Глава 25. Ходячий мертвец.

***

Та же дата. Время: 3:48. Лесная дорога к поместью Камски.

      Метель была жуткой. Она набросилась на город не как обычная погода, а как хищник. Она выросла из предвечерних сумерек за считанные минуты: сначала редкие снежинки, тающие на стекле, потом белая пелена, пляшущая в свете фар, и наконец — слепой, ревущий кошмар, тьма, в которой не было ни верха, ни низа. Коннор вёл машину, его алгоритмы напряжённо пересчитывали траекторию каждые полсекунды, но природа вела свою игру. Снег налипал на стёкла быстрее, чем работали дворники, что метались в шумном, бесполезном ритме, лишь размазывая снег по стеклу, а не убирали его.       Ветер бил в стёкла с такой силой, что казалось, ещё немного — и они треснут под этим напором. Коннор держал руль мёртвой хваткой, его пальцы, казалось, вросли в пластик. С каждой секундой дорога становилась всё менее различимой, белая мгла поглощала свет фар, не оставляя ничего, кроме слепого доверия к инерции и удаче, доверять которым Коннор совсем не привык.       Он редко садился за руль автомобиля, даже для Хэнка. Ведь даже после становления девиантом Коннор старался придерживаться правилам. А сейчас нужно было не просто подвезти пьяницу до дома, чтобы уложить его спать. Вопрос стоял о спасении андроида рядом с ним. Лия сильно повреждена, и её системы сходят с ума. И нет ни одной больницы в этом мире, что могла бы ей помочь так, как мог бы Элайджа Камски. Только он может привести её в порядок... Пусть только попробует бросить своё создание на произвол судьбы ради очередного эксперимента или наблюдения.       Он думал о том, как странно устроена вселенная. Всего несколько месяцев назад его главной задачей было выслеживать девиантов, анализировать улики, выполнять приказы. Мир был прост и логичен: есть данные, есть вероятность, есть оптимальное решение. А сейчас он вёз через метель существо, которое не поддавалось никакому анализу, чьи параметры сбоили в его сенсорах, чьё существование ломало все заложенные в него протоколы.       И ему было всё равно.       Эта мысль поразила его своей нелогичностью. С точки зрения чистой математики, Лия была аномалией, ошибкой в уравнении, которую следовало бы исключить для чистоты расчётов. Но когда он смотрел на неё, на её бледное лицо в свете приборной панели, на то, как она кусала губы, пытаясь сдержать стон боли, — все вероятности и протоколы рассыпались в прах. ~ Я действительно стал ненадёжным детективом. Я больше не ищу истину. Я ищу только её безопасность. ~       Лия тем временем сидела на пассажирском сиденье, закутанная в куртку Хэнка, и молчала в отчаянии, вспоминая Лео. В глазах мальчика читался страх. Но страх не перед Лией, а наоборот, за неё. У него было много невысказанных вопросов, которые он также читал в её стеклянном взгляде. Но девушка не видела этого, а потому сильно корила себя за своё поведение. И после всего увиденного, а также после того, как Лия стала вырубаться, Коннор решил отправиться вместе с ней к создателю всех андроидов. Хватит уже тайн и загадок.       После всего. После базы «Лабиринта Минотавра», после того ужаса и её собственного чудовищного прорыва ярости, её будто выключили. После того как она, увидев Лео, пристёгнутого к стулу в окружении странного медицинского оборудования, сломалась. Её лицо, всегда такое выразительное и самоуверенное, стало неожиданно гладким, как поверхность моря и неба перед бурей. Коннор видел это. Видел её переломный момент. Её движения стали нечеловечески быстрыми и точными, и в них не было ни капли её обычной сдержанности, ни тени сожаления. Она не «обезвреживала» охранников. Она калечила. Ломала конечности, выбивала оружие с такой силой, что слышен был хруст костей. Она разбирала их, словно они были как неисправные механизмы, а не как живые существа. Её лицо было искажено не гневом, а скорее пустотой. Пустотой бездонного ужаса, превратившегося в функцию: уничтожить угрозу для спасения мальчика-гения. Остановил её только он, Коннор, рискнувший подставить себя под её многочисленные удары, обхватив её сзади и повторяя одно и то же, как мантру, как заклинание против злого духа, вслеившегося в неё. «Лия! Лия! Лия!». Лео окончательно вернул её в реальность своим голосом. И когда обезумевшая девушка наконец пришла в себя, ничего ужаснее она не могла себе и представить...       