Глава 2. Османские тюльпаны

Утром в покои Хюррем султан спешила одна из служанок Фирузе. Убедив стражу, что у нее очень важная новость, ее пропустили к только что проснувшейся госпоже. Непричесанная в ночном халате Хюррем, сидя босой на своем ложе, приказала оставить их одних. — Госпожа, Фирузе султан собирается сегодня одарить весь гарем красивыми тканями… — проговорила торопливо черноволосая Назенин. «Как она успела стать в ваших глазах султаншей…» — подумала Хюррем, нахмурив брови. — Ваша новая госпожа старается снискать уважение к себе… Кто же ее надоумил? — спросила Хюррем, с улыбкой вспоминая, как, будучи еще простой наложницей, точно также задабривала рабынь. Шах султан посоветовала ей, наверняка. — Не знаю, право слово. Но дорогих тканей у нее немерено! Хюррем усмехнулась, дотронувшись пальцами до лба. Пару минут она молчала, пуская руку в растрепанные огненные волосы, но вскоре сказала: — Что еще можешь сказать? — Она очень переживает, что не может забеременеть. Столько времени прошло, а она бесплодна, словно песок. — Я надеюсь, ты знаешь, что делать, если Фирузе понесет. — Не беспокойтесь, султанша, — Назенин поклонилась и вышла из покоев госпожи. В тот момент, когда служанки причесывали Хюррем султан и подносили ей роскошные платья, Сюмбюль ага ворвался в покои таким перепуганным, что глаза его, словно полярные звезды, зажглись на ночном небе. Как бы Михримах не старалась, весть о ранении Рустема достигла Топкапы. С трудом поняв запинавшуюся речь Сюмбюля, Хюррем резким взмахом ладони прекратила довольствоваться делом служанок и приказала помочь ей одеться. Что бы не случалось, она должна всегда выглядеть великолепно. Но изящные лазоревые тона ее наряда с миниатюрной диадемой не могли скрыть ее тревожности. Выйдя из своих покоев, Хюррем увидела, как внизу среди девушек Фирузе статно стоит подле больших сундуков, из которых слуги раздают красочные ткани. «Не плохо…» — подумала с усмешкой Хюррем и прошла мимо со своей свитой. Приезда Михримах во дворце Шах султан совсем не ждали. Всем, а в особенности Шах и Эсмахан, было интересно узнать причину ее приезда после первой брачной ночи. «Неужели спросить совета», — подумала с усмешкой Шах, встречая вместе с дочерью племянницу. — Михримах, милая! Что-то случилось? — голос султанши был серьезным. — На Рустема пашу вчера было совершено нападение! — И ты этому не рада? — слукавила Эсмахан не к месту, но Михримах будто не услышала ее. Шах султан укорительно взглянула на дочь, а затем произнесла: — Я надеюсь, виновные будут наказаны. Никто не смеет нападать на зятя Династии. — Вот именно! Тогда с какой стати вы и ваш муж возомнили себя способными совершить такое? — решимость Михримах поразила Шах султан. — Как ты смеешь так говорить?! Пора тебе уже повзрослеть, Михримах! — Я уже не ребенок, султанша. И ежели вы еще осмелитесь на такое, отвечать будете перед повелителем! — сказала Михримах и без поклона покинула их, оставив обескураженными. Эсмахан так и не поняла, почему же кузина так печется о своем муже, за которого вышла замуж против воли. Шах султан же не говорила ни слова, оскорбленная такой выходкой. Ехав в карете, Михримах вдруг почувствовала растерянность. Ей хотелось забиться в угол, никого не слышать и не видеть. Хотелось вернуться в прошлую жизнь, где есть место веселью и беззаботности, а также запретной любви, что пылала горячо в сердце, вернуться в Топкапы и жить по-прежнему, но извозчик вез ее в новый дворец к нелюбимому мужу. Узнав, что прибыла мать, Михримах не ринулась ее встретить. У них с Рустемом свои дела, которые ей были безразличны. Она