Глава 26. Исповедь создателя.

***

Та же дата. Время: 04:23. Поместье Элайджи Камски, Детройт.

      Вездеход нёсся сквозь метель, и Коннору казалось, что время растянулось, превратилось в резиновый жгут, который вот-вот лопнет. Внутри машины было тепло, почти душно после ледяного ада снаружи. Пахло дорогой кожей, кофе и чем-то тонким, едва уловимым, напоминающим запах стерильной лаборатории.       Лия сидела рядом, прижавшись к его плечу. Он чувствовал каждое её дыхание — прерывистое, тяжёлое и слишком тихое, будто она боялась потратить лишнюю каплю воздуха. Её руки, замотанные в окровавленные бинты, дрожали мелкой дрожью, которую она пыталась скрыть, сжимая пальцы в кулаки. Коннор видел, как она кусает губы, стараясь не застонать, когда вездеход подпрыгивал на очередном ухабе. Но это были уже не те болезненные звуки, которые она издавала ранее.       Очевидно, ей было намного больнее даже не физически, а душевно. Шок продолжал поддерживать её бодрое состояние, не позволяя ей почувствовать всю боль в полном объёме. Да и бедняжка уже просто привыкла к этим болезненным физическим чувствам. Даже без рассказов Лии Коннор понимал, что у неё случались «казусные» моменты, когда расходились какие-нибудь швы, когда она случайно резалась и получала ссадины. Сейчас она молчала, и это молчание пугало больше любых криков. ~ Она привыкла к боли. ~       Эта мысль ударила его под дых. Она привыкла к тому, что её тело разрывается изнутри. Привыкла зашивать себя, привыкла врать себе, что она андроид. Сколько раз она падала в своём доме, когда никто не видел? Сколько раз она зажимала кровоточащие швы и убеждала себя, что это просто сбой?       Он не знал ответов. Но теперь, когда он смотрел на её бледное лицо, на то, как она кусает губы до крови, чтобы не издать ни звука, ему казалось, что он чувствует каждую её боль — физически, через свои сенсоры, которые отказывались классифицировать эти сигналы иначе, как чужие страдания.       Камски тем временем сидел напротив, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел на них. Его лицо в полумраке салона казалось вырезанным из воска — такое неподвижное, бесстрастное. Только глаза жили. Светлые, глубокие, они скользили по Лии, по её ранам, по её лицу, и в них читалось что-то, чего Коннор не мог классифицировать точно. Такое часто случается, особенно когда пытаешься прочитать, что происходит в голове у Элайджи Камски. Его эмоции были спрятаны так глубоко, что даже процессор андроида терялся в догадках. — Сколько? — нетерпеливо спросил Коннор, нарушая тишину. Его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Семь минут, — ответил Камски, даже не уточнив, о чём идёт речь. — Мои люди готовы. Самые лучшие хирурги, которые мне обязаны всем. — Он усмехнулся — сухо и без юмора, одними уголками губ. — Твоя подруга, детектив, представляет собой уникальный случай. Её существование — вызов всем законам биологии и робототехники. — Она не «случай», — резко ответил Коннор, и когда от этой резкости Лия слегка зажмурилась, он стал тише, но от этого не менее уверенным и строгим. — Она человек.       Камски посмотрел на него долгим взглядом. Потом обратно перевёл его на Лию, которая, кажется, не слышала их разговора — её глаза были закрыты, дыхание стало ровнее, а на лбу выступила испарина. — И да, и нет. В этом вся трагедия.

04:33. Лаборатория Камски.

      Коннор нёс Лию на руках, и она была пугающе лёгкой. Её голова лежала на его плече, волосы касались его шеи, и он чувствовал, как слабо, едва заметно, она дышит. Каждый вдох отдавался в нём самом электрическим импульсом — ещё, ещё один, держись.       И снова Коннор был здесь. И снова для того, чтобы получить ответы. И спасти дорогого для него человека. Он не анализировал ничего вокруг, он просто смотрел на Лию, держа её на руках, пока она медленно, но верно угасала.       Камски же не останавливался. Он вёл их через холл, мимо лестницы, вниз, в подземный уровень.       И там, за герметичными дверями, открылась лаборатория.       Коннор повидал немного лабораторий за свою недолгую жизнь. Но эта была другой. Она не походила на стерильные, бездушные помещения Лабиринта Минотавра. Здесь чувствовалась рука эстета и гения — или, скорее, просто безумца, у которого было достаточно денег, чтобы обставить своё безумие со вкусом. Высокие потолки, мягкий, приглушённый свет, стены, отделанные самым качественным деревом и стеклом. В центре всего находился операционный стол, окружённый сложнейшим оборудованием, которое Коннор узнавал лишь частично. А вокруг — люди. Пятеро в стерильных костюмах, с глазами, горящими профессиональным интересом. Для них Лия была лишь очередной задачей, которую нужно решить. — Элайджа, — шагнул вперёд один из них, высокий, с седыми висками. — Мы готовы.       Камски кивнул и повернулся к Лии. Та лежала на руках Коннора, вцепившись в его руку мёртвой хваткой, и смотрела на операционный стол с ужасом, который она не могла скрыть. — Лия, — голос Камски был неожиданно мягким. — Тебе нужно лечь. Они сделают всё возможное. — Я не хочу, — прошептала она еле слышно, почти без сил, что даже Коннор не сразу её расслышал. — Я не хочу, чтобы они снова меня резали... — Они спасут тебе жизнь. — А если я не хочу, чтобы меня спасали?       Камски посмотрел на Лию, разочарованный её упрямством: — Тогда ты умрёшь здесь, в моём доме, через несколько часов. От потери крови, от внутренних повреждений, от того, что твоё тело, которое и так работает на пределе, просто откажет. — Он помолчал, давая словам осесть в голове. — И Коннор останется один. С твоей смертью на руках. И будет винить себя всю жизнь. Лейтенант, Лео — все будут жалеть.       Лия вздрогнула. Коннор почувствовал, как её пальцы сжались на его руке с такой силой, что, будь он человеком, кости точно хрустнули бы. Она даже не спрашивала, откуда Камски знает о Лео, хотя ничего о нём не рассказывала. Её взгляд метнулся к Коннору, и в нём плескалась такая мука, что детективу захотелось закрыть глаза. Конечно, он не сделал это. Наоборот, раскрыл больше, шире, чтобы видеть её всю: — Иди, — сказал он тихо. — Я буду здесь. Я никуда не уйду.       Она кивнула. Разжала пальцы. Позволила врачам взять себя. Сделала шаг, остановилась: — Камски, — её голос дрогнул, а пальцы сжались в кулаки, будто готовясь нанести удар в случае неудовлетворительного ответа. — Если я не проснусь... — Ты проснёшься. Я не для того столько вложил в тебя, чтобы ты умирала сейчас, — из уст Элайджи Камски многие вещи звучали слишком прямо и, казалось, бесчеловечно. Как это фраза, например. — Иди.       Хирурги уложили девушку на стол. Коннор смотрел, как её лицо, бледное и худое, исчезает за масками и мониторами. Её рука, последний раз мелькнувшая в воздухе, словно прощаясь, опустилась на подлокотник. — Пойдём, детектив, — Камски уже повернулся в сторону лестницы. — Здесь ты ничем не поможешь. А мне нужно с тобой поговорить.       Коннор не двинулся с места: — Я останусь. — Нет. — Камски даже не обернулся. — Не сейчас. Она не будет в порядке ещё много часов. Ты будешь бесполезен со своей поддержкой и переживаниями. Идём.       В голосе создателя андроидов не было жестокости. Только та холодная, отрезвляющая правда, которая была хуже любого оскорбления. Этим он напоминал мистера Дэвида Фолкнера...       Коннор сделал шаг. Потом другой. И, бросив последний взгляд на мониторы, на которых пульсировали зелёные линии сердцебиения Лии, вышел из лаборатории.