Теперь она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в белое ничто. Только чудом уцелевшие после бойни пальцы её левой руки нервно теребили окровавленную повязку на правом предплечье — грубую временную перевязку, которую наложил лейтенант Андерсон. Под бинтом пульсировала глубокая боль, но это была не простая боль от пореза. Это было что-то глубокое, ноющее, как загнивающий зуб. И голова… голова раскалывалась. Это была настоящая, давящая на виски головная боль, за которой следовали вспышки — но только не образов, а ощущений: запах антисептика, жгучий холод металла на коже, голос, бормочущий латинские термины... — Нам ехать по этой дороге ещё семь километров, — сказал Коннор, больше чтобы разбить тягостное молчание. — Но при таких погодных условиях... — Поверни назад, — тихо произнесла Лия, не поворачивая головы.       Коннор даже не понял, что она сказала, пока он не проанализировал в своей голове ответ. Они ведь собирались увидеться с создателем «Киберлайф», что же сейчас не так? — Нам нужно к мистеру Камски. Он может… — Поверни назад! — её голос дрогнул, в нём послышалась паника. — Я не могу туда. Я не могу его видеть. Не сейчас. Не после того... после того, что я сделала! Я не смогу посмотреть ему в глаза... — Она замолчала, снова сжавшись в комок, как личинка, которая давно пыталась свернуться обратно в кокон, но в её случае его никогда и не существовало.       На её правой руке, поверх бинтов, которыми Хэнк кое-как перевязал глубокую рану от пули одного из охранников, проступило алое пятно. И оно росло с каждой минутой: — Лия, твоя повязка, — сказал Коннор, отрывая взгляд от дороги на долю секунды. — Неважно. — Это важно. Ты теряешь… — Я сказала, неважно! — её голос сорвался на крик, резкий и хриплый, заставивший Коннора вздрогнуть. Она была в ярости, но явно не из-за андроида, что вёл машину. Она тут же сжалась, судорожно закрыв лицо руками от осознания своей нездоровой реакции на простую заботу. — Прости… Прости, я…       Она не успела договорить.       Машину резко занесло.       Левые колёса попали в невидимую под снегом промоину. Коннор вывернул руль, но было уже поздно. Мир за окном завертелся в белом калейдоскопе. Раздался оглушительный удар — они ударились боком о что-то твёрдое, вероятно, придорожный валун или пень. Машина с грохотом перевернулась на бок, а затем, с противным скрежетом металла, на крышу. Тишину, наступившую после рёва двигателя, заполнила лишь метель и мерный стук дворников о сугроб, в который они теперь упирались и пытались убрать своей ничтожной массой.       Стекло потрескалось. Подушка безопасности хлопнула в лицо Коннору. На мгновение всё поглотила тишина, нарушаемая только шипением повреждённых систем и яростным воем ветра, врывавшегося теперь внутрь. Он тут же стал её спускать, чтобы поскорее выбраться. Парень посмотрел на Лию.       Она не двигалась. Казалось, что она даже никогда не была жива. И хоть Коннор смотрел на неё всего две секунды, этого было достаточно, чтобы заставить его занервничать: — Лия!       Теперь Коннор начал спускать её подушку безопасности. Его диагностика тут же выдала ряд повреждений, но всё некритично. Он повернулся к ней полностью. Лия висела вниз головой на ремне безопасности. Он впивался ей в грудь, пережимая и без того затруднённое дыхание. Из небольшого пореза на лбу у неё струился красный тириум, смешиваясь с обломками стекла на лице. Он заливал закрытые глаза девушки, капал на потолок машины, который теперь был у неё под головой. Был закрыт и рот, который прежде был разговорчивым. Задавал простые, но в то же время философские вопросы. Рассказывал, как все вокруг трудятся в участке и помогают друг другу. Успокаивал Коннора, когда что-то шло не по плану... — Лия! Откликнись!       