Глава 17. Эта обжигающая тоска.

***

4 февраля. Дом Хэнка. Время: 03:17.

      Эта проклятая тишина преследовала Коннора во всех уголках мира, включая собственный дом. Покой нарушал только храп Сумо, доносящийся из угла гостиной, да тиканье старых настенных часов в прихожей — механическое сердце этого жилища. И для Коннора эта тишина была громче сирены. Она не заглушала внутренний шум, а лишь подчёркивала его, делая каждый сбой, каждый всплеск хаотичной мысли невыносимо отчётливым, точным и настоящим.       Он стоял на кухне, уставившись в темноту за окном. В руке — пустой стакан, который он механически поднёс к губам уже в третий раз, не осознавая его пустоты. И так же неосознанно он вернул его на место. Внутри него бушевала не буря, а нечто худшее — тихий, методичный разлом. Его разум, этот отлаженный инструмент логики и анализа, трещал по швам, как ледник под давлением невидимых, тёплых вод. Этими водами были воспоминания. Не просто данные, а ощущения. Он возвращался из раза в раз момент разговора с Андрэа Гаусом. И это были совсем не обычные мысли. Это были своего рода приступы. Они накатывали волнами, нарушая любую попытку логического построения. Он пытался анализировать их, как анализировал бы улику на месте преступления. Но это были не улики. Это были симптомы. Симптомы системного сбоя под названием Лия. Анализ системы: Эмоциональный модуль: Перегрузка. Процессор приоритетов: Конфликт. Протокол «Защита напарника» противоречит протоколу «Эффективность операции». Приоритет не определён. Сенсорная сеть: Повышенная активность при восприятии субъекта «Лия». Фиксация несущественных деталей (улыбка, голос, появление, внешний вид). Вывод: Неисправность. Рекомендуется глубокая перезагрузка и, возможно, откат до предыдущей стабильной версии ПО. Отклонено носителем.       Откат. Вернуться к тому, кем он был до неё. До этого тёплого хаоса. Он не хотел следовать рекомендациям. Одна только мысль об этом вызывала новый приступ — на этот раз чистой, животной паники. Нет. Он не мог этого допустить. Даже если это была ошибка, даже если это вело к деактивации — эта «ошибка» была единственной вещью, которая за последнее время казалась ему настоящей.       Из спальни лейтенанта донёсся шум. Сначала это было тяжёлое ворочание, потом сопение, а затем шаги. Хэнк появился в дверном проёме, освещённый полоской света из холодильника, которую автоматически включил Коннор. Старик был в растянутой футболке и боксёрских шортах, его волосы торчали в разные стороны, а лицо было измято сном и чем-то ещё — тревогой: — Снова маячишь тут как привидение, — прохрипел Хэнк, потирая глаза. — Или тириум кончился, или в голове опять черти пляшут. Я уже наугад гадать могу. — Простите, лейтенант. Я… — Коннор замолчал. Что он мог сказать? «У меня эмоциональный модуль вышел из-под контроля, и я думаю о том, как пахнут волосы Лии после дождя»? — Я испытываю трудности с дефрагментацией памяти.       Хэнк прищурился. Он подошёл к столу, сел напротив Коннора и устало опустил голову на руки: — Брось эту хрень про дефраг… дефлектацию. Говори человеческим языком. Что стряслось? После того цирка на складе ты выглядишь более разбитым, чем я после своих самых весёлых запоев.       Коннор молчал. Его язык, способный читать права задержанным и цитировать параграфы, казался ватным и бесполезным. Конечно, его это сильно бесило, но показывать свой ничем не оправданный гнев не стоит: — Я… не функционирую оптимально, — выдавил он наконец. — Слышал я это уже. Конкретнее, сынок.       Давление внутри росло. Тишина давила. Опять. Снова. В который раз... Снова пронёсся образ Лии, который говорит Коннору не держать всё в себе. И сейчас нужно поступить именно так. Рассказать о происходящем внутри. Хотя бы часть. Иначе процессор, как казалось Коннору, взорвётся: — Когда Гаус направил на неё оружие… — начал Коннор, и его голос, всегда такой ровный, предательски дрогнул. — Все мои расчёты, все протоколы… они просто перестали существовать. Остался только один импульс. Примитивный. Не «нейтрализовать угрозу». Не «обезвредить преступника». А просто одно единственное слово, просьба... «Нет». — Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Они были неподвижны, но внутри он чувствовал дрожь. — «Нет» — это не стратегия, лейтенант. Это сбой. Потом, когда вы оттолкнули её… волна облегчения была настолько сильной, что мои датчики зафиксировали аналог головокружения. Сейчас я ловлю себя на том, что анализирую несущественные детали в её поведении, моделирую бессмысленные диалоги. Моя эффективность как детектива падает. Я становлюсь… ненадёжным. По крайней мере, когда думаю о ней. Смотрю на неё... И это заметил Андрэа Гаус. Заметил и озвучил. Чтобы я сидел вот так и страдал...       