04:40. Кабинет Камски.

      Комната была странной. Но сразу было понятно, что это кабинет Элайджи Камски: всё было выдержано в чёрных и белых тонах. Из самого интересного были только картины, среди которых детектив узнал несколько подлинников Карла Манфреда, которые Камски делал под заказ. На каминной полке стояли фотографии в простых рамках: Камски с Мартином Хоуксом, Камски с каким-то пожилым мужчиной (Коннор идентифицировал его как отца), Камски с RT600 — Хлоей, которая стала первым андроидом, прошедшим тест Тьюринга.       Везде стояли Хлои. Андроиды в простых белых платьях, с одинаковыми лицами и бесконечно добрыми глазами. Они двигались бесшумно, подавая чай, поправляя подушки, а затем исчезли в тенях. Все они были скорее как декорации, главное украшение этого одинокого и просторного особняка.       Одна из них встала около двери. Это была Хлоя в синем платье. Та самая, которую Коннор пощадил и решил не застреливать. Она не проявляла эмоции по приказу своего хозяина, но сейчас, пока Камски опускался в кресло, она поймала взгляд Коннора и улыбнулась ему. Той особой, немного печальной улыбкой, которая, казалось, была выработана за многие годы её существования. Она помнила доброту, которую проявил тогда детектив. И она была благодарна.       Когда Хлоя выпрямилась, снова натянув на себя маску безразличия, гений робототехники заговорил своим обычным загадочным голосом: — Слушаю.       Андроид-детектив смотрел на Камски, и его процессор работал на пределе, пытаясь просчитать все возможные варианты развития событий. Но данных было слишком мало. А неизвестных — слишком много. И всё равно все алгоритмы уходили в одну точку, в одно имя. — Сколько продлится операция? — Часов семь или десять. Закончится ближе к вечеру. — Камски сделал глоток чая из своей чашки. — Повреждения серьёзные, но не фатальные. К счастью, у неё отличная регенерация. Спасибо моим... доработкам. Мозг только начал не справляться. Ему трудно совладать с частично механическим телом. — Вы её создали, — Коннор слушал его, но с болью на сердце. Он поскорее хотел узнать, как она стала такой, какая есть. — Я её воссоздал, — поправил Камски. — Тонкая, но важная разница. Оригинал — та Лия, которая жила до всего этого, — был человеком. Чистым, наивным, полным надежд человеком. То, что ты видишь сейчас — гибрид. Сложный, противоречивый, но, смею надеяться, достойный продолжатель той жизни.       Коннор дёрнулся глубоко внутри своих программ и алгоритмов. Из-за странных формулировок человека, что восседал перед ним, детектив подумал, что та Лия — мертва. Но мужчина поспешил его успокоить: — Расслабься, детектив. Лия по-прежнему человек. С настоящей душой, к которой так стремитесь вы, девианты, и без цифрового мозга. Всего лишь половина её тела была сильно модифицирована и заменена на части, предназначенные для андроидов.       Камски смотрел на огонь в ненастоящем камине, в его глазах плясали отблески пламени: — Ты хочешь знать, как всё было, — сказал он наконец. — Хочешь понять, кто она такая и почему я — тот, кого она ненавидит сейчас больше всего на свете, — стал причиной её продолжения существования. Я расскажу. Но после её пробуждения. Она ведь хочет знать правду. Я знаю. — Элайджа Камски встал с кресла, показывая Хлое убрать за ним чашку. — А пока можешь отдохнуть. В гостиной, в отдельной спальне — как угодно.       Коннор хотел возразить, но понял, что Камски прав. Как бы ему ни хотелось знать всё немедленно, это знание принадлежало не ему: — Вы действительно разрешаете мне остаться здесь? Ради неё? — Всё верно. А ещё потому, что тебе нужно отдохнуть. Твои системы работают на пределе уже много часов. Ты нарушил график перезагрузок. — Камски усмехнулся знающей улыбкой. Кажется, не только Лия всё это время была под пристальным наблюдением... — Даже андроидам нужна перезагрузка. А Хлои составят тебе компанию.       Он поднялся и направился к двери: — Этот день будет тяжёлым для всех нас. Особенно для неё. Будь рядом, Коннор. Это единственное, что ты можешь сделать сейчас для неё. — Мужчина подошёл к двери, которую покорно открыла для него Хлоя. — И да — не удивляйся, что я не хожу вокруг да около, как обычно. Когда речь идёт о людях... я веду себя иначе.       Дверь закрылась. Коннор остался один в окружении одной единственной Хлои, глядя на огонь и считая секунды. — Она сильная, — тихо заговорила Хлоя. — Она выживет.       Коннор повернулся к ней. В её глазах, таких же как у всех Хлой, но почему-то чуть более живых, было что-то, что он не мог назвать иначе, чем сочувствием: — Ты так думаешь? — Я знаю. — Она еле улыбнулась, но это было искренне. — Она уже выживала. Не раз. Она и сейчас выживет.       Коннор хотел спросить, откуда она знает об этом, но не спросил. Вместо этого он повернулся обратно к камину и закрыл глаза.       Системы требовали перезагрузки. Но он не мог уснуть. Не тогда, когда она была там, на столе, и её жизнь висела на тонкой нити, которую удерживали чужие руки.       Как Мойры из древнегреческой мифологии, которую так любит Дэвид Фолкнер.