Если бы Коннор мог что-то пожелать, так это то, чтобы близкие ему люди никогда не замолкали. Хоть иногда эти их мелочные разговоры могут сбить настрой, запутать и ввести в заблуждение, но именно они и заставляют его жить и чувствовать себя живым. Так пусть сейчас Лия не замолкнет. Пусть откроет свои прекрасные, необыкновенные, причудливые глаза, которые так любят всё разглядывать... ~ Лия, пожалуйста... Не засыпай... ~       Девушка застонала от недавнего удара машины и её последующего переворота на крышу. Веки дрогнули, прежде чем открыться. Взгляд был мутным, не осознающим произошедшего. Она попыталась пошевелиться и чуть не закричала. Боль была везде. Не острая, режущая, а тупая, ноющая, разлитая по всему телу как яд. Каждая клетка, каждая частица того, что делало её Лией, кричала от отчаяния. Но вместо того, чтобы поддаться этому чувству, она просто произнесла: — К-Коннор…? Что… всё кружится… — Мы перевернулись. Кажется, на что-то налетели, и машина потеряла стабилизацию. Не двигайся. Я тебя вытащу.       С большим трудом отстегнув ремень и приняв её вес на себя, он вытащил её через разбитое лобовое стекло в свирепствующую метель. Он усадил девушку на землю, прислонив к колесу перевёрнутой машины — хоть какое-то укрытие от прямого потока снега. Алая жидкость с её лба тут же начала замерзать. Возможно, было бы лучше оставить её в машине, в тепле, но сейчас это не представлялось возможным.       Она была так беспомощна в этот момент. Она смотрела на окружающие её вещи, наблюдала за огромными снежинками, которые в полёте сцепились друг с другом и превратились в небольшой на вид комочек шерсти. Даже после аварии она оставалась любопытной и спокойной, будто наступила минута расслабления: — Холодно, — простонала она в боли, её зубы выбивали барабанную дробь, пока она выглядела такой подавленной, морально и физически. На это было больно смотреть. На то, как она впервые добровольно показала свою невероятную слабость, которая и до этого была очевидна. — О, Боже, как холодно… Всё болит… Всё так болит...       Коннор без заминки снял свою куртку и накинул на плечи Лии поверх куртки Хэнка. И когда он смотрел на неё, то, кажется, мог видеть её показатели через слабый, прерывистый беспроводной сигнал: температура ядра стремительно падала, но были и другие аномалии — учащённый, аритмичный пульс, нетипичный для системы уровень охлаждения, повышенный уровень кортизола и адреналина… Его собственная система отказалась их анализировать, выдавая ошибку.       Он протянул руку, чтобы прикоснуться к её лбу — стандартный диагностический жест, а также анализ её многочисленных царапин. Лия же, словно неожиданно почувствовав на себе шоковый удар, отпрянула от Коннора, держась за одежду, которой она укрывалась от снега: — Не надо! Не сканируй меня! Никогда больше не сканируй меня! — Я не сканирую. Я просто хочу… — Ты хочешь данных! — она повернулась к нему, и в свете фар он увидел слёзы, текущие по её щекам безостановочно. Она чего-то боялась. — Ты всегда хочешь данных! Что покажут мои показатели, Коннор? Что? Что температура моего тела стремительно падает? Что циркуляция жидкости замедляется? Что я… что я… — Дай мне помочь! Ты находишься в шоковом состоянии, и твоё тело повреждено. Мне лишь нужно, чтобы ты позволила- — Нет… — она покачала головой, и её лицо исказилось от новой волны боли. — Не тащи меня к нему. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он видел… это. — Видел что, Лия? — Видел... Он... — она становилась всё тише и тише, как будто кто-то запустил фейерверк, и он стал быстро отдаляться ввысь. Несмотря на всю нужду посетить её создателя, она была не готова. Возможно, она давно это поняла, но сейчас, пребывая в сложном состоянии, ей будто открыли глаза.       