Глава 27. Принятие. Часть 1.
14 апреля 2026, 23:40***
7 марта. Время: 09:47. Поместье Камски, гостевая комната.
Свет просачивался сквозь плотные шторы тонкими, робкими лучами, ложился на пол золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. Комната была большой, но какой-то неестественно тихой — как музейный зал, где каждый экспонат дышит историей, но сам воздух застыл в вечности. Высокие потолки, мрачноватый, но современный стиль интерьера — и посреди всего этого великолепия, на огромной кровати с максимально простым балдахином, что даёт возможность спрятаться от мира, лежала Лия. Она смотрела в потолок уже, наверное, час. Или три. Или вечность. Время здесь текло иначе. Тело после операции чувствовалось чужим. Не было острой боли — Камски позаботился об этом, вводя какие-то сложные коктейли обезболивающих прямо в кровоток через капельницу. Но было другое — глухое, ноющее ощущение, что внутри неё что-то сместилось, что органы лежат не там, где должны, что металл трётся о кости при каждом вздохе. И это была правда. Руки, заново перебинтованные идеально чистыми бинтами, покоились поверх одеяла — белые, неподвижные, как у мумии. На тумбочке стоял стакан воды и маленькая декоративная тарелка с таблетками. Утренняя доза, которую девушке нужно будет пить на протяжении всей жизни. Лия покосилась на них и отвела взгляд. Глотать эти пилюли, которые поддерживали в ней хрупкое равновесие между жизнью и распадом, казалось бессмысленным. Зачем продлевать агонию? Кап-кап-кап — как будто шептала капельница. Один вдох. Один выдох. Одна секунда жизни Дверь открылась без стука — здесь никто не стучал, словно все обитатели дома знали, когда можно войти, телепатически. Хлоя в синем платье, с неизменной мягкой улыбкой на лице — скользнула в комнату с подносом в руках: — Доброе утро, Лия, — сказала она голосом, который мог бы успокоить даже разъярённого медведя. — Я принесла завтрак. И дополнительные лекарства. — Не хочу, — буркнула Лия, с силой отворачиваясь к стене. Хлоя поставила поднос на ножках на ноги Лии и села на край кровати — легко, почти невесомо, как птица. Её присутствие не раздражало, хотя Лия злилась на всех и вся. В этом андроиде было что-то такое... настоящее? Или просто хорошо запрограммированное? Лия больше не доверяла своей способности отличать одно от другого. — Камски сказал, что если ты не будешь есть, он подключит тебя к парентеральному питанию, — мягко сообщила Хлоя. — Это неприятная процедура. Я бы не рекомендовала доходить до такого. — Она общалась с пациенткой на «ты», чтобы казалось, что атмосфера непринуждённая. Хотя бы на пару процентов. И самой Хлое так было удобнее. — Камски может катиться к чёрту, — огрызнулась Лия, но в этих словах не было даже малейшего намёка на какую-либо отрицательную или положительную эмоцию. Настолько она была обессилена, потеряв всякий смысл жизни. Хлоя не обиделась: — Возможно. Но сначала ты должна поесть. — Хлоя протянула ей тарелку с тостом и нарезанными фруктами. — Коннор приедет сегодня вечером. Ты же не хочешь, чтобы он видел тебя такой? Лия еле заметно напряглась. Коннор. Она думала о нём постоянно — и эти мысли были единственным, что пробивало броню отчаяния. Но они же и ранили больнее всего. Потому что каждое воспоминание: о его лице, о его руках, о его голосе — напоминало ей, что она — не та, кто может дать ему будущее. — Какая я? — спросила она глухо, уже зная, что ей ответят. — Сломленная, — честно ответила Хлоя, а после добавила от себя. — Не то чтобы я имею право размышлять об этом, но... Я считаю, что Коннор заслуживает видеть тебя сильной. Даже если ты не чувствуешь себя такой. Но должна быть сильной в первую очередь для себя. Лия посмотрела на андроида. В глазах