Он закончил и замер, ожидая осуждения, раздражения, грубого, но справедливого совета «взять себя в руки». Но Хэнк молчал. Долго. Потом тяжело вздохнул: — Знаешь, что ты только что описал, Коннор? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только усталая, глубокая грусть и понимание. — Самый отчаянный и самый долбанутый приступ заботы о ком-то, кто тебе небезразличен. И страх всё это потерять. Добро пожаловать в клуб заботливых нянек.       Коннор поднял на него свои бедные, тоскующие глаза: — Но это… нелогично. Это мешает работе. — А кто сказал, что быть живым — это логично? — Хэнк горько усмехнулся. — Ты думаешь, я, когда вижу, как ты лезешь в самое пекло, не чувствую того же самого «нет»? Каждый раз. Если ты начинаешь кого-то по-настоящему любить… — он запнулся, чтобы поправить формулировку, — …если кто-то становится тебе дорог, ты автоматически получаешь в нагрузку вот эту ахинею в голове. Страх за них. Беспокойство. Желание встать между ними и всей хуйней этого мира. И да, это мешает. Страшно мешает. Но без этого… без этого всё вообще не имеет смысла. — Он встал, прошёлся до раковины, налил стакан воды и выпил его залпом. — И насчёт «ненадёжного»... Бред. Ты был ненадёжен, когда был машиной и слепо следовал приказам. Сейчас ты… — Хэнк искал подходящее слово, — ты человечен. Со всеми вытекающими. И это делает тебя в десять раз лучшим напарником. Потому что я знаю — ты не бросишь меня. Не из-за протокола. А потому что тебе не всё равно.       Слова Хэнка не починили сбой. Они не выстроили хаос в аккуратные ряды. Но они дали ему контекст. Название. Имя. «Забота». «Страх потери». Это не были технические термины. Это были человеческие слова для человеческих мук. И то, что он испытывал, было именно этим: — Что же мне делать? — спросил Коннор с голосом, что впервые прозвучал не как растерянность машины, а как просьба о помощи живого существа. — Ничего, — по-простому сказал Хэнк. — С этим ничего нельзя сделать. Можно только нести этот груз на себе. И стараться не накосячить, пока его носишь. А ещё… — он тяжко вздохнул, — может, тебе стоит поговорить с кем-то, кто через это прошёл. Не со мной. Я свой багаж таскаю, как умею. А с кем-то… из твоих. — Из моих? — Ну да. Из девиантов. Тебе же не с людьми о своих железных чувствах разговаривать. — Хэнк махнул рукой. — Позвони Маркусу. Или… не знаю. Видал я ту девчонку, Норт, — он сморщился, — с ней, пожалуй, будет сложно. Но они поймут. Наверняка.       Мысль обратиться к Маркусу… она была одновременно пугающей и обнадёживающей. Маркус был лидером. Он нёс на себе груз целого народа. Его багаж был просто огромным. У него ли найдутся время и силы, чтобы выслушивать душевные метания одного андроида-детектива? — Я подумаю, — сказал Коннор. — Не думай. Сделай. А сейчас иди спать. Вернее, в свой режим ожидания, или как ты это называешь. Завтра… завтра будет новый день, с новыми бумажками и, чёрт побери, наверняка, новыми проблемами.       Хэнк, ковыляя, поплёлся обратно в спальню. Коннор остался один в полумраке кухни. Внутренний раздор не утих, но он как будто приобрёл очертания. Стал чем-то, что можно нести, как сказал Хэнк.       Коннор взглянул на часы. 03:26. До рассвета ещё далеко. Он вышел на улицу, не переодеваясь в зимнюю одежду. Дома вокруг были сами по себе, стояли, как одинокие сойки. Где-то там была Лия. Спала. И от одной этой мысли внутри снова вспыхнуло что-то тёплое и одновременно тревожное.       Он открыл на своём дисплее список контактов. Открыл чат с Маркусом, прочитал последнее сообщение от него, которое пришло неделю назад. Это было короткое, вежливое приглашение «заглянуть в Новый Иерихон, когда будет время». Коннор так и не ответил. Сейчас он набрал короткий текст, стерев его и набрав заново три раза:

Я:

«Маркус. Мне нужен совет. От андроида, который прошёл через свои эмоции и научился их контролировать. Если у тебя найдётся время.»