Так разгадывать загадки Коннору надоело. Он искренне, фактически всем своим сердцем хотел ей помочь, поддержать, утешить. Но как ему это сделать, когда узнать причину её паники от собственной недосказанности настолько сложно? Он резко схватил её за плечи и потряс, хмурясь от неопределённости и частично от незнания того, что ему делать и как заставить Лию не психовать. Он не был похож сам на себя в этот момент, но иногда даже у Коннора могло заканчиваться терпение: — Да о чём ты постоянно не договариваешь?! Что с тобой не так, что ты боишься продолжать говорить?! Что?!       Это была абсолютно адекватная реакция создания, который впервые сталкивается с новой, ныне не появлявшейся проблемой в напряжённой ситуации. Только вот его слова сильно повлияли на Лию. И сильно отрицательно. Она, пока мороз обжигал всё её тело, судорожно стала срывать окровавленный бинт с руки. Коннор попытался остановить её словами: — Лия, нет, рана… — СМОТРИ! — закричала она, тыча пальцем в глубокий, зияющий порез на предплечье.       Коннор смотрел на её руку и не мог обработать увиденное. Его процессор, способный анализировать терабайты информации в секунду, выдавал одну и ту же ошибку снова и снова. Данные не совпадали. Категории ломались. Мир, который он с таким трудом выстроил за последние месяцы — мир, где было место чувствам, сомнениям, привязанностям, — рушился сейчас, под этим снегом, перед этим зрелищем.       Тириум продолжал сочиться из глубокой раны, но это было не главное. Самое главное было видно в глубине разреза. Вместо оборванных проводов и сломанных микросхем, которые Коннор ожидал увидеть, виднелось нечто другое. Что-то тёмно-красное, волокнистое, живое. Обрывок мышцы и мясо. И крошечный осколок белой, человеческой кости.       Все аномалии, все странности — кофе, дрожь от холода, слёзы, паника, кровь — сложились в единую, чудовищную картину. Картину невозможного.       И в этот момент, глядя на эту жуткую, невозможную рану, Коннор вдруг понял, что чувствует не отвращение. Не ужас. А что-то совсем другое. Что-то, что его система отказывалась классифицировать иначе, чем...       Любовь.       Не та, абстрактная, о которой пишут в книгах. А реальная, тяжёлая, как этот снег, и острая, как осколки стекла вокруг них. Любовь к этому существу, которое кричало сейчас, раздирая себе кожу, которое ненавидело себя за то, чем оно стало, и которое, несмотря ни на что, продолжало бороться. — Что… что это? — его собственный голос прозвучал чужим.       Но на самом деле... — Это я, — зашептала Лия, дико глядя на свою рану, будто впервые видя её. В голосе девушки прорвалась истерика, переча её обычной сдержанности по отношению к себе. Она уставилась на свою окровавленную, трясущуюся руку. — Ты видел. Там… там провода и… и мясо. Это то, что я есть. Франкенштейн. Кибернетический урод. Одна из минотавров, Коннор! Игрушка Камски! — Она зарыдала, но теперь это были рыдания отчаяния и ненависти — к себе, к миру, к своему создателю. — Он взял то, что ещё дышало, и вшил в это металл и код! Я не андроид! Но и не человек! У меня внутри… у меня внутри гниёт мясо, Коннор! Я гнию заживо! Я чувствую, как с каждым днём что-то отмирает, что-то болит, а он ничего не говорит! Он только наблюдает! Я — ходячий труп! Я — ничего! НИЧТО! ... Он давно знал правду.       Она впивалась руками в холодный снег, который, как ей казалось, приносил ей более приятную боль, чем чувство гнили внутри себя. А затем Лия судорожно стала цепляться за всё вокруг, пока та не схватилась за ошарашенного Коннора. Алая жидкость стекала по её руке на её одежду, на него, на этот светлый, только что выпавший снег: — Я как те гибриды! Как те «минотавры» из той лаборатории, где их создают! Уродливая и слабая! Слабая и ничтожная!       