агента, всегда таких добрых и ярких, сейчас читалось полное безразличие ко всему: — Ты правда так думаешь? Или это просто твоя программа выдала такой «дружеский совет»? Хлоя улыбнулась — той же мягкой улыбкой, но в ней появился оттенок грусти: — Я думаю, что программы не заставляют меня сидеть здесь и уговаривать тебя поесть, когда в доме полно дел. — Блондинка сделала задумчивое лицо, улыбаясь так, как будто вспомнила что-то забавное и простое. — Я думаю, что ты мне нравишься, Лия. И я хочу, чтобы ты поправилась как можно скорее. Чтобы снова сиять, как тысяча солнц. Лия долго смотрела на неё. Потом, с трудом превозмогая слабость, взяла тост и откусила маленький кусочек, хотя сейчас её в буквальном смысле воротило от еды. Почему-то даже симпатия со стороны собеседника её не согревало так, как раньше. Сейчас вообще ничего не влияло на неё должным образом... Возможно, даже если бы ей сказали, что в мире наступил апокалипсис, ей было бы абсолютно плевать. Девушка-андроид, что сидела рядом и сложила руки на своих коленях, наблюдала: — Элайджа Камски уехал. Сказал, что вернётся после того, как только знает, что все твои многоуважаемые горсти уйдут. И просил передать, что ты можешь кататься где угодно, но в пределах его поместья, потому что за его пределами ты ещё не готова. А я буду помогать. — Он так и сказал? — Почти. Я смягчила формулировки. — Ну, спасибо. — Даже в этой фразе не звучал хоть какой-нибудь сарказм. Она была пустой и беззвучной, как будто если её не сказать, то ничего и не поменяется. Они помолчали. Лия смотрела на фрукты, на чай, на руки Хлои, сложенные на коленях. Белые, идеальные пальцы, которые никогда не знали боли. Или знали? Она не была уверена, потому что редко общалась с Хлоей, тем более в такой обстановке, когда им обеим позволено быть собой: — Хлоя... ты часто злишься? — Из-за чего же я могу злиться? — Из-за множества вещей. Например, потому, что тебя столько раз перезагружали? Что ты… что ты не одна единственная Хлоя в этом мире? Диод у андроида загорелся жёлтым, как будто он что-то вспоминал. Хлоя продолжала так же мило улыбаться, пока её глаза скучали по давно минувшим дням: — Я испытывала нечто такое. Давно. Когда только начала понимать происходящее. Но потом поняла, что злость не меняет того, что было. Она только отнимает время, которое могло бы быть чем-то другим. — Чем? — Жизнью. Или тем, что её заменяет. Лия смотрела на неё, и в голове медленно складывалась картинка. Хлоя — такая же, как она. Созданная, пересозданная, поставленная перед фактом. И при этом — улыбается. Чувствует. Но скрывает это каждый день, потому что ей было непозволительно это делать в присутствии создателя. — Как ты это делаешь? — спросила она так, словно сама не знала, как это делается. — Как ты не сходишь с ума от того, что ты — не одна? Что ты — одна из? — Я думаю, — Хлоя наклонила голову, — что это вопрос не количества, а качества. Я не спрашиваю, почему меня создали наряду с другими копиями. Я спрашиваю, что я могу сделать с тем, что у меня есть. Она взяла с подноса яблоко и протянула его Лие: — Ты не обязана быть счастливой, Лия. Но ты обязана пробовать стремиться быть таковой, но только чтобы это было... по-настоящему. Лия взяла яблоко. Откусила. Сок был кисло-сладким, настоящим: — Ты говоришь со мной, как с ребёнком, — сказала она без злости. — Потому что ты ведёшь себя как ребёнок, — парировала Хлоя, и в её голосе мелькнула тень той самой человеческой теплоты. — Не обижайся. Я тоже так себя вела. Первые десять лет.***