вышла за него замуж, способствовала его возвышению. Всё. Пусть теперь сами. В ней словно проснулся ребенок, о котором говорила Шах, беззащитный ребенок, оказавшийся в жестоком и неведомом мире, или он еще не засыпал… Михримах расплела свою прическу и свернулась калачиком на кровати. Мысли ее были грустны и мечтательны, мечтали о том, что с Бали беем ей ничего бы не грозило, ничего не тяготило, если бы только любил… — Что намерен делать повелитель? — спросил Рустем паша, приподнявшись на подушки. — А что он сделает. Доказательств никаких, зря ты не оставил в живых хотя бы одного разбойника. Поручит какому-нибудь скупердяю расследование и не добьется никакой правды… Михримах поехала к Шах султан, для чего же? У нее нет ничего против них, — говорила Хюррем, сидя в мягком кресле. — За одну ночь я понял, что от нее можно ожидать что угодно, госпожа, — сказал с улыбкой паша, вспоминая ее хрупкие руки, которые обхватили его железной хваткой и помогали идти. — Трудно тебе придется, паша. Не только с моей дочерью, но и со всеми гиенами, что хотят насолить. Однако, не сомневайся — в моей поддержке не будет границ. — Благодарю вас за это. О такой заботливой теще только и мечтать можно, — ухмыльнулся Рустем, на что Хюррем ответила такой же довольной ухмылкой. — У нас всё готово, Рустем? — спросила султанша, приподняв в изгибе бровь. — Да, мои люди с девушкой ждут сигнала в любое время на базаре. — Отлично. Поправляйся скорее, паша. Нам еще многое предстоит! Рустему паше вовсе не было унизительно то, что за ним стоят две самые главные женщины падишаха. Наоборот, это ему льстило, придавало уверенности и сил… В Топкапы все паши были удивлены новостью о ранении второго визиря. Как и предполагала Хюррем, султан приказал расследовать это дело Аязу паше, который принялся с большой неохотой. Стояла проблема куда важнее, чем рана султанского зятя. Тревожные вести из провинций о неурожае повергли всех в испуганный шквал. Вот уже много лет османские крестьяне не знали такой беды, а ведь осень и прохлада были уже на пороге. Падишах созвал срочный совет, где обсуждалось, как справиться с возможным голодом. В умах многих проскользнуло: «Это расплата за прелюбодеяние повелителя и женитьбу на вражеской султанше». Но никто не осмелился сказать это вслух. Рынок в Стамбуле не чувствовал нехватки продовольствия. Всё шло своим чередом. Голосистые купцы зазывали покупателей приобрести их товары. Вокруг был слышен звон монет и неперестающий гул — городские сплетни. Малкочоглу Бали бей в свободное от службы время просиживал с Матракчи Насухом эфенди возле одной таверны за маленьким столиком. Люди, сидевшие за соседними столиками, только и говорили о большом неурожае. Причины называли разные: от нападок саранчи и засухи до недавней женитьбы повелителя. — Бей, а вы верите, что Аллах послал кару на султана? — спросил Матракчи друга. — Приходит беда — ищут виноватого. Я уверен, что за грехи падишаха не должен расплачиваться весь народ. Прежде чем обвинять его, нужно взглянуть на себя. Повсюду покушения, кражи, взятки, мошенничество торговцев. И это только в столице. В дальних землях, я уверен, всё намного хуже. И чем быстрее мы искореним это мелкое зло, тем лучше для нас, — сказал Малкочоглу, крутив ус. Речь Бали бея слышали еще несколько человек и невольно призадумались о его правоте. Вскоре разговоры приутихли. Среди прилавков появился Лютфи паша со своей охраной, и хотя никто не известил о его появлении, очень многие узнали его по придирчивому черному взгляду. Малкочоглу с Матракчи тоже заметили его неторопливую походку. Бали бей