05:47. Лаборатория. Операция продолжается.

      Мониторы пищали мерно и успокаивающе. Хирурги работали молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами на латыни и медицинском сленге. Одна из Хлой — та, что и до этого помогала в операционной — подавала инструменты с идеальной точностью, её движения были отточены до автоматизма.       Лия не чувствовала боли — ей ввели сильнейшие анестетики, способные обездвижить слона. Но сознание её плавало где-то на границе яви и сна, и сквозь мутную пелену она слышала обрывки фраз, чувствовала прикосновения инструментов к своему телу, ощущала, как что-то внутри неё перебирают, чистят, заменяют.       Как старую машину. Как сломанную куклу.       Где-то здесь, за стенами этой стерильной белизны, был Коннор. Она чувствовала его присутствие — странно, но чувствовала. Может быть, это работал какой-нибудь «гибридный инстинкт». А может быть, просто сердце — то, что от него осталось — тянулось к нему, как к единственному якорю в этом обезумевшем мире. ~ Не уходи. Пожалуйста, не уходи. ~       Она очень боялась умереть. Но в такие моменты слабости ей будто было всё равно. Только прокручивая образы дорогих ей людей и андроидов, она находила в себе силы продолжать существовать.       В комнате что-то изменилось. Кажется, добавился новый, до боли знакомый голос. Лия узнала его. Это был он — Элайджа. Пришёл заменять её механические части. Она поняла это, так как почувствовала его прикосновения, но только на роботизированных участках. Глубоко внутри себя девушка почему-то грустно улыбнулась. ~ Он никогда не любил прикасаться к людям. Наверное, ему тяжело работать с моим гниющим телом. Оно воняет. ~       Она ненавидела его, но в то же время уважала и ценила. И сейчас она не понимала, почему вообще задумывается над тем, комфортно ли Элайдже в данный момент времени. Но от этих размышлений становилось легче. По-настоящему.       Она погрузилась в темноту, наконец сумев спокойно уснуть.

17:41. Спальня.

             Сознание возвращалось медленно, болезненными толчками. Сначала — звуки. Мерное попискивание мониторов. Тихие шаги. Шёпот. Потом — запахи. Стерильная чистота, лекарства, что-то сладковатое, от чего подташнивало. И наконец — боль. Тупая, разлитая по всему телу, но уже не острая, как прежде. Приглушённая анестетиками, но всё равно ощутимая.       Лия открыла глаза.       Потолок был белым, идеально гладким, с мягкой подсветкой по краям. Она лежала на кровати — не на операционном столе, а на нормальной кровати с чистыми простынями. Её руки были заново перебинтованы, на запястье висела капельница с прозрачной жидкостью. Тело казалось чужим, слишком лёгким и одновременно тяжёлым, как после долгой болезни. — Лия.       Она пришла в себя. Подумала, что это Коннор. Но повернув голову, девушка увидела своего... создателя. Она не знала, как теперь называть его. Не знала и того, что он точно с ней сделал. И потому была в растерянности.       Он сидел в кресле, даже не смотря на неё, а просто перебирая какую-то информацию в своём ноутбуке. Он будто насмехался над её больным состоянием, показывая всем своим видом, насколько ему наплевать, но при этом продолжая спасать её снова и снова.       Почувствовав на себе сверлящий взгляд Лии, Элайджа наконец поднял глаза: — Очнулась? Вот и хорошо. Коннор всё это время сидел в моём кабинете. Для того чтобы я мог рассказать тебе всю правду вместе с ним. Сейчас Хлоя пойдёт и- — ... Сколько времени? — её голос был хриплым, как после долгого сна. — А это важно? — Да. — Почти шесть часов вечера. — ... Оставь меня ненадолго. Я должна прийти в себя.       Камски посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул: — Как скажешь.       Он вышел, и в комнате осталась только тишина. Лия смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё медленно, неумолимо нарастает что-то тяжёлое, чёрное, что она так долго пыталась удерживать под слоем лекарств и анестезии. ~ Я не готова. Я никогда не буду готова. ~       Но время не ждало.

17:50. Кабинет Камски.

