Глава 2.

      Они договорились снова встретиться в той комнатушке. Маленькая, темная, но такая уютная и безопасная. Драко уже не помнил, когда и как добыл от нее ключ, но она стала тем местом, где он мог чувствовать себя в безопасности. И вот, он впустил в нее Грейнджер. Он впервые доверился кому-то настолько, что вверил свою жизнь. Ни отцу, ни матери, ни Снейпу, ну призраку той девочки из туалета на первом этаже. В воздухе витали всевозможные сладко-горькие запахи ингредиентов, которые Малфой тайком вынес из лаборантской. Котелок Грейнджер переливался в лучах уходившего солнца и масляной лампы. Рядом лежали два пледа и маленькая сумочка, расшитая бисером. Драко, как маленький ребенок, приковал свой взгляд к девушке, что точными и выверенными движениями готовила зелье.       Драко лежал на пледе и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему спокойно. Даже дома он не чувствовал такого благоговейного спокойствия. Так хорошо, что он не заметил, как задремал. Он даже не побоялся уснуть рядом с Гермионой, настолько она излучала тепло, уют и безопасность. Так, наверное, чувствуют себя только младенцы в люльке.       — Малфой, ты что, спишь?       — Что-то случилось?       — Нет, просто зелье скоро будет готово.       — А, да. Спасибо.       — Как ты себя чувствуешь?       — С каких пор это тебя заботит?       — А почему бы и нет?       Гермиона протянула руку к его лицу и прижала ладонь к его щеке. Тело не выдержало порыва нежности, и Драко проронил одинокую соленую слезинку. На самом деле ему было плохо. Он устал так жить. Он чувствовал себя загнанной в угол крысой. Он искренне хотел вернуться в те времена, когда Темный Лорд был лишь образом, фантомом, фигурой речи. Во времена, когда все было просто и понятно. Во времена без страха, боли и сожалений. В это трудно было поверить, но Драко тоже был жертвой этой войны, тоже испытал на себе тяготы лишений, тоже был прожеван и выплюнут этим жестоким миром. Он не выбирал рождаться омегой, не выбирал рождаться Малфоем, не выбирал быть слизеринцем, не выбирал быть пожирателем. Выбор за него делали внешние силы.       Грейнджер закатала рукав Малфоя и ужаснулась. Там, где должна была быть метка, зиял глубокий уродливый рубец.       — Мама помогала свести это клеймо. Перепробовали различные чары и зелья. Увы, получилось свести только вместе с кожей обычной марганцовкой.       — А отец?       — А что отец? Отцу я не был интересен как человек. Я всегда для него был функцией. «Наследник», «продолжатель традиций», «гордость семьи». Поэтому после суда я ему стал безразличен.       Повисло тягостное молчание. Что-что, но про семью своего некогда врага она такое и подумать не могла. Драко всегда казался тем ребенком, что родился с серебряной ложкой во рту и купался в родительской любви. А оно вот как оказалось… Когда ты ребенок, ты этого не понимаешь. С высоты же прожитых лет все как будто перевернулось с ног на голову. И вот уже сложно считать этого сжавшегося в комочек звереныша врагом. Все, что он делал, никогда не было его собственным намерением — Драко повторял за взрослыми и послушно следовал чужим ожиданиям.       Сам Малфой давно смирился, что у него нет собственной идентичности. Кто он без своей фамилии, факультета и груза прошлого? Пройдут годы, прежде он вылепит из себя хоть что-нибудь, но дадут ли ему это время? Что уж там говорить, доживет ли он до выпускного? Драко совершенно не знал, как будет жить эту жизнь, поэтому отчаялся что-то планировать дальше июня. Стандартные вещи, вроде найти работу и связать себя узами брака, казались недостижимыми, будто из другого, лучшего мира.       Из котелка посыпались искры. Это значило, что зелье готово. Взмахнув палочкой, Гермиона разлила содержимое по бутылочкам. Одну из них она вложила в руки Драко. Он тут же ее осушил. Зелье было горьким, но эта горечь — меньшее, что могло беспокоить его. Зато после — облегчение. Все тело расслаблялось и чувствовало, как в низу живота пропадало чувство тяжести и угнетения. Свобода. Натуральная свобода.       — Легче?       — Ты едва можешь представить, насколько.       — У тебя хоть раз была течка? У меня сложилось такое впечатление, что из-за Экспелламоруса твой организм нормально ее не испытывал, поэтому она проходит у тебя так болезненно.       — Я даже и не помню, честно говоря. Отец, когда впервые почуял мой запах, тут же заставил пить зелья. Это уже столько лет тянется, что я даже и не помню своего запаха, не то чтобы течки.       — Скажи честно, ты девственник?       — Это плохо?       — Ну… Не то, чтобы… Просто на пороге нового тысячелетия это довольно необычно, даже несколько странно.       — Говоришь так, будто у тебя есть опыт.       — Не поверишь, но да. Говорить не буду, с кем. Это, в принципе, неважно. Меня с теми людьми больше ничего не связывает. А ты? Мне казалось, за тобой много кто увиливал?       — Например?       — Паркинсон. Нотт. Забини. Да много кто! Сколько тебя помню, ты никогда не был обделен вниманием. Ты был едва ли не самым популярным парнем в Хогвартсе.       — Я уже и забыл, каково это.       Драко впервые за долгое время рассмеялся. Неловко, неумело, словно разучился. Его слабая, выдавленная из последний сил улыбка казалась невероятно яркой — ярче всех его прошлых ухмылок и усмешек. Это было так искренне, что в груди Гермионы что-то дрогнуло. Мысль о том, что он такой же человек, как и она, давалась с трудом, но когда та все же доходила до сердца, то оно билось в десятки раз сильнее. И, глядя на этого бледное, забитое существо, хотелось окружить его вниманием и заботой. Нет, не в романтическом плане — в человеческом.       — Хочешь, пойдем вместе уроки делать?       Она протянула ему свою руку. Это было так неожиданно и приятно. Малфой не сдержался и ответил на это взаимностью. Ее ладони излучали тепло, от них мурашки шли по коже.       — Г-Грейнджер, ты…       — Можно просто Гермиона.       — Г-Гермиона, от тебя так приятно пахнет.       — И чем же?       — Если у облаков есть запах, то такой.       Он отчетливо понимал, что это не парфюм, что так пахла ее весна. Пожалуй, это была самая прекрасная, очаровательная, вдыхающая жизнь в каждую клеточку тела весна. Драко и близко не чувствовал ничего подобного. От этого запаха дух захватывало. Это не было похоже на горки, скорее на мягкую, воздушную перину, в которой хотелось потонуть всем телом. Или покрывало, которое мягко окутывало с ног до головы, согревая и защищая от этого серого, угрюмого, обозленного мира.       Именно в этот момент Гермиона заткнула в себе «невыносимую всезнайку». Да, она знала, что у облаков нет запаха. Ну, и пусть! Зачем портить такой момент? Да и когда ей еще на своем веку доведется слышать что-то приятное от, черт возьми, Драко Малфоя? Впервые в жизни ее запах сравнивали с облаком. Ей говорили всякое, но облако — это что-то новое. Нечто возвышенное, поэтичное, как полет лебедя, коим казался и сам Драко. Легкий и белый, он сидел на одном из ее пледов и смотрел своими огромными серыми глазами. В них едва заметными искорками отражалось счастье — чистое, светлое, незамутненное людскими пороками счастье, еще одно редкое для юноши чувство.       Собрав вещи в свою сумочку, она повела его за собой. Там, в библиотеке, их ждали стопки книг с их пылью веков, желтый пергамент и кончики перьев, что так и норовили щекотать нос. Палочки едва слышно рассекали воздух. Все как в старые добрые времена. С тем лишь отличием, что Грейнджер, пускай и на немного, стала частью мира Малфоя. Если бы ему на первом курсе сказали, что он будет вот так вот мирно сидеть с гриффиндоркой в библиотеке, то покрутил бы пальцем у виска.       В какой-то момент Драко даже призадумался — это его так зелье расслабляло или в самом деле ему было так хорошо с Гермионой? Разум даже не сопротивлялся этим мыслям. Разум в принципе ничему не сопротивлялся. Глядя на пергамент, он механически записывал очередной доклад по истории магии, а сам витал в невесомых облаках аромата девушки. Нежный, воздушный — такому любая омега позавидовала бы. Осознавала ли Грейнджер, какую силу имела? Вполне возможно. Малфой бы не удивился, что это благодаря Краму. За то недолгое время, что тот провел в Хогвартсе, она расцвела, подобно благородной ипомее. На Святочном балу все свернули шеи. Драко бы в жизни не признался, но, оглядываясь сквозь года, осознавал, он тоже тогда был… очарован? Откуда в нем это чувство? Как бы не потерять голову из-за того, что к тебе просто хорошо отнеслись.       — Малфой? Ты в порядке?       — А? Что-то случилось?       — Ты замер и уставился в одну точку.       — А, прости. И да, можно просто Драко.       На самом деле он уставился не в абстрактную точку, а во вполне себе конкретную. Ее руки — испещренные мелкими царапинками, с мозолями от постоянного записывания всего и вся, но даже так бархатные и невероятно теплые. Ему бы хотелось, чтобы она коснулась ими его еще раз, но боялся, что хотел слишком многого.       В окно осторожно постучалась капля. Потом другая. Еще одна. И так, пока стекло не разрисовали дорожки надвигавшегося дождя. Он заботливо поливал землю, лаская уши своим мягким стуком. В такую бы погоду сидеть в обнимку у камина, но это уже запредельная роскошь для Малфоя. Его ждали лишь холод слизеринской гостиной и удушливое, всепоглощающее чувство одиночества. Чувствовала ли то же самое Грейнджер, проживая каждый новый день в стенах школы без старых добрых друзей? Он хотел бы знать наверняка. Он хотел бы верить, что не один во вселенной и что эта девушка могла не только ему сочувствовать, но и понимать его.       — Тебя проводить до гостиной?       Она спросила это вполне себе будничным тоном, как если бы спрашивала что-то само собой разумеющееся, вроде одолжить книгу или передать соль за столом. Но этого было достаточно, чтобы Драко благоговейно замер, желая, чтобы этот миг тянулся как можно дольше. Он смаковал этот вопрос, перебирал его на языке, проживал его всей своей душой.       — Д-да.       Это не было похоже на влюбленность. Это именно что очарованность. Гермиона, словно героиня высеченного в веках эпоса, трогала самые тонкие и чувствительные струны души Малфоя. Впервые за долгое время он прикоснулся к прекрасному — более того, он осознавал, что касался прекрасного. В ее руках словно сосредоточилась вся жизнь. Ему казалось, что еще немного, и его обовьет цветущий плющ — настолько они были живительны. Ладонь Драко покалывало, но он упорно продолжал держать так непринужденно протянутую руку Гермионы. О таких руках пишут стихи. Такие руки рисуют и вырезают из камня. Возможно, через эти руки с миром говорит само небо.       — Драко, с тобой все хорошо?       — Д-да, вполне.       Почему он волновался? Боялся оттолкнуть? Спугнуть?       Малфой не был склонен верить в случайность или судьбу. Но именно теперь хотелось. То, что ему протянула руку помощи именно Грейнджер, было не иначе, как чудом, знаком свыше. Она прогнала обидчиков. Она приготовила зелье. И она… улыбнулась ему? О, эта улыбка… Драко тут же вспомнил тот постыдный случай на четвертом курсе, когда его «Дантисимус» срикошетил в Гермиону. А до этого он чуть ли не крысой ее называл за выпиравшие зубы. О, Мерлин, сколько лет прошло! За это время Гермиона выросла в девушку, нет, деву! Деву, которая при жизни стала легендой.       А он… А он считал себя ничтожеством, который меньше всего заслуживал света. Однако именно он нуждался в нем, как никто другой.       — Г-гермиона?       — Что-то еще хочешь спросить?       — Д-да. Можно с тобой завтра на уроках вместе сесть?       Смущенная этим вопросом, Грейнджер задумчиво сжала челюсть. Ей это показалось… милым?       — Конечно, без проблем. Впрочем, знаешь, я давно заметила, что профессор Слизнорт на заданиях в парах ставит нас с тобой вместе. И еще…       Гермиона взмахнула палочкой над своей сумочкой, и из нее вылетела бархатная резинка для волос черного цвета.       — Что это? Это что-то маггловское?       Девушка обошла Драко сзади и собрала его волосы в хвост.       — Да, это скранч. Вот, так тебе больше идет.       Она снова улыбнулась и помахала ладонью.       — Увидимся на заклинаниях, Драко.       Не «прощай». Не «пока». А именно «увидимся». Малфой почувствовал, как его щеки побагровели. В груди раздался мощный, оглушительный стук. Испугавшись, он глотнул еще зелья и тут же пустился в воспоминания этого дня — о наполированном котелке, мягком пледе и нежных руках.       — Увидимся, — едва слышно прошептал он и скрылся за портретом в гостиную.