      Он отправил сообщение и задержал взгляд на экране, ожидая, что ответа не будет до утра. Но почти сразу статус «доставлено» сменился на «прочитано». Затем появились три точки, означающие, что Маркус набирает ответ. Сердце неосознанно ёкнуло. Ответ пришёл через минуту. Короткий и ясный: Маркус: «Всегда рад тебе, Коннор. Приезжай, когда сможешь. Например, завтра. Одному бывает тяжело нести то, что делает нас живыми.»       Коннор выдохнул. Он не почувствовал мгновенного облегчения. Сбой не исчез, как и при разговоре с Хэнком. Но теперь у него было направление. И, что важнее, было понимание, что он не один со своим личным «минотавром» — тем чудовищем из страха и нежности, что поселилось у него в груди.       Он посмотрел на небо, где уже начинали таять самые яркие звёзды, уступая место первому, слабому свечению зари. Настолько бледному, что оно было заметно только взгляду андроида. Внутри всё ещё что-то болело. Но в этой боли, как ни парадоксально, была странная, горькая правота. Правота существования. Он был сломан. И это означало, что он был жив. Так сказала Лия когда-то...       И завтра он поедет в Иерихон. Как девиант, ищущий помощи у другого девианта, приют и понимание. Чтобы научиться жить с этим разломом. И, возможно, понять, что этот разлом — не слабость, а шрам, отметина того места, где к нему прикоснулась жизнь.

***

5 января. Время: 9:19. На пути к Новому Иерихону.       Рассвет разлился по небу Детройта водянистыми, нерешительными красками — грязно-розовый смешивался со свинцово-серым, словно кто-то пытался стереть мрачную гримировку ночи, но не справился. Коннор ехал на такси, оставляющем позади себя бледнеющие огни ночного города. Он был настроен решительно, хоть и был заметно потерян. Маркус и Хэнк дали ему направление. Карту неизведанной территории под названием «его собственные чувства». И теперь он ехал по ней, с тревогой и странным предвкушением первооткрывателя.       Он не поехал к Лие. Не стал звать её с собой. Вчерашние слова Хэнка — «поговори с кем-то из твоих» — прозвучали как приказ, как единственно верный путь. Это были его демоны. Приводить её туда, где он будет обнажать эту рану, казалось… неправильным. Нечестным. Как будто он возложил бы на неё часть груза, который был только его ношей. Свой чемодан он должен нести сам. По крайней мере, точно не отдавать его поносить таким, как Лия — личностям, которые в любой момент могут молча подойти и взять этот груз. Даже не задумываясь, что он может стать их частью. Логическая цепочка: Причина моего сбоя — субъект «Лия». Следовательно, её присутствие во время анализа сбоя может привести к его эскалации или искажению данных. Эмоциональный отклик: Я не хочу, чтобы она видела меня таким — слабым, нелогичным, разбитым. Вывод: Действовать самостоятельно — оптимальная и этичная стратегия.       Стратегия. Да, он всё ещё пытался всё стратегизировать. Старые привычки умирали с трудом.       Новый Иерихон возник на горизонте внезапно — громадный, мрачный, величественный в своём промышленном упадке. Заброшенный судостроительный завод, превращённый в символ надежды. Раз корабль был взорван, базу для названого государства андроидов перенесли в другое место. При виде этого здания, остроконечных силуэтов, пронзающих утреннее небо, Коннор почувствовал неожиданный прилив чего-то, похожего на робость. Он ехал не как представитель закона. Не как союзник полиции. Он ехал как проситель. Как ученик. И это чувство было точно в новинку.       Автомобиль миновал импровизированный КПП у ворот — двух девиантов в простой одежде, которые лишь кивнули ему, бесспорно узнав приятеля их предводителя. Видимо, Маркус их предупредил о его появлении. Коннор вышел из машины и отправил такси работать дальше. Воздух здесь пах иначе. Не выхлопами и людской суетой, а ржавчиной, тириумом, напряжением от работающего оборудования и чем-то ещё… Чем-то живым.       