      Коннору доложили, что Лео госпитализировали. Хэнк следил за ним, а Ричард и Гэвин занялись взорвавшейся лабораторией. Но сейчас детективу было намного важнее увидеть Лию. Убедиться, что Камски не обманул его и снова починил её.       Коннор сидел в кресле, глядя на огонь, и перебирал в памяти всё, что знал о Лии. Её улыбку, её смех, её злость, когда он пытался анализировать её состояние. Её слёзы под снегом. Её крик, когда она показывала ему свою рану.       По случайности, а может, так и было задумано, в кабинет зашёл сам мистер Элайджа. В халате, расслабленный, спокойный. За ним послушно шла хвостиком Хлоя в синем платье, которая всегда была рядом. Мужчина сел за свой рабочий стол, и только потом обратил внимание на Коннора: — Детектив? Выглядишь хуже, чем она.       Коннор не обратил внимание на колкость в его адрес и сразу нетерпелив спросил: — Вы только что закончили с операцией? — Хм? — Камски вопросительно приподнял бровь, а затем сухо засмеялся. — О, нет-нет. Я закончил всё за полчаса. Всю остальную работу доделывали мои горе-хирурги. — Что с Лией?       Почему-то Камски помолчал. А затем по-странному усмехнулся: — Сейчас узнаешь.       Коннор не понял, о чём идёт речь. До следующего момента.       Дверь распахнулась резко, с глухим стуком о стену. Коннор вскочил с кресла. В проёме стояла Лия — бледная, шатающаяся, в больничной сорочке. Её лицо было перекошено от боли и ярости, глаза горели лихорадочным огнём. За ней катилась капельница, и капли в прозрачной трубке вздрагивали в такт её дыханию. — Лия! — Коннор рванул к ней, подхватывая под руку. — Ты не должна вставать! Твои раны... — Я могу стоять! — Её голос дрожал, но она пыталась говорить твёрдо. — И это-       Девушка не успела договорить. Её ноги подкосились, и она начала оседать на пол. Коннор подхватил её за секунду до того, как она упала, и она повисла в его руках, тяжело дыша, пытаясь сфокусировать взгляд. Случайным образом, прям как тогда, в метель, андроид-детектив смог просканировать её: Анализ субъекта «Лия»: Общее состояние: Близко к критическому Состояние тела: Не контролируется, не может функционировать из-за сильнейшей анестезии. Вероятность повторного обморока в ближайшие минуты: 94%. Рекомендация: Не допустить дальнейших попыток со стороны субъекта двигаться.       У Лии глаза застыли в немом шоке. Она неровно дышала, говоря нервно, совсем не так яростно, как несколько секунд назад: — Что... что со мной?       Хлоя, стоявшая у двери, слегка вздрогнула — едва заметное движение, которое Коннор уловил только потому, что его сенсоры были настроены на максимум. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство.       Камски даже не поднялся с кресла. На его лице мелькнуло что-то — удивление? уважение? — но тут же исчезло, сменившись обычной невозмутимостью: — Я же сказал, что тебе нужно восстановиться. Ты не сможешь двигаться несколько недель, но твоё тело в конечном итоге стабилизируется. Насколько же ты упряма, что не можешь понять, что тебе сейчас нельзя перенапрягаться? Если вообще двигаться. — Я всё понимаю и без твоих ясных комментариев. — Не понимаешь. Как не понимаешь и того, что с каждым разом, если ты продолжишь себя изводить и ломаться, ты быстрее умрёшь.       В этом разговоре только Лия чувствовала себя раздражённой. Камски же был невозмутим. Его даже забавляла её настырность, но в то же время и расстраивала. Расстраивала своей невероятной иррациональностью. И потому, что он понимал, насколько ей на самом деле начхать на всю серьёзность ситуации.       Лия зарычала — буквально зарычала, как раненый зверь, — но позволила Коннору донести себя. Он опустил её голову на подушки, а сама девушка лежала в его руках, тяжело дыша, и уставилась на Камски взглядом, полным ненависти и ожидания: — Ну? — выдохнула она через боль. — Давай. Рассказывай. Всю грёбаную правду. Я хочу знать, кто я. Что ты со мной сделал. И почему, чёрт возьми, я должна быть тебе благодарна за то, что превратилась в это. — Трясущейся рукой она указала на своё тело. — В это! В ходячий труп с проводами внутри!       Камски, поудобнее устроившись за своим рабочим местом, сложил руки на коленях и посмотрел на неё с тем особым, спокойным выражением лица, которое, казалось, так и говорило: «Я вижу твою боль, но не буду её разделять»: — Я не жду благодарности, Лия, — сказал он тихо. — Я вообще ничего от тебя не жду. Ты имеешь право ненавидеть меня. Ты имеешь право кричать, бить стены, проклинать день, когда встретила меня. Но сначала тебе придётся меня выслушать. — Я слушаю, — процедила она сквозь зубы. — И если ты соврёшь хоть в одном слове, я... я не знаю что, но ты пожалеешь. — Я не буду врать. — Камски откинулся на спинку кресла. — В этом нет смысла. Не сейчас.