Она била кулаками по шинам, по стеклу, по своему собственному лицу, из-за чего осколки, которые впились в её лицо, заталкивались ещё глубже в кожу. Коннор схватил её за запястья, удерживая с силой, на которую был способен, но она продолжала брыкаться: — Скажи мне! Была ли я человеком, в которого вшили машину? Или я всегда была андроидом, и он просто… добавил куски плоти, чтобы было интереснее? Чтобы его «самый совершенный андроид» мог чувствовать настоящую боль? Настоящий страх?       Казалось, что она успокаивалась. Она закашлялась, её тело содрогалось от холода. И вдруг из её рта стала вытекать кровь. Прямо на Коннора. На андроида, который должен был всегда уметь предвидеть даже самые безумные варианты событий. — Я не помню, — прошептала она, и слёзы, смешиваясь с кровью и снегом, потекли по её лицу. — Я не помню ничего до пробуждения в его лаборатории. Только его лицо. И браслет на моей руке. Я думала… я думала, что это просто пробел в памяти, сбой. Что я особенная, уникальная модель. Но эта боль… эта головная боль… она не цифровая. Она в костях. В моих… в моих старых костях, которых у андроида быть не должно... В моих висках...       Она деактевировала кожу на левой руке, сравнивая её с её окровавленной правой: — Я обманывала саму себя, но не долго. Камски объяснял мне всё так логично на каждый вопрос. Почему я ощущаю разные конечности по-разному. Почему я чувствую. Почему я не могу выключить эту боль после получения ссадин... Почему... Почему так... Живо... И ему это так легко сошло с рук! — Она заорала, словно пытаясь выгнать из себя давно засевших в неё демонов. — У меня ведь была семья! Я уверена! И этот браслет точно как-то связан с ней! Точно! — Перестань! Лия, остановись! — Зачем?! — она выкрикнула это прямо ему в лицо, её дыхание было прерывистым, горячим. Часть крови, что стекала по её губам вниз, к подбородку, попало на лицо Коннора. На ней было настолько много крови — чужой и своей — что это выглядело уже не по-настоящему. Как будто прямо сейчас проводилась съёмка фильма, в котором используют много красной краски. — Зачем ты здесь? Зачем ты всё это терпишь? Ты же видишь! Ты же знаешь, что я монстр! Я всех подведу! Я подведу Лео, Хэнка, Маркуса, Норт, я подведу тебя… Я умру у тебя на руках, и ты даже не поймёшь, как меня хоронить! Закопать в землю? Или отвезти на блядскую свалку андроидов?! А может лучше вообще будет разделить меня на -био и техчасти тела, как будто я просто ебучий конструктор для сортировки в мусорные баки!!! — Ты не умрёшь! — Сказал Коннор, и его голос приобрёл ту стальную, неоспоримую интонацию, которая бывала только в самые критические моменты на работе. Но сейчас это было не про работу. — Я уже мертва, Коннор! Я зомби, который продолжает существовать в мёртвом теле! — Лия, прошу, дай мне сказать! — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ! Ты ничего не знаешь! Я… я даже чувствовать не имею права! — Она протягивала к нему свои дрожащие от холода и боли руки, как будто видя в Конноре своего спасителя, Всевышнего божества, к которому нельзя прикасаться. — Я тянусь к тебе, я хочу быть с тобой, мне так тепло, когда ты рядом, и так пусто, когда тебя нет… но это же неправильно! Это сбой! Умирающие не влюбляются! Они не отнимают у других шанс на нормальную жизнь!       