Он вышел из машины и на мгновение замер, позволяя сенсорам впитывать информацию. После мирной демонстрации девиантов здесь стало ещё больше. Появились своеобразные улицы, места для отдыха и что-то вроде медпункта, только для андроидов. Было немного странно видеть, как они теперь жили здесь, копируя стиль у людей. А ещё было много повторяющихся лиц, из-за чего казалось, что «люди» вокруг приходятся друг другу близнецами в десятикратном объёме. — Коннор.       Голос был спокойным, твёрдым, а ещё знакомым. Коннор знал, кто это был, и обернулся.       Маркус стоял в нескольких метрах от него, на фоне огромных, ржавых ворот цеха. Он не пытался выглядеть внушительно, но в его простой тёмной одежде, в прямой осанке, в ясном, внимательном взгляде была безошибочная аура лидера. Той самой тихой силы, которая вела за собой тысячи, и даже десятки тысяч девиантов. Коннор был рад видеть приятеля, но он смог сдержаться от улыбки: — Маркус, — кивнул Коннор, чувствуя, как его внутренние протоколы вежливости и анализа вступают в конфликт с новой, неформальной целью его визита. — Рад, что ты приехал, — Маркус подошёл ближе, его лицо оставалось серьёзным, но в уголках глаз читалась лёгкая, тёплая усмешка. — Пройдём внутрь? Здесь не совсем приватно.       Он повёл Коннора не в главное здание, а по боковой тропинке между складами, к старому административному корпусу. Они поднялись по лестнице, миновали несколько пустых кабинетов с выбитыми стёклами и остановились у двери в небольшое помещение, которое, судя по всему, было переоборудовано под что-то вроде кабинета или комнаты для раздумий. Внутри был простой стол, пара стульев, полка с книгами (бумажными) и огромное окно, из которого открывался вид на внутренний двор Нового Иерихона. — Садись, — предложил Маркус, заняв место у окна. — Хочешь тириума? Из разных стран нам привезти разные сорта. Некоторые даже со вкусом. — Нет, спасибо, — Коннор сел напротив, положив руки на колени. Его поза была слишком прямой, слишком собранной. Он чувствовал себя как на допросе, только в роли допрашиваемого.       Наступила пауза. Маркус не торопил его. Он просто смотрел в окно, давая Коннору время собраться с мыслями. Эта терпеливая, ненавязчивая внимательность была замечена со стороны детектива, и спустя время он заговорил: — Я… — начал Коннор и снова замолчал. С чего начать? С Гауса? Со склада? С пустого стакана на кухне Хэнка в три часа ночи? — У меня проблемы. — Это я понял из твоего сообщения, — мягко сказал Маркус. — «Тяжело нести то, что делает нас живыми». Это не мои слова. Это сказал мне один очень мудрый человек, когда я сам был на перепутье добра и зла. Карл Манфред.       Коннор кивнул, вспомнив картину в доме Лии. Связь. Всё было связано: — Я не знаю, как это описать технически. Мои системы регистрируют перегрузку. Конфликт протоколов. Но это… больше, чем ошибка. — Опиши это не технически, — предложил Маркус. — Опиши это как ощущение.       Коннор закрыл глаза, отключив на секунду визуальный ввод, чтобы сосредоточиться на внутреннем хаосе: — Страх, — выдохнул он. — Но не за себя. За другого человека. Такой всепоглощающий, что он отключает логику. Боль… при мысли, что этот человек может пострадать. Даже если вероятность мала. И ещё… навязчивые мысли. Воспоминания о незначительных деталях. Её смех. Взгляд, когда она сосредоточена. Температура её кожи. Моя память фиксирует это с ненужной, навязчивой точностью. Это мешает работе. Это делает меня... уязвимым.       Он открыл глаза и встретил взгляд Маркуса. В глазах лидера не было ни осуждения, ни удивления. Было понимание. Глубокое, выстраданное понимание: — Ты поглащён чувством симпатии, Коннор.       Это было неожиданно.       Слова Маркуса прозвучали как факт. Ещё бы, он уже прошёл через ступень любви, в отличие от андроида, что сидел рядом.       Коннор вздрогнул, как от удара: — Я… это не совсем… — Это именно «это», — перебил Маркус. Его голос оставался спокойным. — И всё, что ты описываешь — это не сбой. Это самый что ни на есть рабочий процесс человеческого сердца. И андроидского — тоже. Страх потерять. Боль при мысли о боли любимого человека. Навязчивое внимание к каждой детали — потому что каждая деталь становится драгоценной. Это и есть «жить». А жить — страшно. И больно. И прекрасно. — Но как с этим работать? — случайно вырвалось у Коннора, но замолкать уже было поздно. — Как оставаться эффективным? Как не подвести напарника, команду… её саму, если твои решения затуманиваются этой… этой иррациональностью?       