят. Убедиться, наверное, что тут всё достаточно драматично для новостного сюжета.       — Уверен, он вообще на этих детей не посмотрит. Он никогда не смотрит.       Ребёнок, приехавший недели две назад, с обугленными щеками, напуганными бровями, прощался с солнцем, как отцом. Губы — поджаты, спина — сгорблена, виновата без капли вины. Взгляд на Ниину — короткий-кроткий.       Она чуть наклонилась к Даби, доверяя эти слова исключительно ему:       — Им нельзя быть на улице после семи. Но ему почему-то очень нравится смотреть на закат через лавандовую аллею, — улыбнулась смущённо. — Я даже собственным правилам не следую. Из меня правда получилась ужасная воспитательница.       Даби видел не очень аккуратное ожерелье из бисера, окольцевавшее напряжённую шею. Помнил исписанные цветочные горшки в её кабинете. Тканевую ключницу, неудачно скроенную, но со старательно вышитыми белками (наверное, это должны были быть белки). В каждую её записную книжку, прирученной и строго-чёрной, вложены закладки из сухих листьев, старого картона, кусочков обоев и оформленной в форму журавля глины (у сделавшего это воспитанника явно был потенциал). С фиолетовой прохладой и сонным розмарином смешивался аромат восковых ночей, германских сказок, объятий сквозь детские слёзы, стуком дрожащими за её дверью.       Она — не равнодушная. Она — не отрешённая. Она — восковая игрушка над камином. Её любовь — чужая любовь.       Его любовь — бесполезный, неправильный пожар. Она не грела ни отца, ни мать, а его просто сожгла. Но ей такой нужен. Она такого искала. Даби ненавидел героев, но иронично отмечал, что для неё он, в каком-то смысле, — герой (берущий на себя грехи).       — А ты думала, что будешь делать после всего этого?       — Нет. Я не знаю. Мной лишь движет эта мысль. Я почти не дышу. Ожидаю.       Ниина, с душой впроголодь, смотрела на уголёк. Почему он почти плакал, когда заходило солнце? Знал ли он, что нужно было прощаться?        — Уеду куда-нибудь. Или приду с повинной.       Даби вскочил резко, как-то жалостливо и злобно.       — Серьёзно, что ли?       — А что не так? У меня никого не осталось. У меня никого нет.       — Так найди. Ты ведь решилась на всё из чувства какого-то долга, да? И кому же ты что должна? Этому тупому миру? Да хер с ним. Вот они, все тут — сломанные. У тебя не приют, а тупо свалка. Им больно, тебе страшно. Ты все двери запираешь, свою — на три замка. Я видел. Поэтому просто сделаем это — хватит уже запирать двери.       И она безверно:       — Боже…       Не ему. Пробному пожару у саженцев. Метнулась к горящему, метровому угольку. Этот ребёнок плакал огнём. Он, сгорая, звал отца, пока солнце безответно уходило.       У Даби — треск. Хвороста на Секото или всё-таки сердца — он не понял.       У Ниины — пожар. Досрочный. Рукава горели. Обнимали руки, успокаивали, пока плавились, подобно воску. Ей больно, но «тише-тише, всё хорошо, ты можешь плакать». И вдруг на её плече — сгоревшая рука. Он себя преодолел, он понимал, что посмел коснуться её, но это было необходимо. Чуть толкнул в сторону и встал перед сиротой.       Встал сожжённый, высокий и страшный — спокойный. Открывший в себе удивительные возможности говорить, Даби молчал. Сурово, по-детски. И ребёнок смотрел, не моргая, пока слёзы плавили раскалённую кожу, и слушал его молчание, понимал его молчание своим пятилетним, неосмысляющим ещё умом.       (Но почему я не нужен?)       (Почему он не приходит?)       (Почему меня не любили?)       Даби не знал ответов. И даже Тойя Тодороки ничего не мог ответить стоящему напротив сироте. Поэтому просто смотрел так, как, ему казалось, было нужно. И, боясь ужасно, положил несмело, неуклюже руку на детское плечо.       Тогда Ниина посмотрела на него как-то иначе. До этого — как на помогавшего ей преступника, заставшего её в час огромной душевной разбитости. А в тот раз — как на ещё одного сироту.