***

      Камски говорил долго. Его голос, ровный и спокойный, лился как горный ручей, унося с собой обрывки чужой, трагической жизни. Коннор слушал, и его процессор фиксировал каждое слово, каждую паузу, каждое изменение интонации. Лежащая на нём Лия замерла, как статуя, и только её дыхание — прерывистое, тяжёлое — напоминало, что она здесь, что она слушает. — Её звали Лия Кларк, — начал наконец мистер Элайджа Камски. — Мать — русская, отец — американец, опытный инженер на заводе «Киберлайф». Она приехала вместе с ним в Детройт лет в двадцать, с гитарой за спиной и мечтой в глазах. Думала, что станет звездой. Наивная. Талантливая, но наивная.       Он что-то нажал на своём ноутбуке, и из него высветилась проекция фотографии, которую Коннор уже видел. Причём сегодня ночью...       Это была та самая девушка, чьё фото он увидел в Лабиринте Минотавра. Это была не Лия. Не та Лия, которую он знал. Эта выглядела слишком доверчивой. А ещё лицо было совершенно другим. Волосы другого цвета. Телосложение... Будто совершенно другой человек.       Лия с округлёнными глазами смотрела на фотографию, не веря словам Камски: — ... Это не я. Я выгляжу по-другому. У меня не такое... Детское лицо... — ... Чтобы всё понять, вам двоим понадобится меня выслушать.       Он сделал паузу, глотнул остывший чай: — Знаете, в чём трагедия человеческой жизни? — спросил он вдруг философски. — В том, что мы никогда не знаем, какой выбор правильный. Мы мечемся между вариантами, надеясь на лучшее, и чаще всего ошибаемся. Она ошиблась, решив, что Детройт даст ей славу. — Он посмотрел на Лию. — Но были моменты, когда выбор делали за нас. Когда жизнь ставила перед фактом, не оставляя возможности сказать «нет». Ты знаешь это лучше других.       Лия не понимающе посмотрела на Элайджу, показывая, что она не знает, о чём идёт речь. — Она пела в барах, — продолжил Камски. — Маленьких, прокуренных, где публика приходит не слушать музыку, а напиться. Но она пела так, как будто перед ней сидел переполненный стадион. У неё был дар — не столько голос, сколько умение касаться душ. Люди чувствовали это. У неё появились поклонники. Немного, но преданных. Она записала несколько песен — любительских, сырых, но в них была жизнь. Настоящая, неподдельная жизнь. Я люблю классику, но даже я могу признать, сколько сил она вкладывала в своё творчество.       Коннор рассматривал проекцию. Девушка на сцене, с микрофоном в руках, с закрытыми глазами. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. Совсем не знала забот. — А потом она встретила его. Марка. — При этих словах Лия вздрогнула. Её пальцы машинально коснулись браслета на левой руке. — Красивый, надёжный, с глазами, полными тайн. Они полюбили друг друга. Съехались. Жили в маленькой квартирке на окраине, их родители поддерживали эти отношения. Всё было... почти идеально. И так по-человечески.       Лия и Коннор замерли. Почему-то их обоих смутил факт существования парня Лии. По крайней мере то, что он у неё был. Девушка задумалась, смотря куда-то в пол. Она не могла его вспомнить. Как будто он был совсем не важен для неё. И за это ей было стыдно. А Коннор... Ну, времени для ревности не было, естественно. Он не успел проанализировать свои чувства, но что-то внутри него сжалось, и он поспешно заглушил этот сигнал.       Лия закрыла глаза, пытаясь поймать ускользающий образ. Марк. Имя отозвалось где-то глубоко внутри — не в памяти, а в чём-то более древнем, в том, что не поддавалось стиранию. Она попыталась представить его лицо, но видела только размытые черты: тёмные волосы, улыбку, которая, она знала, была тёплой. Руки — она помнила руки. Большие, надёжные, которые держали её, когда мир рушился. Она не помнила его лица, но помнила, как пахло его плечо, когда она прижималась к нему после долгого дня. Помнила, как он ставил чайник на плиту каждое утро, хотя сам пил только чёрный кофе. Помнила, как он смеялся — тихо, будто боялся, что кто-то услышит его счастье. Но это всё было слишком размыто. И вспоминать что-либо из заблокированных воспоминаний было тяжело.       Камски довольствовался их слабостью, их растерянностью, хотя никак и не показывал этого. Ему нравилось наблюдать. Смотреть за тем, что происходит вокруг, а затем добавлять в это кусочек трагедии: — ... Пока однажды ночью он не влез в их окно. Раненый. Умирающий. — Камски посмотрел на Коннора. — Ты знаешь это чувство, детектив? Когда кто-то, кого ты любишь, истекает кровью у тебя на руках, и ты ничего не можешь сделать?       Коннор не ответил. Но перед его мысленным взором встала Лия, залитая кровью, бьющаяся в истерике у перевёрнутой машины.       Камски не дождался ответа и просто продолжил: — Он рассказал ей правду. О своей работе. О секретных операциях. О людях, за которыми следил. А потом умер. — Камски вздохнул. Спокойно, без эмоций. Как будто это ничего не значило. — И через несколько минут в дверь постучали. Люди в чёрном. У них был выбор: убить её как нежелательного свидетеля или... использовать. Она выбрала жизнь. Кто бы не выбрал? — Не надо за меня отвечать! — огрызнулась Лия, но со стороны это выглядело жалко. У неё совсем не осталось сил, особенно после всего услышанного. — Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не был там.       Коннору тоже было тяжело это слушать. Он анализировал всё, что он узнал на всё время расследования преступлений, пока не проговорил вслух: — ... Дэвид Фолкнер. Это были его люди? — О, ты уже догадался, Коннор? Да, конечно его. Того самого человека, который сейчас возглавляет исследовательский отдел «Киберлайф». Он уже тогда проводил свои эксперименты. Тайно, за спиной Мартина Хоукса, который, как вы верно заметили при встрече с ним, думает только о деньгах. — Камски посмотрел на свой рабочий стол, на котором стояла их совместная фотография. — Фолкнер верил и до сих пор верит, что будущее за гибридами. За слиянием органики и механики. И ему нужны были люди. Агенты, которые могли бы выполнять задания, не вызывая подозрений. Лия стала одной из них.       