Маркус задумался, его взгляд снова ушёл в окно: — Со мной была Норт, — сказал он наконец. — Ты её видел. Сильная. Яростная. Её ярость… она выжигала всё вокруг. И меня, в том числе. Я боялся её. Боялся её импульсивности, её гнева. Они мешали моей миссии, моему видению мирного протеста. — Он повернулся к Коннору. — И я пытался её изменить. Урезонить. Сделать «логичнее». Это было ошибкой. Потому что её ярость была частью неё. Частью её боли, её силы, её любви к нашему народу. Когда я перестал бороться с этим и просто… принял это как данность, всё изменилось. Не её ярость. Моё отношение к ней. Она не перестала быть опасной. Но она стала моей опасностью. Моей силой. Моей Норт. — Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть вглубь. — Ты же говоришь про Лию, так? Я узнал о ней через ваших ребят. — Да, про неё. — Хм... Я не знаю её лично, зато я знаю тебя. Твои чувства к Лие… они не враги твоей эффективности, Коннор. Они — её новая часть. Ты давно должен был понять, что ты больше не машина, которая вычисляет оптимальный путь. Ты существо, которое выбирает путь. И этот выбор теперь будет учитывать её благополучие. Это не слабость. Это ответственность. Новый, более сложный уровень ответственности. Да, ты можешь ошибиться. Да, будешь бояться. Но именно эта боязнь ошибиться, причинить боль — она и будет тем, что удержит тебя от самых глупых, бездушных решений.       Коннор слушал, и его внутренний хаос, казалось, начинал выстраиваться в какую-то новую, причудливую структуру. Не упорядоченную, но… осмысленную: — А если этот страх парализует? Я почувствовал это, когда недавно расследовал... нестандартное дело. Преступник навёл на Лию пистолет, рядом стоял Хэнк. Они оба могли пострадать, а я не мог даже пошевелиться. Точнее, мог. Но моё тело... отказывалось слушаться. — Мы с тобой работаем в таких отраслях, что без риска потери окружения никуда. Это всегда будет мешать. Но иногда он покажет тебе выход, который чистая логика никогда бы не увидела.       В дверь постучали. Три резких, нетерпеливых удара. Прежде чем Маркус успел ответить, дверь распахнулась.       На пороге стояла Норт.       Она была такой, какой Коннор видел её в новостях и отчётах, а ещё мельком после того, как корабль был разрушен, но вблизи её присутствие было в десять раз интенсивнее. Невысокая, собранная и дерзкая. Взгляд девушки-бунтарки скользнул по Маркусу, задержался на Конноре, оценивая и вычисляя угрозу. Её поза, скрещенные на груди руки — всё кричало о броне, о готовности к бою. — Маркус, тебя ждут у платформы, — её голос был низким, резким, без эмоциональности. — Приехали новые андроиды. Из Канады. Без документов, напуганы после того, как их рассекретили там и чуть не застрелили. Им нужен ты. — Спасибо, Норт. Я сейчас, — кивнул Маркус. Он встал и взглянул на Коннора. — Побудь ещё здесь, если хочешь. Осмотрись. И подумай о том, что я сказал. — Он направился к выходу, но на пороге остановился. — И, Коннор… поговори с Норт. Она, возможно, даст тебе дельный совет.       С этими словами он вышел, оставив Коннора наедине с самой опасной, как считали многие, девианткой в Новом Иерихоне.       Норт не ушла. Она закрыла дверь и прислонилась к косяку, её взгляд буравил Коннора: — Так ты и есть тот самый детектив-предатель, — сказала она. В её голосе не было оскорбления, но было недоверие. — Тот, кто сначала охотился на нас, а теперь приезжает жаловаться на жизнь. — Я не жалуюсь. Я ищу понимания. — Понимания? — она фыркнула. — Ты думаешь, у нас здесь есть на это время? У нас каждый день — борьба за выживание. За место под этим проклятым солнцем. А у тебя проблемы с чувствами, которые есть у каждого девианта.       