знал, что просто так паша не будет прогуливаться. Он замечает, вечно что-то замечает. Даже когда ждет аудиенции у падишаха, то оглядывает с таким вниманием коридоры дворца, что, попадись маленький таракан вдали, он бы его заметил. Но вдруг взгляды людей приковались к одной женщине с закрытым лицом, упавшей на колени перед великим визирем. — Паша, прошу вас, сжальтесь надо мной! Не могу я принять на душу такой постыдный грех! Не могу! — кричала она, впившись руками в подол одеяния Лютфи паши. Его охрана даже не успела вовремя оттащить ее. Стражники взяли женщину под руки, когда ее голос был уже услышан всем рынком. — О чем ты говоришь, хатун? Кто ты такая?! — разгневался паша, и будто забыв, что он на глазах, резко сорвал с ее лица платок и взял круто за горло. — Чего тебе нужно?! Кто тебя послал?! — Паша, надо бы в сторону… — сказал тихо один из стражников, но паша не послушал его. — Вы приказывали мне ублажать вас, а не то вы отнимите у меня дом и бросите в воду! Сжальтесь! — все сильнее кричала женщина. Торговцы в лавках и простые прохожие, услышав такое, возмутились до крайности. Зная о недавнем слухе о великом визире, что он шантажом растлял мусульманок, они пришли в большое возмущение. — А наших женам и сестрам, что, тоже скоро угрожать начнешь?! — выкрикнул один тощий мужчина, сидевший за столиком рядом с Бали беем и Матракчи, и поднялся во весь рост, подняв вверх кулак. Лишь некоторые знали, что его юную сестру снасильничали пару месяцев назад, а найти виновных кадиям так и не удалось. Через секунды Лютфи паша уже забыл о несчастной, что держал один стражник. На него поднялась целая толпа с грубым криком, которую охрана с трудом пыталась отстранить. Уходить паше было поздно. Надо что-то делать. — Слушайте меня, вашего визиря! В первый раз я вижу эту клеветницу! Слухи про меня ложны, их пускают враги мои, которые и подослали эту мерзавку! — голос паши всё снижался. Его обуял страх перед разъяренной толпой. В пашу полетели камни, поднятые с пыльной дороги. Какую все-таки силу имеют слухи — стоит только появиться мелкой случайности, напоминающей слухи, и им тут же начинают верить. Но люди обрушили свое недовольство не только из-за мерзкой клеветы. Были недовольны еще те развратники, которых паша лишил удовольствия наслаждаться борделем каждую ночь. Лютфи паша с трудом уходил вместе с охраной, сердце его ушло глубоко в пятки. Слава богу, карета была близко. — Слушайте люди, что я вам скажу! — крикнул толпе Бали бей, не стерпевший беспорядка и узнавший в девушке бывшую рабыню Фатьму из дворца. — Эта неверная — рабыня из султанского гарема! Я свидетель, как хранитель покоев падишаха! Недавно она получила свободу, и теперь ей по закону подбирают жениха! Ее подослали, не верьте, не навлекайте на себя грех! — голос Бали бея был убеждающим. Пользуясь большим влиянием и уважением среди простых людей, как храбрый воин и советник государя, волнение стало утихать. — Во дворце идут интриги, а вы — простые пешки, которыми управляют, как хотят! Извинитесь же перед вашим великим визирем! — не переставал восклицать Бали бей. Видя, что люди перестали бунтовать, Фатьма резким движением вырвалась из рук стражника и ринулась бежать по улицам Стамбула. Упустивший ее стражник даже не пустился за ней вслед, пребывая в испуге от взволнованной толпы, как и великий визирь. Бали бей, в сторону которого побежала Фатьма, погнался за ней вместе с половиной охраны Лютфи паши. Сам же Лютфи паша не стал ждать никаких извинений. С остатками охраны он поспешил прочь с рынка, все еще не в силах принять произошедшее. Люди постояли, постояли