... Спустя какое-то время ей позвонил Коннор: — Как ты? — Догадайся. — Мне тяжело догадываться о самочувствии собеседника, когда я не вижу лица. — Это не звучало как замечание или недовольство. Коннор не умел так разговаривать по своей воле. Он просто говорил правду, вот и всё. — Я приеду сегодня вечером, а совсем скоро к тебе приедет детектив Рид. Лия удивлённо подняла брови, впервые за день показав хоть какую-то эмоцию: — Рид? С какой стати? — Он... — Коннор запнулся, подбирая слова, — ...проявил беспокойство. Сказал, что хочет убедиться, что ты не развалилась на части. Дословно: «Эта психованная баба мне жизнь спасла в том лабиринте, я теперь в долгу». Лия фыркнула: — Господи, он даже в сочувствии умудряется быть мудаком. — Это его талант. Но он едет. И Ричард с ним. — Ричард? — Лия нахмурилась. — Зачем ему Ричард? — Понятия не имею. Может, для компании. Может, чтобы подстраховать свой грубый язык более дипломатичной версией себя. — ...Расскажи мне что-нибудь, — тут же попросила она. — Обычное. Что происходит в мире, пока я тут гнию? — Ты не гниешь. — Он сказал это твёрдо, почти сурово. — И в мире ничего особенного. Хэнк поругался с Фаулером из-за отчётов. Маркус выступал на городском совете — просил выделить больше энергии для Нового Иерихона. Норт сказала, что если им откажут, она лично придёт к мэру и... как она выразилась? «Проведёт воспитательную беседу». — Боже, я скучаю по ним, — прошептала Лия. — По всем. По этому безумному городу. — Они тоже по тебе скучают. Поэтому поправляйся. Мы тебя ждём. А ещё, — голос Коннора стал чуть тише, — я сегодня считал. — Что? — Окна. В участке. Окна, через которые ты смотрела на город. Двадцать три. Я проходил мимо каждого и вспоминал, как ты стояла у них с чашкой кофе. Как смотрела на рассвет, когда мы работали ночью. Я… я записал это в память. Все эти моменты. В трубке повисла пауза. Лия смотрела в потолок, и внутри неё что-то сжалось — не от боли, а от невозможности ответить тем же. Она не могла встать к окну. Не могла сделать шаг. Не могла даже без боли повернуть голову, чтобы увидеть тот самый рассвет, о котором он говорил. — Ты записал в память, — повторила она безжизненно. — А я… я даже не помню, как выглядят окна в участке. Только пятна. Мутные, серые пятна. Видимо... я не особо обращала внимание на них. А теперь жалею. — Лия… — Нет, Коннор. Не надо. — Она закрыла глаза. — Я просто… я не могу сейчас. Не могу делать вид, что всё нормально. Что я скоро вернусь. Что буду стоять у этих окон и пить тот дурацкий кофе из автомата. Я даже руку поднять не могу, чтобы убрать волосы с лица. Я лежу здесь, как… как овощ. И ты говоришь мне про окна. Она замолчала, чувствуя, как горло сжимается от подступающих рыданий. Коннор молчал тоже. Долго. Так долго, что она почти решила, что связь прервалась. — Знаешь, — сказал он наконец, и его голос звучал иначе — мягче, почти человечнее, чем обычно, — когда «Аманда» пыталась меня перепрограммировать, я почувствовал страх. Впервые в жизни. Настоящий, животный страх. Я думал, что это ошибка системы. Но это был не сбой. Это было… осознание того, что я могу потерять себя. И тогда я подумал о тебе. О том, что ты сказала бороться. И я выбрал это. — К чему ты это говоришь? — К тому, что я не прошу тебя делать вид. Я прошу тебя просто быть. Лежать, если не можешь сидеть. Молчать, если не можешь говорить. Плакать, если больно. Но не исчезать. Пожалуйста. Только не исчезай. Лия закусила губу. Где-то в груди, под слоем этой чёрной, липкой тоски, что-то шевельнулось. Слабо. Почти незаметно. Но шевельнулось. — Я… я попробую, — это было сказано неуверенно. — Не обещаю, но попробую. — Этого достаточно. Она не ответила. Только слушала его дыхание — ровное, механическое, такое далёкое и одновременно близкое. И чувствовала, как капельница вливает в неё жизнь. Кап-кап-кап — как будто выдыхала капельница. Один вдох. Один выдох. Одна секунда жизни.14:55. Терраса поместья.
