24. Я опоздал

      Константин задумчиво шел по поселку на остановку, он вспомнил, что у соседа есть телефон и можно вызвать такси. Пройдя пару домов он зашел во двор соседа. Купервейс вызвал такси и его пальцы сами набрали номер гостиницы, где находился Кобзон.  К: - Иосиф, звоню с дачи соседа, это межгород, поэтому говорю быстро. У матери Люси нет. Нет, говорю!        Костя сильно прижимал трубку к уху и сам начинал кричать, потому что связь была плохая. К: - Что? Что?! Таксист ее высадил у начала поселка? Но у матери ее не было! Не бы-ло! Что мне делать? Что? Я понял. Буду искать!        Пианист положил трубку и еще с минуту задумчиво сидел, глядя в одну точку. Кобзон сказал ему, что Люся все же вызвала такси в то злополучное утро и приехала к дачам, где находилась его мать. Певец просил его опросить соседей, возможно ее кто-то видел, а сам он через полтора часа вылетает и вечером будет в Москве.        Константин поблагодарил соседа и решил вернуться в дом матери, ему очень хотелось пить, и он хотел попросить помощи у родного человека, надеясь, что вдвоем они быстрее узнают хоть какую-то информацию о его жене.        Парень быстрым шагом вернулся, пробежал по дорожке из плиточек и вошел в дом. Музыка все еще играла, но гораздо тише. К: - Мам, ты где?        Ему никто не ответил, Костя увидел на столе графин с компотом, налил целый стакан и выпил его. В окно через комнату виднелся маленький огородик, где над грядками мелькал белый платок Елены Константиновны.        Купервейс вытер усы, подошел к проигрывателю и выключил его, оборвав фразу Вертинского на полуслове. Пианист уже хотел выйти из дома, как ему послышался толи стон, толи писк из дальней комнаты.        Парень остановился, прислушавшись, теперь в доме было тихо. Костя все же решил проверить, ведь мать могла не увидеть кота и запереть его в комнате. Дверь была закрыта на щеколду, Константин звонко ее отодвинул и заглянул внутрь.        На полу у двери стояли нетронутые тарелки с едой, кружка с чаем и стакан с водой, которые парень едва не задел ногой. Пианист удивленно вскинул брови и поднял глаза. На кровати лежала Гурченко, она тяжело дышала и немного приподнялась на локтях. Л: - Костя... Милый Костя...        Люся подумала, что у нее уже начались галлюцинации, но с надеждой на спасение, протянула к парню руку. Силы оставили ее измученное тело, и она лишилась чувств, опустившись обратно на подушку.        Актриса сначала еще пыталась звать на помощь Елену Константиновну, но свекровь не разговаривала с ней, не открывала дверь, а только молча оставляла еду. Девушке было плохо, у нее кружилась голова, живот не переставая болел, и Люсе казалось, что он стал как каменный. Гурченко потеряла надежду, что ее выпустят или спасут, от боли у нее темнело в глазах, она не понимала, сколько провела здесь времени, только оставшиеся капли рассудка соображали, что прошла ночь.        Пианист обомлел, увидев Люсю, запертую в комнате, он сразу же бросился к ней. К: - Люсенька, я нашел тебя... Нашел...        Он похлопывал ее по щекам, чтобы привести в чувство. Гладил ее по рукам и приложил ладонь к животику. К: - Милая моя, посмотри же на меня. Открой глазки.       Костя поцеловал жену в сухие горячие губы, но актриса не приходила в сознание, он осторожно взял ее на руки и вынес из комнаты, заорав не своим голосом. К: - Мама!        Елена Константиновна через пару мгновений появилась на пороге дома и испуганно хлопала глазами. Когда Костя ушел на остановку, она спокойно пошла в огород, заниматься делами. Е. К.: - Костенька, ты вернулся? К: - Как ты могла, мама? Дай мне пройти.       Купервейс направился к выходу, но женщина быстро опомнилась, и уперев руки в бока, не давала сыну выйти. Е.К: - Оставь ее в комнате, это для твоего же блага. К: - Мама, ты в своем уме! Ты что творишь! Какое благо?!        Константин был вне себя от злости, он первый раз в жизни посмел повысить голос на мать. Е. К.: - Ты глупый мальчик, Костик. Твоя жена давно изменяет тебе, а после развода и вовсе запретит тебе видеть ребёнка. Лучше я увезу его на нашу родину в Израиль. Он наш, и я не позволю, чтобы его воспитывал этот павлин Кобзон! К: - Мама... Не лезь в наши дела! Люсе нужен врач! Отойди!        