да и вернулись к своим делам, обсуждая, что же будет с этой клеветницей. Фатьма оказалась очень быстрой. Заворачивая по узким улочкам, она запутала гнавшихся за ней. Бали бей приказал разделиться, и сам поспешил на предполагаемый след. Что-что, а чуйка у него всегда работала. Он свернул в правильную сторону и увидел ее — Фатьма сбросила свой нищенский наряд и пошла спокойно уже в другом платье и платке, что были под низом. «Умно…» — подумал Бали бей и с трудом догнал ее, схватив за локоть среди прохожих. — Меньше надо было падишаху постель менять. Тогда бы не узнал! — сказал с усмешкой хранитель покоев. — Я все скажу, все скажу! Только не наказывайте! Это Рустем паша приказал! — тараторила тихо и испуганно девушка, оглядываясь по сторонам. — Надо же! Хорош лукум! — съязвил Бали бей, зная это без нее. — Значит так, сейчас берешь золото, — бей достал из кармана небольшой мешочек и протянул ей в руку. — И бежишь на все четыре стороны. А дальше уж Аллах управит… — сказал он и покинул бывшую рабыню, осыпавшую его благодарным взглядом. Встретившим его стражам бей сказал, что девушка бесследно исчезла. Они не стали продолжать поиски, понимая, что найти ее уже невозможно, словно мелкого воришку, стащившего хлеб на базаре. Бали бей возвращался во дворец задумчивым. Почему же он ее не привел к Лютфи паше? Он боялся и подумать, что великий визирь мог бы с ней сделать, зная его вспыльчивый и жестокий нрав. Но зато свержение столь ненавистного Рустема было бы не за горами, быть может, даже казнь. Бали бей, будучи совсем далеким от опасных интриг, подумал и о Михримах султан, которая окунулась бы в них с головой, и ее юное сердце превратилось бы в каменное, так и не успев расцвести. Как бы то ни было, но бей всем сердцем желал счастья султанше, которая еще с малых лет стала ему по-детски дорога… Вскоре во дворце стало известно о произошедшем на базаре. Хюррем султан, узнав, что всему помешал Бали бей, вспылила, но сдержала себя, зная, что девушка бесследно исчезла. — Но хоть нервы великого визиря потрепались. И Шах султан, конечно же, не столько будет винить других, сколько самого Лютфи пашу. И падишах может не поверить Бали бею и усомниться в паше. Сомнение — первый шаг к подозрительности, а подозрительность — к низложению. Прекрасно! — сказала Хюррем Сюмбюлю аге с довольной улыбкой. — Меня настораживает Малкочоглу, султанша. Как бы он ничего не испортил, — проронил Сюмбюль. — Будь он на их стороне, он бы кричал во всеуслышание, что это моих с Рустемом рук дело. Пока нет нужны устранять храброго бея… — Хюррем с довольством притронулась к бокалу шербета, что принес Сюмбюль. Лютфи пашу ждало большое объяснение с повелителем и Шах султан. И хоть повелителя он уверил, что это всё последствия жалкой клеветы, то с султаншей такого не получилось. Она злостно упрекала его в том, что на ней теперь позор, что ее муж сделался посмешищем. Но вскоре и султаншу он смог убедить, что Хюррем султан с Рустемом пашой все это устроили. Шах посоветовала паше перестать заниматься закрытием борделей, а заняться более важными делами, за которые люди будут ему благодарны. К вечеру Рустем паша был осведомлен о провале и о том, что помешал всему Бали бей. Он был готов разорвать его на части, попадись он ему на пути. Но злоба его быстро сменилась недовольством — лежать без дела уже не было сил. Осознание собственного бессилия нагнетало его. В его душе рвалась энергия, дух не переносил уединенного спокойствия, но тело не поддавалось силе его духа. Но все же, сжав ладони в кулаки и сдерживая рык от неприятного ощущения в ране, Рустем паша встал