Она подняла на него глаза, полные такого страдания и смятения, что Коннор физически ощутил это в виде сбоя в своих собственных эмоциональных модулях. — Я цепляюсь за тебя, Коннор. Ты — единственное, что кажется реальным. Твоя логика, твоя… твоя доброта. И это самое ужасное. Потому что я знаю, что это неправильно. Чем бы я ни была… я — ходячая авария. Я медленно умираю. Я чувствую это каждым куском этой чужой, а может и своей, гниющей внутри меня плоти! — После восклицания она шмышгнула носом, пытаясь хоть как-нибудь запихнуть в себя обратно сопли и слёзы. — Как я должна верить... что я имею право чувствовать к тебе то, что чувствую? Это же обман. Предательство. — Что ты чувствуешь? — спросил Коннор тихо, игнорируя леденящий ветер. Ему нужно было услышать это. От неё. Раз она не давала ему вставить и слово... — Всё! — выкрикнула она, и её голос в который раз сорвался. — Я чувствую всё как проклятие! Я замираю, когда ты входишь в комнату. Мой процессор… или мой мозг… или эта их гибридная мерзость — всё замирает, а потом бешено стучит. Мне хочется быть рядом. Слушать твой голос. Дотронуться до тебя. И это ужасно! Потому что я не знаю, откуда эти импульсы! Они из какого-то старого, человеческого понимая о любви? Или это Камски специально так запрограммировал меня, чтобы наблюдать, как его творение страдает от невозможной любви?! Я даже не могу назвать это любовью! У меня нет права на это слово! У меня нет права НИ НА ЧТО!       Слово повисло в ледяном воздухе салона. Любовь. Оно прозвучало не как признание, а как обвинение. Как диагноз смертельно больного.       Она снова начала бить кулаком по снегу рядом с собой, снова и снова, её рыдания стали беззвучными, разрывающими изнутри: — Я не андроид, чтобы быть с тобой на равных. Я не человек, чтобы иметь будущее. Я — квинтэссенция боли. Уродливый эксперимент. И я тяну тебя за собой в эту пропасть. — Она не поднимала своей головы на ошарашенного Коннора, но обращалась к нему всей своей душой... по крайней мере тем, что от неё осталось. — Я видела, как ты смотрел на мою рану. Я видела ужас в твоих глазах. Не делай этого. Не заставляй меня видеть в твоих глазах отвращение к тому, что я есть. — Она стала закапывать себя снегом, как летом на песочном пляже. Только не ради приятного чувства от покалывания песчинок... — Просто… оставь меня здесь. Пусть метель сделает своё дело. Это будет… логично. Логичнее всего, с чем я сталкивалась...       Коннор не отпускал её запястья. Он смотрел в её глаза, полные такого страдания, какого не могло быть в программе любого андроида. Коннор слушал её монолог, этот поток отчаяния и саморазрушения. Он видел не андроида и не человека. Он видел Лию. Существо в агонии. Он наклонился, преодолевая пространство между ними, и взял её окровавленное, побитое лицо в свои руки, заставляя её посмотреть на себя: — Ты не «ничто», Лия, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово било в неё как молот. — Ты спасла Лео. Ты спасла Хэнка. Ты спасала меня снова и снова. Ты рискуешь собой за других. Ты пьёшь кофе и смотришь на витрины. Ты злишься, ты боишься, ты плачешь. Ты — самое живое существо, которое я когда-либо знал. — Он никогда не говорил столько «ты» в одном монологе. Никогда так никого не успокаивал. Но это казалось ему нормальным. Нужным. В этот момент так точно. — Но я не живая! — всхлипнула она. — Я — обман! Красивая, сложная ложь! И я… — Она на секунду задохнулась, — я так сильно хочу быть настоящей для тебя, что это меня убивает изнутри.       Коннор наконец отпустил её. Но затем он прикоснулся ладонью к её щеке, к той, по которой текли горячие, солёные, совершенно человеческие слёзы. Он стёр их большим пальцем. Он не знал, что точно говорить. Но тот чётко понимал, что никогда не оставит её в таком состоянии: — Ты настоящая. Для меня. Твои слёзы настоящие. Твоя боль настоящая. И мои чувства к тебе… — он сделал паузу, впервые называя это вслух даже для себя, — …мои чувства к тебе — самые настоящие данные, которые когда-либо обрабатывал мой процессор. Я не знаю, что ты такое. Но я знаю, кто ты. Ты — Лия. И этого для меня достаточно. Так что послушай меня, пожалуйста, — сказал он, и в его голосе не было ни анализа, ни протокола. Была лишь железная, не допускающая возражений убеждённость. — Я не знаю, из чего ты сделана. Я не знаю, что было в начале. И мне всё равно. Я знаю тебя. Та, кто смеётся над шутками Хэнка. Та, кто защитил Лео. Та, кто пьёт слишком горький кофе в нашем участке только ради приличия и злится, когда я пытаюсь всё проанализировать. Та, чьё прикосновение заставляет мою систему испытывать то, на что у неё нет названия. Ты — не эксперимент. Ты — не авария. Ты — Лия. Моя напарница. Мой… самый важный человек в моей жизни. И на твою рану я посмотрел не отвращением. Только с глубоким чувством любви и привязанности. И не позволю тебе исчезнуть. Ни метели, ни твоим страхам, ни твоей сущности. Никому.       