Камски нарочито поднялся, подошёл к окну. За стёклами медленно темнело, метель стихала, открывая бледное, зимнее небо. — Годы шли. Она менялась. Училась стрелять, драться, убивать. Из той наивной девочки-певицы выковали солдата. Но внутри... внутри, я думаю, она оставалась прежней. Ранимой, чувствительной, жаждущей любви. Просто спрятала это глубоко, чтобы выжить. — Я работала на Фолкнера, — прошептала она, когда Камски закончил эту часть. Её голос был практически пустым, без всякой доли какой-либо другой эмоции. — Я убивала людей? — Не знаю, — честно ответил Камски. — Возможно. Ты была агентом специального назначения. Многие упоминания о твоём существовании были стёрты Дэвидом задолго до меня. — И ты следил за мной? — Фолкнер приказал тебе следить за мной. Да, я знал об этом. Но я не вмешивался. Ты не представляла для меня угрозы. — ... И ты всё это время знал? — Лия поддалась вперёд, но Коннор не дал ей двигаться дальше. Для неё это всё казалось дикостью. — Знал, что Фолкнер делает с людьми, и ничего не предпринял? — А что я мог сделать? — Камски посмотрел на неё с вызовом. — Остановить его? Фолкнер уже тогда налаживал связи, чтобы строить подпольные лаборатории в десятках стран. У него были связи, деньги, власть. Как и у меня. Не сильнее и не слабее. И та лаборатория, которую вы нашли — та, где держали Лео — была далеко не единственной. Таких лабораторий сейчас по всему миру — десятки, как уже было озвучено. Они создают гибридов. «Минотавров», как им больше нравится говорить. Людей, в которых вживляют механизмы. Андроидов, в которые вшивают органику. Хотя со вторым они уже практически не работают — это малоэффективно и бесполезно. И это только то, что я знаю. Я мог бы разоблачить его, но это ничего бы не изменило. Он бы просто ушёл в тень и продолжил заниматься тем же самым.       Лия побледнела. Коннор почувствовал, как её рука, вцепившаяся в его локоть, задрожала: — Десятки? — переспросила она. — Ты хочешь сказать, что таких, как я... много? — Нет, — покачал отрицательно головой Камски. — Таких, как ты — нет. Ты уникальна. Потому что не должна была становиться гибридом. Ты была человеком. Чистым, стопроцентным человеком. Гибридом тебя сделал я. Чтобы спасти. И ты показывала лучшие показатели выживаемости по сравнению с другими жертвами экспериментов. — Что? — Лия смотрела на него, не веря своим ушам. — ...Фолкнер хотел знать, чем я занимаюсь. Подозревал, что я тоже веду свои эксперименты. Хотя я просто наблюдал. Он послал её в мой дом... как раз в тот день, когда Маркус и его последователи устроили мирную демонстрацию. — Камски усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Мирную, да. Но не все андроиды были мирными. Часть из них, самые озлобленные, самые сломленные, решили, что месть — это единственный путь. Прям как у людей. Они выследили меня. Взломали мою защиту — да, я гениален, но и они не промах, когда объединяются. И ворвались в дом.       Он замолчал, глядя куда-то в прошлое: — Я стоял в холле и смотрел, как они приближаются. Десятки андроидов с красными глазами, жаждущих крови своего создателя. Я не боялся. Я знал, что умру. Но я смотрел на них и думал: «Вот оно. Вот к чему привели мои эксперименты. Моё любопытство. Моя гордыня».       Был бы у Коннора на месте диод — он не то чтобы красным — бордовым переливался. Мистеру Камски приходили мысли о смерти? Этому наглому богачу и гению робототехники? Всё слишком перемешалось. Казалось, что его системы и та часть программы, что отвечала за коммуникацию, разделились. Камски? Боялся? Этот человек, который всегда казался выше всех страхов, выше самой смерти — он стоял и ждал конца. И в этом ожидании было что-то такое, отчего Коннор вдруг остро осознал: Элайджа Камски — не Бог. Он просто человек. Слишком умный, слишком богатый, слишком отстранённый, но всё же человек. — ... А потом появилась она.       Камски повернулся к Коннору, и в его глазах впервые за всё время разговора мелькнуло что-то живое. — Лия. Вопреки приказу. Вопреки здравому смыслу. Она ворвалась в дом и встала между мной и ними. Она сражалась как демон. Как ангел мщения. Я никогда не видел, чтобы кто-то дрался так отчаянно. — Он полностью повернулся к ней, готовый к любой реакции. — Ты должна была ненавидеть. Либо ничего не чувствовать. Но продолжала бороться. За справедливость, к которой всегда так горела.       В комнате нависла тяжёлая тишина ожидания... — И я просто смотрел, — ответил Камски слишком прямо. — Я стоял и смотрел, как её рвут на части. Как отрывают ей руку. Как ломают ногу. Как уродуют лицо до неузнаваемости. Как повреждают внутренние органы. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы активировать систему защиты. Несколько секунд. Но этих секунд хватило, чтобы её...       Он не договорил.       Коннор смотрел на него, и его процессор выдавал странные импульсы, которые он не мог классифицировать иначе как ярость. Холодную, концентрированную ярость, которая так же читалась в Лие по отношению к своему «спасителю»: — Вы просто смотрели. — Да. — Камски не оправдывался. Он просто констатировал факт. — Я смотрел, как умирает человек, который пришёл меня спасти. И когда я наконец включил систему, когда андроиды бежали, я подошёл к тому, что от неё осталось. Она была ещё жива. Чудом. — Камски сел обратно в своё массивное кресло. — Я вызвал лучших хирургов. Тех, кому мог доверять. И тех, за кем стоял должок. Если бы я просто оперировал тебя как человека, ты бы умерла. Твоё тело не выдержало бы. — Камски сделал паузу. — Поэтому я использовал чертежи Фолкнера. Я украл их из его базы данных давным-давно. Просто из любопытства. И они пригодились. Создал детали на основе частей тела андроидов. Мы оперировали её сорок четыре часа. Сорок четыре часа ада. Мы собирали её по частям, как разбитую вазу. — Ты превратил меня в монстра, — прошептала Лия. — Я превратил тебя в нечто, способное жить, — поправил Камски. — Да, ценой стала твоя человеческая природа. Да, теперь ты — нечто среднее. Но ты жива. Ты можешь чувствовать, любить, ненавидеть, мечтать. Ты можешь пить кофе и чувствовать его вкус. Ты можешь мёрзнуть под снегом. Ты можешь плакать. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Скажи мне, Лия, ты бы предпочла умереть в тот день?       Она молчала. Долго. Потом покачала головой. — Не знаю. — Она закрыла лицо руками. — Я уже ничего не знаю... — Ты злишься на меня за то, что я не вмешался сразу. И ты права. Я должен был действовать быстрее. Эти несколько секунд, пока я стоял и смотрел, как тебя убивают, — будут преследовать меня до конца жизни. — В голосе Камски впервые прозвучала эмоция. — Но я не герой, Лия. Я учёный. Я привык наблюдать, а не действовать. Мной движет любопытство, а не мораль. Я наблюдаю за миром и делаю выводы. И я не собираюсь извиняться за то, кто я есть. Как и Дэвид Фолкнер. — Ты просто смотрел, — выдохнула она. — Ты стоял и смотрел, как они отрывают мне конечности. Как они бьют меня по лицу. Как я кричу. — Да. — Камски не отвёл взгляда. — И я буду помнить это всегда. Как и то, что полтора месяца ты училась заново ходить, говорить, улыбаться. И каждый день ты смотрела на меня с такой болью, что я готов был провалиться сквозь землю. — ... Ты и правда копия Фолкнера. Такой же уродливый, как и его душа. — Я работал с ним. Конечно, я буду на него похож. Или скорее он на меня. — Будешь мериться, кто из вас больше высокомерное чмо? — Это мы всегда можем обсудить, но потом. Хотя это был бы максимально... Бессмысленный разговор. Как сейчас.       Коннор понял, кого Камски ещё ему напоминает. Ричарда. Этого «совершенного» андроида, который чётко разделял, что полезно, а что бесполезно. Кажется, Элайджа действительно приближен больше к андроидам, нежели к людям. Во всех смыслах. — А потом... Что? — Лия продолжила после долгого молчания. — Я попросила стереть память? — Тихо спросила Лия. Возможно, она что-то вспомнила. — Да. Ты сказала, что больше не можешь осознавать своё существование. Но умирать всё же не была готова. И я согласился. Потому что не мог видеть, как ты страдаешь. Потому что это был единственный способ дать тебе шанс на нормальную жизнь. — Камски усмехнулся — горько, безрадостно. — Нормальную. Какое смешное слово в применении к тебе.       Лия задрожала. Снова. Её плечи тряслись, пока Коннор осторожно удерживал её и пытался согреть: — Не мог видеть? Ты не мог видеть, как я страдаю? А когда я лежала на полу твоего дома с оторванными руками, ты мог смотреть? Когда я кричала от боли, ты мог слышать? Когда я умоляла о смерти, ты мог стоять и наблюдать?! — Да. — И поэтому я могла есть и пить? Поэтому я чувствовала каждую царапину? Поэтому мои конечности ощущались по-разному? — Да. Твоё тело — сложный гибрид органики и не органики. Органы, которые удалось сохранить, работают как человеческие. Потому что таковыми и являются. Но они усилены механическими системами. Кровь у тебя прежняя. Только для максимального неразглашения твоей настоящей личности я влил в тебя микрочипы, которые не позволяют просканировать твоё тело. Кроме Коннора — я открыл для него доступ сегодня. Ты можешь есть, потому что у тебя сохранён желудок и часть кишечника. Пища перерабатывается и даёт энергию твоим органическим тканям. Но не полностью — приходится посещать уборную, как ты заметила почти сразу. А механические части питаются от батарей, которые встроены в позвоночник. — Господи, — прошептала Лия с истерической усмешкой. — Я как ходячая энциклопедия биомеханики. — Ты как чудо, — поправил Камски, и это звучало слишком... ободряюще с его стороны. — Которое я сотворил своими руками. И которое я никогда не перестану оплакивать.       Она подняла на него глаза. В них осталась прежняя ненависть. И боль. И что-то ещё — может быть, благодарность, которую она не хотела признавать даже самой себе.       В этот момент Хлоя, стоявшая у двери, едва заметно шевельнулась. Коннор уловил это движение краем глаза. Она смотрела на Камски, и в её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел на лицах Хлой. Не программа. Не вежливость. Что-то живое, почти человеческое — сочувствие. К Камски. К Лии. К ним всем. ~ Она понимает. Больше, чем любой андроид в этом доме. И, может быть, больше, чем любой человек. ~       Хлоя перехватила его взгляд и едва заметно кивнула. Жест был таким лёгким, что он мог бы его и не заметить. Но он заметил. Снова.       И в этом кивке было обещание. Не словами, не программами — чем-то более древним и более важным. Обещание, что она будет рядом. Что поможет. Что не оставит.       Коннор кивнул в ответ — так же едва заметно — и снова повернулся к Лии. — Когда ты спросила меня однажды, почему я не поставил Фолкнера на место гендиректора, — продолжил Камски после очередной паузы, — Я ответил расплывчато. Настоящий же ответ прост. Я знал, что у него в голове. Знал о его экспериментах. Знал, что он мечтает создавать гибридов. И я не мог допустить, чтобы такой человек управлял «Киберлайф». Мартин Хоукс — он думает только о деньгах. Он предсказуем. А Фолкнер... Фолкнер одержим идеей. Это страшнее. Несмотря на то, что я отлично его знаю, я до сих пор опасаюсь этого человека. Потому что он единственный, с кем мне сложно вести противостояние.       Лия молчала долго. Так долго, что Коннор начал беспокоиться. Но когда она заговорила, голос её был ровным и почти спокойным: — Этот браслет, — она коснулась левой руки, где под бинтами угадывался силуэт ласточки. — Он был моим? До всего? — Да. — Камски посмотрел на браслет с каким-то странным выражением. — Он был с тобой, когда я тебя осматривал. Я сохранил его. Подумал, что это единственное, что осталось от той прежней Лии. Той, что пела в барах и мечтала о славе. — А мои песни? Мои записи? — Фолкнер уничтожил всё, что мог. Боялся, что кто-то узнает тебя. Но у меня сохранилась одна. — Он достал из кармана небольшой накопитель. — Я думал, что когда-нибудь... когда ты будешь готова... я отдам его тебе.       