с постели и медленными шагами направился в свой кабинет, обставленный до мелочей по его приказам. Только там, среди бумаг из дворца, он мог забыться. Непослушные ноги чуть было не занесли в покои Михримах султан. Как же он хотел видеть ее вновь, видеть взгляд, лишенный всякой гордыни и высокомерия. Но Рустем не хотел тревожить ее сон, того хуже, раздражать. Но он желал знать, с какими мыслями она засыпает, что ее волнует и тревожит, желал не только овладеть ее телом, но и душой, которая откроется для него. Но сейчас — с трудом ходящего и с тугой перевязкой под рубахой — она не должна видеть его. Его ждала неожиданность. Подле полок с книгами в его кабинете стояла Михримах, не услышавшая тихого скрипа двери. Простоволосая, в одной белоснежной сорочке, чрез которую виднелся ее хрупкий стан, она быстрым движением руки перебирала книги, рассматривая их и читая мельком первые страницы. Затем захлопывала и ставила на другие полки, путая их между собой. Рустем паша с упоением наблюдал за этим и присел тихонько на диван, раскинув деловито руки. В груди у него вспыхнуло что-то слишком милое и щепетильное, от чего женщины краснеют, а мужчины отворачиваются. Но он не отвернулся, а лишь не снимал улыбки с довольного лица. — Что вы тут делаете?! — воскликнула испуганно Михримах, завидев его наглый и самодовольный вид. Толстая книга упала из рук с грохотом. Рустем усмехнулся от ее вопроса и с таким же усмешливым тоном сказал: — Пришел в свой кабинет. А вы? Простите, я не знал, что вы его уже захватили. Михримах что-то хотела ответить, мол, ему еще рано вставать. Но эта усмешка выводила ее из себя. Он смеялся над ней, что было нетерпимо. Она не могла позволить себе остаться пугливо-вежливой. Он ее не сломает. — Гюльбахар хатун сказала, что у вас очень много книг. Я сначала не поверила, что у такого, как вы, могут быть книги, — произнесла Михримах ехидно, стараясь его унизить, но через секунды начала корить себя за сказанное, не убирая с него возмутительного взгляда. Рустема пашу нисколько не задела эта колкость, напротив, довольство с его лица не сходило. «Играет. Значит, будем играть» — подумал он и поднялся с дивана, медленно подойдя к ней. Ему стоило больших усилий наклониться и поднять упавшую книгу, но он поднял ее без колебаний, стиснув зубы от нахлынувшей терпимой боли, и протянул ее в руки Михримах. — И даже дряхлый росток вода и солнце превратят в красивый цветок. Так и книги делают из тупоголового существа человека. А иметь их в таком количестве да еще и читать — прекрасно, не правда ли? — произнес он и посмотрел ей в глаза. При свете лампад было отчетливо видно, как они полыхали. Михримах не хотела бросаться гневными речами, и разговаривать спокойно она не могла. Паша не должен думать, что у них возможны добродушные разговоры. — Да. Полезно иметь библиотеку. Однако еще хорошо знать языки, на которых написаны эти книги. — Mi sorprende, signora. Это меня удивляет, сеньора, — произнес паша на итальянском с легким акцентом. — Incredibile collana su di voi oggi. Невероятное колье на вас сегодня, — он притронулся к искусно сделанному алому тюльпану на ее шее, нежно касаясь ее пальцами. — Поля, устланные тюльпанами, все равно не сравнятся с вашей красотой. — Где вы научились итальянскому? — спросила Михримах с иронией, будто не веря в его знания, и выхватила колье из его рук. — В Диярбакыре было много свободного времени. Так какую книгу вы искали? Наверняка она здесь есть, — сказал Рустем и оглядел книжные полки. — Неважно. Такой замечательной итальянской поэмы у вас здесь не найдется… А теперь позвольте мне