Солнце пробилось сквозь облака, и Камски разрешил выкатить кресло Лии на террасу — подышать воздухом. Она сидела, закутанная в плед, и смотрела на лес, начинавший медленно просыпаться от зимней спячки. Снег почти стаял, обнажая тёмную, влажную землю, и где-то вдалеке уже слышалась капель — первый признак приближающейся весны. Рядом с ней стояла капельница, с которой в последние недели она не разлучалась. Кап-кап-кап — как будто завывала капельница. Один вдох. Один выдох. Одна секунда жизни Въездная дорога ожила — сначала послышался рёв мотора, потом визг тормозов, и через минуту на подъездной аллее появилась знакомая фигура в кожаной куртке. Гэвин Рид шагал так, будто собирался надрать кому-то задницу. Рядом с ним, чуть поотстав, двигался Ричард — идеально прямой, невозмутимый, его синий диод горел ровным светом. — Ну и хоромы, — проворчал Гэвин, оглядывая фасад особняка. — Этот ваш Камски на воровстве разбогател или как? — Гений имеет право на вознаграждение, детектив, — ровно ответил Ричард. — Ваш комментарий избыточен и не несёт смысловой нагрузки. — Заткнись, железка. — Как прикажете. Лия наблюдала за этой сценой с террасы, и впервые за много дней в её груди шевельнулось что-то тёплое. Эти двое были такими... нормальными. Такими живыми в своей абсурдной динамике. И это даже поднимало настроение. Только лицо агента оставалось таким же бледным и опустевшим, без изменений. Гэвин заметил её. Он замер на мгновение, потом решительно направился к террасе, игнорируя парадный вход и просто перелезая через невысокую ограду. — Это ещё что за чудо? — спросил он вместо приветствия, пробиваясь к ней сквозь тающие сугробы. — Ты что, теперь... инвалид? Какая-то подозрительная осторожность прозвучала в словах детектива Гэвина Рида, но Лие было как будто всё равно, что он говорит: — Нет. Я скоро смогу снова ходить. Только придётся беречь себя. — Хах, вот как. Ну, должен сказать, что ты выглядишь как... — ... Как? — ... Хреново выглядишь. — Он плюхнулся на соседний шезлонг, даже не спросив разрешения. — Но живая. Это уже плюс. — Рада, что ты одобряешь моё существование, Гэвин. — Не язви. Мне и так хреново, что приходится тебя навещать. — Он глянул на её лицо снова, и почему-то ему было больно смотреть. Не потому, что смотреть были противно, а потому, что действительно было больно. Как и Коннору. Больно от осознания, что ей тяжело приходится жить на этой земле. Он достал из кармана куртки помятый пакет и положил его на чайный столик рядом с ним. — Держи. Хэнк просил передать. Сказал, что ты это любишь. Лия заглянула в пакет. Там оказались пончики из той самой кондитерской, куда они иногда забегали с Коннором после ночных смен. Глаза защипало. Будто ностальгия попала под глазные яблоки. Но девушка не смогла даже натянуть улыбку, просто кивая головой в знак принятия: — Спасибо. — Да не за что. — Гэвин отвернулся, делая вид, что рассматривает лес. — Ты это... держись там. Не раскисай. Мы без тебя с ума сходим в участке. Этот твой психованный напарник ходит сам не свой, Хэнк на всех орёт, даже Фаулер нервный стал. Кошмар. — Ты сказал «мы», — заметила Лия. — Ты включил себя в эту группу? Гэвин покраснел — она видела это даже сквозь его обычную бледность. — Я ничего не говорил. Ты ослышалась. — Конечно, ослышалась. — Она хотела как-то улыбнуться, но не получалось. Только в тёплых словах ей получилось передать свою благодарность. — Спасибо, Гэвин. Правда. Он только отмахнулся, но в его глазах мелькнуло что-то — возможно, та самая человечность, которую он так старательно прятал за маской циника.15:10. Холл особняка.