Казалось, что на его лице застыл тихий ужас. Но ужас не от осознания, что она человек..: — ... Я знал. Я давно знал. Я предполагал, что ты просто скрываешь своё происхождение. Такое чудесное создание может сделать только природа... Такое хрупкое, но от этого и живое. И для которого требуется множество вещей, что нужны каждому человеку... — Он опустил глаза, стискивая зубы. Ему было стыдно. Невероятно стыдно и совестно. — И это моя вина. Полностью моя. Что я не подумал о том, какого тебе может быть в таком теле. Ты бы... Даже не раздумывала. Со всем давно бы разобралась, чтобы потом помочь разобраться другим. А я идиот. Идиот с мозгами, которые запрограммированы быть лучше идиотов.       Она замерла, глядя на него, словно не веря своим ушам. Коннор прижал её лоб к своему плечу, игнорируя холод и боль, которая теперь окутала и его тоже, но по-своему. Лия обхватила парня дрожащими руками, вцепившись в него, как тонущий в спасательный круг. Её тело сотрясали спазмы плача, но теперь это были слёзы не только от отчаяния, но и от невероятного, болезненного облегчения — от того, что её увидели. Такую. И не отвернулись. Да и если её даже возненавидели, ей было бы уже не важно. Она слишком устала постоянно размышлять над тем, что она за создание такое... Потом она слабо, по-детски неуверенно, прижалась щекой к его ладони, которая пыталась укрывать её от снега и кошмаров: — Я так боюсь, Коннор. — Я знаю. — И мне так холодно. — Я знаю.       Он снял ещё и свой пиджак, оставшись в одной рубашке, и накинул на неё, но только чтобы закрыть переднюю часть. Потом обнял её, притянув к себе. Она не сопротивлялась. Она прижалась к его груди, слушая несуществующее сердцебиение, и её рыдания постепенно стихли, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами.       Снег падал на них, укрывая белым покрывалом. Коннор включил все системы обогрева, на которые был способен, направляя тепло в её сторону. Его собственное тело начинало коченеть — гидравлика работала на пределе, пытаясь компенсировать потерю тепла, но ему было всё равно. Пусть замёрзнет, пусть выйдут из строя все системы — лишь бы она согрелась. Лишь бы перестала дрожать так отчаянно. — Я не хочу тебя потерять, — прошептала она ему в грудь, и эти слова, такие простые, такие человеческие, вдруг обрели для него вес всей вселенной. — Ты не потеряешь. — Он был готов повторять это каждое мгновение своего существования. Столько, сколько потребуется, пока она не поверит ему. — А если я… развалюсь на части? — Тогда я соберу тебя заново. — Он сказал это так спокойно, так уверенно, словно речь шла о починке сломанного тостера, а не о спасении существа, состоящего из плоти и металла. — По кусочку. По винтику. По клеточке. Я научусь, если потребуется. Я всё выучу. Все протоколы, все инструкции, всё, что знает Камски и все его помощницы. Я соберу тебя заново, Лия. Сколько бы раз ты ни ломалась.       Они сидели так у застывающей машины, в сердце метели, затерянные во времени и пространстве. Мир сузился до хрустального кокона из снега, скрипа металла на ветру и хрупкого тепла двух тел, не поддающихся классификации. А Лия просто улыбалась: — Ты правда такой идиот? Чтобы тратить на меня столько сил? — Правда. Самый большой идиот из всех, кого я знаю. И самый счастливый.       