уйти… — сказала Михримах и уже сделала шаг в сторону Рустема паши, чуть не столкнувшись с ним. Он не отходил. — Верно, вы так любите читать книги о жизни, которой не видели за стенами дворца? — Да, читаю и меч таю о жизни без вас… Среди полей тюльпанов, — фыркнула недовольно Михримах и попыталась оттолкнуть его и пройти, но неожиданно Рустем стал приближаться к ней, положив руку на талию. Она вмиг потеряла возможность отстраниться, чувствуя его дыхание. Паша наклонился к ее волосам, ниспадавшим красивым каскадом на плечи, и поцеловал ее в лоб, готовый не отстранять губы. Михримах замерла, будто птица, попавшая в клетку. Она боялась, что не сумеет воспротивиться его хоть и раненому, но все еще сильному телу. Она не пыталась вырваться, внутри всё сжалось, как у жертвы перед стреляющим охотником. Все-таки сломал. — Спокойной ночи… — сказал с нежностью паша и убрал руку с ее талии, окинув Михримах добрым взглядом. Не сказав ни слова и глубоко вздохнув, Михримах в растерянности направилась к двери, не чувствуя облегчения на душе. Паша еще долго смотрел ей вслед. Позже он вновь присел на диван и вскоре задремал на нем, путаясь в противоречивых мыслях. *** В Манисе шехзаде Мехмед почти каждый день проводил собрание Дивана, где решал вместе с пашами любые возникшие проблемы и вопросы. Его любимица Джихан хатун была в положении, которую он практически не оставлял одну. Шехзаде любил свою фаворитку всей душой и малейшее ее недомогание вызывало в нем такую нежность и заботу к ней, от которой Джихан расцветала, даря шехзаде свое тепло и улыбку. И хоть Хюррем султан приказывала Арзу хатун, хазнедар гарема шехзаде, подыскивать ему новых наложниц, все они не задерживались дольше одной ночи в покоях Мехмеда. В один вечер евнух Намык ага приготовил для шехзаде чудную гурию — черноволосую, с пышными формами и пленительным взглядом — Намык был уверен, что шехзаде будет от нее в восторге. Приказав красиво нарядить ее в откровенный наряд, Намык вел рабыню с легким сердцем, будучи уверенным, что девушка сведет его с ума. Но не дойдя дверей покоев шехзаде, Намык ага с недовольством глянул на Арзу хатун, что приближалась к ним. — Так, голубчик, что это за птичка? — сказала Арзу, принявшись осматривать девушку. Рабыне были неприятны прикосновения наглой и полной женщины, чья крупная родинка над губой скорее отталкивала, чем привлекала. — Я ее не видела в гареме. — Арзу взяла девушку за подбородок. — Да разве ты упомнишь всех на склоне лет, — сказал шутливо Намык. — Но, но! Я еще в хорошей форме. Наш гарем — не гарем падишаха, где наложниц пруд пруди. Где ты ее взял? — Ох, Арзу хатун! На невольничем рынке купил! Давай скорее, шехзаде ждет. — Ее осматривали? — настойчиво продолжала хазнедар. Намык, немного поколебавшись, ответил: — Конечно. — А ну пошли со мной, птичка, — Арзу прихватила за локоть рабыню и повела к дворцовому лекарю. Намык ага недовольно цокнул языком и погнался за хазнедар, стараясь ее отговорить. Но только тогда, когда она молниеносно прошла с рабыней, страх и бессилие закрались в душу евнуха. Он начал тяжело дышать и метаться из коридора в коридор, не зная, что делать. Переглянувшись с одним стражником, что охранял мужскую половину дворца, он понял по его кивку, что нужно бежать. Через пару минут, забежав в свою комнату и забрав накопленное золото, Намык выбежал из дворца шехзаде, канув навстречу неизвестности. При осмотре девушки лекарша с возмутительным голосом воскликнула: — Вы с ума сошли, Арзу хатун! Кто допустил ее сюда?! У нее дурная болезнь - сифилис! Арзу хатун, разозлившись, ударила по щеке рабыню и