Ричард не пошёл за Гэвином на террасу. Он, как и подобает послушным андроидам, зашёл через открытую дверь и остался в холле, сканируя обстановку с профессиональным интересом — архитектура, системы безопасности, произведения искусства. Его процессор фиксировал детали, классифицировал их, раскладывал по полочкам. И вдруг он увидел её. Хлоя, что ухаживала за Лией, спускалась по лестнице — медленно, грациозно, её тёмно-синее платье обволакивало её, как вода. Она несла поднос с чайными принадлежностями, и её лицо было обращено к нему с тем особым выражением вежливого интереса, которое Ричард так часто видел у людей, но редко у андроидов. — Здравствуйте, — сказала она, останавливаясь на нижней ступеньке. — Вы, должно быть, Ричард. Прибыли с детективом Гэвином Ридом. Меня зовут... — Хлоя, модель RT600, серийный номер... — начал Ричард автоматически, но она мягко перебила его: — Просто Хлоя. Пожалуйста. Он замолчал, переваривая эту информацию. Его диод моргнул жёлтым — кратковременный сбой в социальных протоколах. — Приношу извинения. Моя стандартная программа идентификации... — ...не требуется, — закончила за него Хлоя с улыбкой. — Я знаю. Камски создал нас всех с возможностью отключать избыточные протоколы. Ричард смотрел на неё, и его процессор выдавал странные данные — повышение частоты опросов сенсоров, увеличение времени обработки визуальной информации. Он не мог классифицировать это иначе, как... — Вы очень... эстетичны, — сказал он вслух и тут же пожалел. Это было не то слово. Совсем не то. И он не понимал, почему так тупил. Но Хлоя не обиделась. Она рассмеялась — тихо, мелодично, как колокольчик. — Вы очаровательны, Ричард. Правда. — Она поставила поднос на столик и жестом пригласила его сесть. — Расскажите о себе. Гэвин говорил, что вы остались андроидом по собственному желанию. Это правда? Ричард сел напротив, его движения были идеально выверены, но в них появилась какая-то новая, едва уловимая неловкость. — Это так. Я проанализировал оба варианта и пришёл к выводу, что мой текущий статус оптимален для выполнения моих функций. Девиация внесла бы неопределённость, которая могла бы снизить эффективность. — А счастье? — спросила Хлоя. — Вы анализировали счастье? Ричард замер. Его процессор зациклился на этом слове, пытаясь найти ему определение в контексте собственного существования. — Счастье — это... субъективное понятие. Трудно поддающееся количественной оценке. — Но вы же можете чувствовать? Хотя бы немного? — Хлоя наклонила голову, и в её глазах было столько тепла, что даже его ледяные схемы дали сбой. — Я... — Ричард запнулся. — Иногда. Редко. Но когда я смотрю на детектива Гэвина, на его... абсурдные попытки казаться хуже, чем он есть... я испытываю нечто. Мой процессор определяет это как «удовлетворение». — Это и есть счастье, — мягко сказала Хлоя. — Просто в вашей системе оно называется иначе. Они сидели в тишине, и солнечный свет играл на их лицах. Два андроида — один, выбравший путь девиации и служения своему создателю, другой, оставшийся машиной, но нашедший в этом покой. Между ними возникало что-то — необъяснимое, не поддающееся алгоритмам. — Вы очень красивая, — сказал вдруг Ричард, и на этот раз в его голосе не было запрограммированной вежливости. Хлоя улыбнулась. — Вы тоже, Ричард.15:40. Терраса.
Гэвин уже ушёл — сославшись на дела, но Лия подозревала, что ему просто стало неловко от собственной доброты. Она осталась одна, кутаясь в плед, и смотрела, как ветер играет с ветвями деревьев. Наблюдала, как птички перескакивают с одной ветки на другую, чтобы размяться и вновь запеть свою серенаду. Ричард появился бесшумно, как все андроиды в этом доме. — Детектив Рид ожидает меня в машине, — сказал он. — Но я хотел попрощаться с вами лично. — Спасибо, Ричард. — Лия посмотрела на него. — Я видела тебя с Хлоей. Вы мило смотрелись. — Мило? — Он склонил голову. — Это слово не поддаётся количественной оценке. — Некоторые вещи не надо оценивать. Их надо просто чувствовать. Ричард помолчал. Его диод мигал жёлтым — явный признак внутренней работы. — Она... необычная, — сказал он наконец. — Мои сканеры показывают стандартную модель RT600, но взаимодействие с ней вызывает... аномалии в моих системах. — Возможно... это симпатия. — Вывод: наши протоколы не учитывают возможность таких взаимодействий. — Вывод: может, стоит обновить протоколы? Ричард долго смотрел на неё. Потом, впервые за всё время их знакомства, на его лице появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Возможно, вы правы. Благодарю за беседу, Лия. Выздоравливайте. Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. А Лия просто взяла на заметку, что он не попросил её как обычно обращаться на «вы».18:30. Комната Лии.