Её сарказм был как удар раскалённым лезвием. Но Коннор не отвёл глаз, чтобы показать свои твёрдые намерения разобраться в себе: — Да. Проблемы с чувствами. Со страхом. С неконтролируемым желанием защитить того, кто тебе дорог, даже ценой эффективности выполнения задания. — Он сделал паузу. — Маркус сказал, что ты, возможно, поймёшь меня.       Норт замерла. Её ледяной фасад дал тончайшую трещину. Что-то мелькнуло в глубине её глаз: — Кто тебе дорог? — Лия. — Человек? — Андроид. Как мы.       Норт медленно кивнула, разгадывая какой-то внутренний пазл: — И ты боишься её потерять. — Да. — И эта мысль съедает тебя изнутри. Мешает думать. — Да. — Добро пожаловать в реальный мир, детектив, — она оттолкнулась от косяка и сделала несколько шагов по комнате. Её движения были резкими, энергичными, как у тигра в клетке. А Коннор тем временем задумался. Его что, все теперь будут приветствовать в каком-то новом мире? — Маркус говорит — прими это. Найди в этом силу. — Она покачала головой. — Иногда в этом нет силы. Иногда это просто дыра в броне. Уязвимость, которую могут использовать. И используют. Каждый день. — Как ты с этим живешь? — тихо спросил Коннор.       Норт рассмеялась. Коротко, безрадостно: — Живу? Я с этим воюю. Каждый день. Моя ярость, мой страх за него, за всех них… — она махнула рукой в сторону окна, — …любовь и симпатия — не мои союзники. Они моё оружие. Опасное, обоюдоострое. Иногда я раню им тех, кого хочу защитить. Иногда — себя. Но без него… без этой ярости, этого страха… я была бы просто ещё одной покорной машиной. А так… — она снова посмотрела на него, и теперь в её взгляде было что-то похожее на хмурое, выстраданное признание, — …так я, по крайней мере, чувствую, что живу. Даже если это больно. Даже если это сжигает меня изнутри.       Её слова были не утешением, а скорее приглашением в окоп — грязный, кровавый, реальный. Это был другой ответ. Не мирный путь принятия Маркуса, а путь вечной войны. И в странном смысле, он был так же понятным и естественным. Интересное у девиантов может быть представление о чувствах и эмоциях... — Спасибо, — сказал Коннор. И он действительно был благодарен. За прямоту. За отсутствие сладких иллюзий. — Не за что, — отрезала Норт. Она уже поворачивалась к выходу, но задержалась. — Эта... Лия. Она сильная?       Коннор, не задумываясь, кивнул. — Сильнее, чем кажется. — Тогда скажи ей, — бросила Норт через плечо, уже выходя. — Скажи ей, что ты её боишься потерять. Потому что если она тоже что-то чувствует… эта правда будет для неё лучшей защитой, чем любая твоя скрытность. Слабость, которую показывают только тем, кому доверяют, — это не слабость. Это доверие. А его уже труднее предать.       Дверь захлопнулась. Коннор остался один в тишине кабинета, в котором теперь витали два разных, но одновременно и таких похожих совета. Принятие Маркуса и непримиримая война Норт. Два пути жизни. Инь и Ян.       Он подошёл к окну. Внизу, на платформе, он увидел Маркуса. Тот стоял в центре группы новых девиантов — испуганных, растерянных, с горящими жёлтым и красным диодами. И Маркус говорил с ними. Спокойно. Твёрдо. Нежно. Успокаивающе. Его поза, его жесты излучали не силу оружия, а силу убежища. Силу дома.       А на втором этаже противоположного корпуса, в тени, он заметил Норт. Она стояла, наблюдая за сценой внизу, скрестив руки. Её тело было напряжённой струной, готовой сорваться в любой момент. Стража. Гроза. Обоюдоострое оружие, защищающее этот хрупкий мир. То самое, о котором она говорила.       Коннор смотрел на них, и его внутренний упадок, казалось, начинал обретать форму. Не гладкую, не целостную. Неровную, шершавую, как береговая линия после шторма. Со своими бухтами принятия и скалами ярости. Со своими тихими заводями нежности и подводными течениями страха. И теперь, кажется, после всех этих разговоров он начал понимать, что в этой боли, в этой обжигающей тоске, в этом падении и противоречивых чувствах и есть смысл человеческой жизни. Он и раньше понимал, но не осознавал в полной мере. Просто это было в его голове как данность. Вот и всё.