громко воскликнула: — Где Намык ага тебя подобрал?! Отвечай! — В борделе… — будучи в слезах, отвечала девушка. Взяв ее за ворот платья, Арзу хатун бросила ее за дверь и приказала стоявшей рядом страже: — Немедленно выбросите ее из дворца! Найдите предателя Намыка агу и приведите ко мне! Но при свете луны на улицах Манисы Намыка агу найти было невозможно. Всю ночь дворцовая стража рыскала по городу, не замечая ничего, кроме своих теней… Дела у шехзаде Мустафы в Амасье продвигались своим чередом. С трудом справившись с тем, что отец отправил его в отдаленный санджак, Мустафа постепенно стал находить в этом пользу. Здесь было куда больше забот, чем в Манисе, требовавшие личного вмешательства шехзаде. Когда в Амасью пришла весть, что Фирузе хатун стала второй законной женой падишаха, Махидевран султан не могла сдерживать свое злорадство и довольство. Она сразу же написала письмо Хюррем, припоминая свои слова, сказанные в прошлом: «Придет день, и твоя нерушимая любовь померкнет, как и моя. Вот он и пришел, Хюррем». И все письмо было написано в таких победоносных восклицаниях, которое Хюррем даже не прочитала, получив во дворце. Шехзаде Мустафе писал письма Ибрагим паша, рассказывая ему про свой белокаменный особняк, про лошадей и про то, что он занялся созданием книги про искусство управления государством. В одном письме паша обсуждал разделение властей в Османской империи, на что Мустафа ответил: «При всем уважении к вам, моему почтенному учителю, я не буду с вами обсуждать государственный строй в нашей империи. До меня дошли подробности вашей встречи с послами, и ваши речи возмутили меня, как и повелителя. Вы не управляли, а были опьянены властью и могуществом, коими наделил вас мой достопочтенный отец, подняли себя выше падишаха и теперь снова размышляете о власти. Мое мнение таково: человека, которым овладела гордыня и неуёмная жажда возвышения над другими, нельзя допускать больше к государственным делам. Простите за откровенность, Паргалы Ибрагим, но вы никогда не потеряете моего почтения к вам…» — написал коротко Мустафа, не в силах простодушно отвечать на письма Ибрагима паши, будто ничего не случилось. *** Шли дни, Рустему паше с каждым днем становилось все лучше. В день его прибытия в Топкапы паши как-то оживились, хоть и наигранно поздравили с возвращением. Лютфи паша, увидев его, подошел к нему и с горячностью произнес: — Тебе это с рук не сойдет, Рустем! Ты ответишь за клевету! Услышав это, другие паши усмехнулись между собой. После случая на рынке над великим визирем смеялись за спиной, его поход к недовольным людям стал анекдотом в высших кругах Стамбула. — Паша, помилуй Аллах, я все дни мучился с острой раной, которую нанесли мне ваши разбойники. Какая клевета? — Ответишь, так и знай, — сказал Лютфи паша и ушел, не в силах выдерживать насмешливые взгляды. После совета Дивана Рустем паша встретился с повелителем и попросил у него несколько дней отсрочки, зная, что он и так не был долгое время на службе из-за ранения. Но, выслушав, зачем ему это понадобилось, султан с улыбкой дал свое позволение. Михримах султан он не поставил в известность, она узнала от Гюльбахар, что паши не будет несколько дней. Все прошедшие дни он не посещал ее, та ночь в его кабинете была последней, когда они долго беседовали. Позже султанша словно избегала его: не приходила на ужин в гостиную, не навещала его, а Рустем не попадался ей на глаза до окончательного поправления. Лишь покидая дворец, он навестил ее и справился о ее делах, на что получил лишь колкий ответ. Но когда он уехал, Михримах вдруг стало не хватать его, хоть