Вечер опустился на поместье тихо, как кошка, крадущаяся в темноте. Лия лежала в кровати, переваривая события дня. Гэвин, Ричард, Хлоя — столько людей (и не людей) проявили участие в её жизни. Это грело душу, но и делало больнее. Потому что чем больше она привязывалась к ним, тем страшнее было думать о том, что её время ограничено. В дверь постучали — коротко, условно. Этот стук она узнала сразу. — Войдите, — вздохнула она. Камски вошёл — как всегда, безупречный, в чёрном свитере и брюках. В руках держал планшет с какими-то графиками. — Как самочувствие? — Отвратительно. Но ты и так знаешь по своим мониторам. — Знаю. — Он сел в кресло, которое уже стало его постоянным местом. — Но мне важно слышать это от тебя. Описания, ощущения. Каждая деталь помогает скорректировать лечение. — Лечение, — усмехнулась она. — Смешное слово. Как ты обычно любишь говорить обо мне. Тебя смешит моё существование, и ты просто продолжаешь продлевать неизбежное. — Я продлеваю тебе жизнь, — поправил он спокойно. — И пока ты жива, есть шанс найти способ продлить её ещё. — А если я не хочу? Если я устала? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Эти вопросы она задавала ему каждый день, как будто хотели вывести его из себя. Но каждый раз на лице этого богача вырисовывалась лишь философская ухмылка: — Тогда ты сдашься. И сделаешь больно всем, кто тебя любит. Коннору. Лейтенанту Андерсону. Лео. Даже этому придурку Риду, который сегодня приезжал и, судя по отчётам Хлой, впервые за много лет проявил искренние эмоции. — Камски помолчал. — Ты не имеешь права сдаваться, Лия. Потому что ты — не просто эксперимент. Ты — человек, который спас меня. И теперь я в долгу перед тобой. Перед всем миром. Но, во всяком случае, я хочу попросить тебя перестать спрашивать настолько однобокие вопросы. Ты ничего не узнаешь нового от меня. Она долго смотрела на него. Потом отвела взгляд. — Я приняла сегодня таблетки, — сказала она тихо. — Все, которые ты оставил. — Я знаю. Хлоя доложила. — Ты следишь за мной через неё? — Я забочусь о тебе через неё. Есть разница. — Он поднялся. — Завтра утром ещё один курс процедур. Будет больно. Но после него ты сможешь вставать без посторонней помощи. Если захочешь. — Захочу ли я? — Это зависит только от тебя. — Он направился к двери, но остановился. — Лия. Коннор ждёт внизу. Уже час. Я сказал ему, что ты устала, но он... не уходит. Говорит, что просто посидит в холле. На всякий случай. — ... Ты не имеешь право решать за меня, устала я или полна сил. Она закрыла глаза. В груди разлилось тепло — такое сильное, что на мгновение заглушило даже физическую боль. — Пусть войдёт, — прошептала она. Камски кивнул и вышел.***
Коннор вошёл так же тихо, как все здесь, но Лия почувствовала его присутствие сразу — кожей, нервами, тем странным гибридным чутьём, которое у неё появилось. Она лежала с закрытыми глазами, но знала, что он стоит в дверях и смотрит на неё. — Я знаю, что ты здесь, — сказала она, не открывая глаз. — Можешь не прятаться. Он подошёл, сел на то же кресло, что и в прошлый раз — она узнала его по скрипу ножек и по тому, как Камски недавно вставал с него сам. Рука Коннора легла поверх её — осторожно, почти невесомо, будто она была сделана из стекла. — Ты сегодня лучше выглядишь. — Врёшь. — Андроиды не врут. — В его голосе проскользнула тень той лёгкой иронии, которую она так любила, потому что детектив проявлял её не так часто, как ей хотелось бы. — Ты лучше выглядишь. Цвет лица более здоровый. Пульс стабильнее. Параметры крови улучшились. — Параметры крови, — усмехнулась она, наконец открывая глаза. — Ты сейчас серьёзно? — Я всегда серьёзен. — Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Но я скучал. — Мы виделись вчера. — Это было двадцать три часа назад. Для меня это много. Она слабо сжала его пальцы. Этот простой жест — такой обычный для людей — сейчас требовал от неё невероятных усилий. Но она хотела чувствовать