Костя толкнул мать плечом и вышел из дома с актрисой на руках, к калитке в этот момент подъехала машина такси. Е. К.: - Я не хотела ей зла, я только хотела, чтобы твой сын жил с нами.       Пианист остановился на крыльце, он обернулся и бросил на мать взгляд полный ненависти, женщина даже вздрогнула, и по ее коже пробежали мурашки. К: - Я не прощу тебя, если с Люсей или ребенком что-то случится.        Парень быстро пошел к калитке, слыша, как всхлипнула его мать и сквозь слезы позвала его. Е. К.: - Сынок…        Но пианиста не растрогали ее слезы, он осторожно положил Люсю на заднее сиденье, сам сел рядом, чтобы контролировать состояние девушки. К: - В больницу, пожалуйста.        Кобзон выехал в аэропорт сразу же после звонка Купервейса. В самолёте ему не удалось поспать, его тревожила неизвестность о местонахождении Гурченко. Прилетев в Москву, мужчина очень устал от перелета и от переживаний, он поймал такси и поехал домой, чтобы первым делом позвонить пианисту.        Как только Кобзон вошёл в подъезд, вахтёрша окликнула его и передала записку. Константин не мог дозвониться до Иосифа и решил таким способом передать ему сообщение, что нашёл Люсю.        Певец бросил чемодан с вещами в коридоре, быстро принял холодный душ и поехал в больницу. Он не прочувствовал радости от вести, что Люся нашлась, неизвестность о ее состоянии, заставляла мужчину нервничать.        Целый час Кобзон добирался по пробкам до больницы, ему пришлось долго выпытывать медсестру в приемном покое, чтобы узнать, в каком отделении Гурченко. Когда медсестра попросила у него автограф, то это было последней каплей, и он грубо ей отказал.        Пройдя в отделение, певец увидел в коридоре Купервейса, который сидел на скамье, закрыв лицо руками. Кобзон решительно подошел к нему, широко шагая. И: - Что с Люсей?        Пианист убрал руки от лица и поднял глаза. Иосиф немного растерялся, потому что Константин плакал. К: - Я опоздал. Ребенок умер.        У Кобзона пересохло в горле, ноги подкосились, и он осел на скамью, рядом с Купервейсом. Осознание приходило постепенно, как восстанавливалось дыхание. И: - Как Люся? Где она была? Что случилось?        Иосиф спросил дрожащим голосом и потер пальцами виски, в которых пульсировала боль.        Пианист был растерян, он рассказал всё, что знал и что сделала его мать. Парень был подавлен и хоть и пытался сдерживать слезы при Кобзоне, но все же иногда у него вырывались всхлипы.        Кобзон вскочил на ноги, поднял Константина за грудки и прижал к стене. И: - Я сгною твою мать в тюрьме, так и знай. И тебя вместе с ней, если узнаю, что ты был с ней в сговоре.        Иосиф шипел у самого лица Купервейса, его глаза наливались кровью, он готов был задушить парня прямо здесь. К: - Я не знал... Я... Я ползунки купил... И погремушки. Костя бубнил дрожащим голосом и обреченно опустил глаза, не сопротивляясь под натиском Кобзона. Неожиданно открылась дверь палаты и вышла медсестра. М: - Кто из вас муж Людмилы Гурченко? И: - Я. К: - Я.        Мужчины откликнулись одновременно, потом переглянулись, и Иосиф отпустил Костю, отряхнув руки. Медсестра удивленно переводила взгляд с одного мужчины на другого и, запинаясь, проговорила. М: - Доктор только мужу разрешил зайти к пациентке.        Из палаты вышел врач и указал медсестре, что она может идти. И: - Как состояние Люси? К: - Это моя жена. Я хотел бы пройти к ней в палату.        Мужчины начали толкать друг друга плечами прямо при докторе. Д: - Успокойтесь оба, вы взрослые люди. Ситуация очень сложная, и пациентке нужна ваша помощь и поддержка, а не детские разборки. Я надеялся, что общими усилиями нам удастся сохранить эту беременность, но чуда не произошло. Сердцебиение плода не прослушивается. Сложно определить период гибели ребенка. Состояние пациентки сейчас стабильное, но нужно экстренно вызывать роды. Мне очень жаль. И: - Что? Ребенок погиб, но Люся еще не родила?        Кобзон не выдержал и перебил врача, Купервейс стоял бледный, опустив руки вдоль туловища.