она и не признавалась себе в этом. Султанша даже чувствовала себя виноватой в своих словах, но вскоре чувство вины сменялось чувством интереса — почему же он не приходил к ней ночью, как и положено мужу? Михримах была благодарна ему за это. Скука часто стала овладевать султаншей, но ее спасала семья, которую она почти каждый день навещала. Тянулись долгие дни для нее, наполненные лишь беседами с братьями, матерью и отцом. Укладываясь в одну ночь спать, Михримах заметила, как ее служанки улыбчиво перешептываются между собой. Спросив их, что же случилось смешного, они уверили султаншу, что ничего не произошло. Но проснувшись наследующее утро, Михримах не поверила сначала своим глазам. Казалось, это был сон. Половину ее покоев украшали круглые корзинки с красочными тюльпанами, что так дивно пахли. Михримах, забыв обуть башмачки, быстро встала с постели и подошла к цветам, которых было ни счесть. Она притрагивалась к распустившимся тюльпанам, вдыхая их аромат и забывая про все на свете. Теплое и светлое чувство закралось к ней в душу, словно окрыляя. Служанки через дверную щель с улыбками и интересом смотрели на свою счастливую госпожу. Они не зря постарались. Вдруг со смехом взяв охапку тюльпанов, Михримах бросила их над собой, не переставая смеяться. Так много цветов вместе она не видела даже в султанском саду, в покоях некуда было ступить. Михримах присела на кровать, оглядывая все цветочное великолепие, и нащупала ладонью твердый переплет книги, лежавшей на одеяле. Она открыла ее и тотчас замерла. Это была именно та великолепная поэма, которую еще давно маленький Джихангир нечаянно бросил в горящий камин. — Франческо Ницини. «Орел и лебедь» — проговорила она и с упоением прижала ее к себе, уже предвкушая удовольствие от чтения. Но через минуты неземная радость покинула ее. До нее дошла наконец мысль, что все это сделал Рустем паша. Накинув на себя простое платье, она последний раз взглянула на корзинки с тюльпанами и, не выпуская из рук книгу, направилась в кабинет Рустема. Придя туда, она застала его пишущим кому-то письмо. — И зачем вы это сделали? — спросила с упреком Михримах. Рустем не сразу поднял на нее глаза. — Что я сделал? — спросил паша, не сделав поклона. — Зачем вы привезли столько тюльпанов? И где вы были все эти дни? — А вы уверены, что это я? Быть может, завели себе воздыхателя и теперь радуетесь его подарку? Но зато это не меняет истины — все красивейшие тюльпаны меркнут рядом с вами, — говорил, улыбаясь, Рустем. Поджав губы и поняв, что никакого разъяснения она не добьется, спросила: — А книгу? Как вы узнали про нее? — Голосистые птицы громко поют… — сказал паша, намекнув на ее старых служанок в Топкапы. Михримах улыбнулась и опустила глаза в пол, не в силах противостоять такому вниманию. И хотя она любила противоречить, сейчас ее упрямство было растоптано поступком Рустема паши. — И стоило ли это стольких дней? — Вы улыбаетесь. Значит, стоило. — Спасибо… — проронила Михримах с улыбкой и быстро вышла из его кабинета. Остановившись подле закрытой двери, она притронулась к своей шее, словно не в силах вздохнуть. «Зачем же он это сделал! Зачем!» — не выходило из головы султанши. «Думает, что теперь я обязана ему отплатить. Ну уж нет!» — подумала она и направилась читать поэму среди тюльпанов. Довольный Рустем паша откинулся на спинку стула, обхватив руками голову. «Растерялась. Это хорошо», — подумал он довольно и поднял глаза в потолок, не в силах скрывать радость своей пусть и маленькой, но победы. А тем временем в Топкапы Хюррем султан приказала готовить ее вещи для поездки в Манису…