Лия смотрела на накопитель, и в её глазах блестели слёзы, которые она отказывалась выпускать даже сейчас: — Я ненавижу тебя, — сказала она тихо. — За то, что ты смотрел. За то, что не вмешался сразу. За то, что превратил меня в это... в этот эксперимент. — Знаю. — Но ты дал мне жизнь. Во второй раз. — Да. — И ты сохранил это. — Она кивнула на накопитель. — Да.       Лия закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них не было прежней ненависти. Осталась только бесконечная, выматывающая усталость, от которой она... Устала: — ... Сколько мне осталось?       Камски помедлил с ответом: — Два года. Может быть, три. Твоё тело повреждено слишком сильно. Я сделал всё, что мог, но гибридные системы нестабильны. Рано или поздно начнётся отторжение. Обычные протезы тебя не спасут. А пластик, используемый для андроидов, не пригоден для соединения с живым организмом. Аналогов, которые выдерживали бы ежедневные нагрузки наряду с органикой, нет. В этом вся беда. Не считая других нюансов. — Два года, — повторила Лия, пока Камски рассуждал о каком-то дурацком пластике. — Два года жизни. — Я ищу способы продлить этот срок. Работаю над этим каждый день. Но обещать ничего не могу. — Ты никогда ничего не обещаешь, — она усмехнулась, слишком печально и по-горькому. — Это единственное обещание, которое я могу дать тебе сейчас, — сказал Камски, поднимаясь и поправляя свой халат. — Я сделаю всё возможное, чтобы ты прожила как можно дольше. — Два-три года, — повторила Лия, как будто не слыша слова Камски. — Чтобы понять, кто я. Чтобы найти себя. Чтобы... — она посмотрела на Коннора, — чтобы успеть просто пожить. Попытаться...       Эти слова ударили Коннора с такой силой, что его процессор на мгновение завис. Он просчитал всё за долю секунды, и каждая цифра врезалась в его память с неумолимой точностью.       Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на её руки, сжатые в кулаки, на её глаза, в которых горел тот самый огонь, который он так любил. И думал о том, что 730 дней — это ничтожно мало. Это одна весна. Одно лето. Одна осень. Одна зима. И снова весна, и снова — конец. ~ Но это больше, чем ничего. Это больше, чем у неё было вчера. Это больше, чем у неё было, когда она лежала на снегу и просила оставить её умирать. ~       Камски поднялся. Он выглядел усталым, постаревшим на десять лет за эту ночь: — Я не прошу прощения, Лия. Я знаю, что ты не простишь. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сделал — и хорошее, и плохое — я делал потому, что ты заслуживала жить. Ты спасла меня. И это единственное, что имеет значение. А именно твоя сентиментальность.       Он направился к двери, но остановился: — Коннор. Береги её. Если с ней что-то случится... Нам всем будет лучше, если до этого не дойдёт.       Дверь закрылась за ним бесшумно.       В комнате повисла тишина. Лия всё ещё лежала на ногах Коннора, уставившись в одну точку, и слёзы наконец потекли по её бледным от истощения щекам. Коннор обнял её, притянул к себе, и она не сопротивлялась — только прижалась к его груди и зарыдала, беззвучно, отчаянно, как ребёнок: — Я вспомнила, — прошептала она сквозь слёзы. — Я вспомнила обложку. Ласточка на фоне заката, которую я долго генерировала при помощи ИИ. И надпись: «Для Марка. Моя единственная любовь». Я написала эту песню за неделю до того, как он умер. И он так и не услышал её. — Услышит, — тихо сказал Коннор, стараясь звучать максимально успокаивающе. Настолько, насколько он понимал, что это такое. — Когда-нибудь. Я обещаю.       Она подняла на него глаза — красные, опухшие от слёз: — Два года, Коннор. Два года, чтобы всё изменить. — Значит, изменим, — ответил он просто. — Вместе.       Детектив осторожно приобнял её крепче, вспоминая свой недавний анализ: — Два года — это много, — тихо добавил он, хотя на самом деле для него такой срок был ничтожно мал. — Это 730 дней. 17 520 часов. Миллионы мгновений. Мы можем сделать их... важными. Каждый из них. Наполнить смыслом. — А если я не доживу до завтра? — спросила она, глядя на него глазами, полными слёз. В её голосе была такая уязвимость, что у него внутри что-то оборвалось.       Он наклонился, взял её лицо в ладони. Кожа под его пальцами была холодной, но живой — он чувствовал биение пульса, слабое, но настойчивое: — Тогда сегодня будет самый важный день в моей жизни, — ответил он просто. — И я проведу его с тобой. Чтобы он стал самым важным и для тебя.       Она смотрела на него долго, так долго, что он начал бояться, что она снова заплачет. Но она не заплакала. Вместо этого она медленно, очень медленно улыбнулась. Слабой, едва заметной улыбкой, которая, как он знал, стоила ей огромных усилий: — Ты всегда знаешь, что сказать, — прошептала она. — Я просто высокоинтеллектуальный андроид-детектив. Это моя программа. — Врёшь. — Возможно. Немного.       Она рассмеялась — очень тихо, едва слышно, но это был смех. Живой, настоящий, и самое главное — её.       И Коннор понял, что ради этого смеха он готов бороться. С Камски, с Фолкнером, с самой смертью. За каждый её смех, за каждую улыбку, за каждый день, который они могли провести вместе. ~ 730 дней. Я сделаю каждый из них незабываемым. Обещаю. ~       Он не сказал этого вслух. Не нужно было. Она и так знала. — Я не знаю, что будет завтра, — прошептала она в тишине. — Я не знаю, кто я. Возможно, никогда и не узнаю. Но я знаю, что ты рядом. И это... это всё, что мне нужно. — Она прижалась к его груди, слушая несуществующее сердцебиение.       За окном медленно садилось солнце, разгоняя остатки метели. Новый день заканчивался — холодный, ясный, полный неизвестности. Но в маленькой комнате, в объятиях друг друга, двое существ, не поддающихся классификации, держались за те крохи жизни и любви, что у них оставались.