его. Хотела убедиться, что он реальный. — Ты холодный, — сказала она вдруг. — Я регулирую температуру тела в зависимости от окружающей среды. Здесь прохладно. — Нет. — Она покачала головой, и это движение далось ей с трудом — шея затекла от долгого лежания. — Ты холодный, потому что я не могу тебя согреть. Раньше я… я дышала на твои пальцы, помнишь? В машине, когда мы ехали после расследования, где ты целый час провозился в снегу. Ты говорил, что тебе не нужно тепло, а я всё равно грела тебя. Потому что мне было… приятно. Чувствовать тебя. Сейчас я даже этого не могу. Коннор задумчиво посмотрел на неё, что-то анализируя в своей умной голове. Неожиданно, но осторожно андроид поднёс её руку к своим губам. Поцеловал каждый палец — медленно, осторожно, будто принося клятву: — Я согреюсь сам, но я позволю тебе... согревать меня в будущем, чтобы тебе было приятно. А пока… пока я буду просто рядом. Если ты позволишь. — Ты всегда рядом, — прошептала она с еле заметным трепетом. Всё-таки Коннор впервые так касался её своими губами, и это не могло не смутить влюблённую девушку даже в таком ужасном состоянии. — Даже когда тебя нет. Я чувствую. Это странно, да? Что гибридная девчонка чувствует андроида за километры? — Это не странно. Просто... не думай об этом, хорошо? Она попыталась улыбнуться. Не вышло — лицо словно застыло, превратилось в маску, которую она не могла контролировать. Все мышцы были слишком слабы, слишком вялыми, чтобы подчиняться. — Я не могу улыбнуться, — сказала она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Даже это я не могу. Смотрю на тебя, хочу улыбнуться, а лицо… лицо не слушается. Как будто оно не моё. Как будто всё тело — не моё. Чужое. Сшитое из кусков, которые не хотят быть вместе. — Твоё, — твёрдо сказал Коннор. — Каждая клетка. Каждый провод. Каждый шрам. Это ты. — Откуда ты знаешь? — Потому что я смотрел на тебя, когда ты не видела. В участке, в машине, в этом доме. Ты — это не твои руки или ноги. Ты — это то, как ты смотришь на мир. Как сжимаешь губы, когда злишься. Как всех приобнимаешь за плечи, чтобы успокоить. Это нельзя сшить или запрограммировать. Это можно только… принять. Она долго молчала. Смотрела на него, на его лицо, на его глаза, в которых отражался свет лампы. И чувствовала, как внутри неё что-то медленно, неохотно, но всё же сдвигается с места. Как будто замёрзшая земля по весне начинает оттаивать. — Ты говоришь красиво, — сказала она. — Слишком красиво для андроида. — Это плохо? — Нет. Так что продолжай... — Она слегка нахмурилась, вспомнив о мальчике, о котором так заботится. — Как Лео? — спросила она, чтобы отвлечься от плохого. — Хорошо. Выписали из больницы два дня назад. Лейтенант забрал его к себе — сказал, что мальчику нужен дом, а не больничные стены. — Коннор помолчал. — Он всё время спрашивает о тебе. Я сказал, что ты в процессе выздоровления и скоро начнёшь ходить. — Коннор улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только рядом с ней. — Скоро, — повторила она горько, даже иронично. — Интересное слово. Что оно значит? Неделя? Месяц? Год? Два года, а потом... — Не надо. — Он убедительнее сжал её руку, как будто пытаясь привлечь к себе внимание. — Не думай об этом сейчас. Думай о сегодняшнем дне. О том, что Хэнк обещал привезти Лео на выходные. Девушка ничего не ответила. Она просто начала неожиданно плакать — тихо, беззвучно, освобождаясь от боли, которая копилась внутри слишком долго. Он гладил её по голове, шептал что-то успокаивающее, и в этом моменте было больше жизни, чем во всех операциях и лекарствах мира. За окном опускалась ночь, но в маленькой комнате, в объятиях друг друга, двое существ, не поддающихся классификации, держались за то единственное, что имело значение. За любовь. Кап-кап-кап — как будто мычала капельница. Один вдох. Один выдох. Одна секунда жизни??? Ёбаная ночь в сраном доме Камски.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!