Она не засмеялась. Но что-то в её лице изменилось — ужас отступил, уступив место чему-то тёплому, слабому, едва живущему, но живому: — ... Мне правда так страшно, — выдохнула она ему в шею. — Но я не могу бояться. Я только... Сожалею, что так мало продержалась в образе андроида. — Даже не заикайся о подобном. Я сейчас здесь, с тобой, потому что дорожу тобой. И мы дойдём до Камски. Не для того, чтобы он дал тебе определение. А для того, чтобы он дал тебе шанс. Шанс на жизнь. На твою жизнь. Какой бы трудной она для тебя ни была.       Она долго смотрела на него заплаканными и окровавленными глазами. Смотрела до тех пор, пока не прошептала заветные слова: — Я люблю тебя, Коннор, — сказала Лия вдруг. Тихо, почти беззвучно, так, что ветер едва не унёс эти слова. Но детектив их услышал. — Я не знаю, имею ли я право. Я не знаю, что я такое. Но я люблю тебя. Так сильно, что это больно. Во всех смыслах. Но... Сейчас это такая ерунда. После этих трёх слов, что я так боялась произнести всё то время, пока мы работали вместе, я чувствую долгожданное облегчение.       Он прижал её к себе ещё крепче, впервые позволяя себе то, что раньше считал невозможным — просто чувствовать. Без анализа, без классификации и протоколов. И только для того, чтобы почувствовать себя счастливым: — Я тоже тебя люблю. И это единственные данные, которые имеют значение для меня.       На внутреннем интерфейсе андроида-детектива появилась надпись:

Протокол «Аврора» обновлён.

***

      Неизвестно, сколько прошло времени — час или, возможно, два. Коннор снова перевязал её рану Лии, убрал все осколки с лица и обработал, благодаря аптечке в багажнике. Он уже начал анализировать варианты пешего выхода, рискуя обморожением для Лии, когда сквозь рёв бури прорезался новый звук. Низкий, мощный гул. И затем в белой пелене материализовались два ярких жёлтых глаза. Это был огромный, на гусеничном ходу, вездеход. Он подъехал вплотную к сломанной машине Хэнка и остановился. Дверь открылась.       В проёме, закутанный в длинную меховую парку, с фонарём в руке, стоял Элайджа Камски. Собственной персоной. Его лицо, обычно отстранённое и насмешливое, сейчас было серьёзным, даже усталым. Его взгляд скользнул по заснеженному автомобилю, по обнявшимся возле неё Коннору и Лие, и остановился на её окровавленной руке.       Камски смотрел на них, и в его взгляде не было торжества учёного, заполучившего редкий экземпляр. Не было и любопытства экспериментатора, наблюдающего за подопытными. Было что-то другое — то, чего Коннор никак не ожидал увидеть на лице создателя андроидов.       Усталость, прям как у Лии в последнее время. Глубокая, въевшаяся в каждую морщинку вокруг глаз (хотя, у Элайджи их не было). И сожаление. Такое древнее и тяжёлое, что, казалось, оно сгибает его плечи под тяжестью невидимого груза.       Он не сделал шаг вперёд. Не потому что был чёрствым или равнодушным. Коннор вдруг понял: Камски боялся. Боялся подойти ближе, боялся увидеть вблизи то, во что превратилось его творение. Боялся, что не выдержит взгляда Лии — взгляда, в котором горела такая ненависть и такая надежда одновременно. Либо Коннору просто показалось, учитывая, что им сказал этот гений мысли в момент величайшего горя: — Кажется, ты свернул не там, детектив, — сухо произнёс он, его голос едва был слышен сквозь ветер. — Вам обоим требуется помощь. И, полагаю, ответы. Проходите в машину. Моё жилище намного гостеприимнее, чем эта ужасная метель.       Он даже не удосужился подойти и помочь. Он просто кивнул на свой вездеход и сел в него, ожидая, пока к нему присоединятся. Коннор кивнул, глядя на Лию. Она смотрела на Камски не со страхом, а с глухой, усталой яростью и… надеждой. Надеждой на правду, какой бы горькой она ни была.       Осторожно, помогая ей идти сквозь свистящий ледяной ад, Коннор повёл её к вездеходу. Метель завывала, сметая следы, будто пытаясь стереть сам факт их существования. Но они были здесь. Живые. Наперекор всему. И если им не поможет это подтвердить даже сам создатель андроидов, им будет глубоко наплевать.