Глава 3. Война в кружевах

Служанки Хюррем султан спешно укладывали ее вещи в сундуки, стараясь не забыть ни одного платья или драгоценности, что приказала госпожа. Сама же Хюррем следила за сборами, наказывая Сюмбюле аге, Фахрие калфе и Афифе хатун сохранять порядок в ее длительное отсутствие. Все трое прекрасно осознавали свою задачу — не дать Фирузе получить какое-либо влияние в гареме и во всем дворце. И в этом Хюррем была абсолютно спокойна. Ее самые верные люди не разочаруют ее. — Фирузе не должна чувствовать себя здесь всесильной! Даже если сам повелитель доверит ей власть, — сказала Хюррем. — Султанша, надо бы вам спросить позволения повелителя, — тихо проронила Афифе хатун. — Я свободная женщина. И еду к своему сыну. Мне на это нужно позволение?! — возмутилась Хюррем. Но в ее взгляде Хюррем все поняла. Повелитель извещен о ее отъезде и дал добро благодаря Афифе хатун. Нельзя уезжать молчком, нужно попрощаться с семьей. С какой же щемящей болью в сердце Хюррем обнимала своих сыновей. Она вкушала их запах, родной и близкий, и не могла насмотреться в эти бездонные детские глаза, что пронзали душу. Нет ничего печальней глаз, смотрящих перед разлукой. — Послушайте меня, мои дорогие, — говорила Хюррем, обнимая мальчиков и сидя перед ними на коленях. — Мехмед — ваш старший брат и управляющий санджаком престолонаследника. Ему сейчас нужна огромная поддержка и помощь! Я скоро вернусь к вам, как только окончательно буду уверена, что у Мехмеда все в порядке. И не думайте, вы все, как и ваш брат, в моем сердце, за всех вас оно болит, истекая кровью. Когда придет ваше время покидать Топкапы, я и вас не оставлю никогда… — Хюррем обняла их крепко-крепко, потрепав ласково за волосы. — Мама, я обещаю, все будет хорошо. Возвращайся только скорее, — сказал твердо Баязид. — За нас не нужно беспокоиться. — За тебя то нужно, — произнес с усмешкой Селим, увидев недовольный взгляд брата. — Мальчики… — султанша поцеловала каждого в лоб и еще раз обняла Джихангира, готового расплакаться, но он держался стойко, беря пример с братьев. — Мои львята. Храни вас Аллах. При выходе из покоев Хюррем остановилась. «Раз он знает о моем отъезде, что же тогда не пришел, не позвал? Значит, ему всё равно…» — подумала Хюррем и прибавила шаг, стараясь забыться. Но вопреки ее суждению падишаху было не все равно. Как бы Фирузе не старалась отвлечь его, стоя с ним на балконе, Сулейман не отводил взгляд с дворцового сада, где запряженная карета и десяток стражников ждали свою госпожу. Он разглядел с высоты весь ее дорожный бардовый кафтан и сколько сундуков было уложено в карету. Туманные гордые мысли посетили его, как и Хюррем. «Уехала…» — лишь пронеслось железным отголоском в его голове. И только когда последний страж скрылся за вратами дворца, Сулейман отстранился от перил балкона и приказал Фирузе оставить его. Она с обидой покинула султанские покои, словно проиграя бой. И она проиграла. Мысли падишаха в этот день были прикованы лишь к Хюррем, к покинувшей его Хасеки. Он корил себя страшно и неимоверно, что причинил ей столько боли… Но наследующий день Афифе хатун и Сюмбюль ага впопыхах уже встречали гостей. Уехала одна, приехала другая госпожа. Хатидже султан вместе с сутанзаде Османом и Хуриджихан султан прибыли в Топкапы под вечер, вызвав переполох в гареме. Некоторые даже насмехались над сестрой султана, что она не выдержала жизни в провинции с разжалованным мужем, что вернулась к роскоши, от которой она не смогла отвыкнуть. Но никто приезду Хатидже не был так рад, как Гюльфем хатун, старая верная ее подруга. Она не успела ей рассказать все, что накипело на душе, поторопившись к повелителю, не выпуская из рук толстую тетрадь. Падишах ее встретил радушно, к его удивлению, и сама Хатидже пылала от счастья встречи с братом. У нее все еще не кончалось чувство глубокой благодарности, ведь он сохранил жизнь ее мужу. Разговор их был долог и приятен, но Сулейман не мог не видеть той печальности в глазах Хатидже, что терзала ее душу. Но Хатидже не была с ним откровенна. — Повелитель. Недавно Ибрагим начал писать удивительные записи. Хоть он и против того, чтобы кто-либо к ним прикасался, я взяла их. Я прошу вас прочитать, повелитель. Пожалуйста, — проронила робко Хатидже, протянув в его руки тетрадь. Падишах не мог отказать сестре, хоть и все в нем зароптало. В его сердце были еще живы раны разрыва с лучшим другом, с соратником и советником. Были живы и грозные слова, сказанные в гневе. Но султан попытался оставить их в прошлом, чтобы прочитать записи без укоров совести. Только с Гюльфем хатун Хатидже поделилась причиной приезда. Все это нескончаемое время ей было невмоготу жить с человеком, который сделался слепым и холодным в одночасье. Гюльфем как могла утешала ее, но все было бесполезно. Хатидже была твердо уверена, что Ибрагим ее разлюбил, а мысль о разводе нагнетала с каждым днем. Стамбул был ее последней надеждой развеяться и прийти в себя. Ночью под слабым светом лампады Сулейман зачитался, на свое удивление, записками Ибрагима. Он делился в них теми знаниями, что нужны любому служащему Османской империи. Даже описал, как брать к себе в услужение людей и как проверить их на исполнительность и верность. «Ибрагим так и остался Ибрагимом. Не может он без дела. Пропадет…» — подумал падишах и захлопнул тетрадь, выйдя на балкон. «Мой бесценный друг когда-то, мой товарищ, мой визирь… Раскаялся ли ты? Или твоя душа еще боле отравлена спесью?» — думал он, взирая на бесконечные звезды. *** После такого роскошного подарка паши Михримах стала проводить каждый ужин вместе с ним, хотя тюльпаны завяли, а поэма была прочитана до дыр. Даже когда он нарочно задерживался в Топкапы до глубокой ночи, по его возвращению накрывался стол, и Михримах выходила к нему в одном из своих красивых одеяний. Это его поражало и смешило. За столом велся обычный разговор о делах Рустема и султанши, но за этим обычным разговором велась игра ироний, которой им не хватало днем, и которую каждый ждал с нетерпением. Потом же они расходились спать по разным покоям. Но чем больше проходило дней, тем отчаяннее Рустем осознавал, что Михримах так и остается к нему равнодушной. Вскоре эта обычность стала надоедать им обоим, но изменять ее Михримах остерегалась. Некая боязнь паши и недоверие к нему до сих пор не покидали султаншу. И Рустем это чувствовал. Короткие ужины были недостаточны, чтобы открыться друг другу. Михримах не желала открываться ему, но противоречивость в ее характере наполняла Рустема надеждой. Михримах не хотела видеть его рядом, а сама же каждый вечер улыбалась ему в ответ. Как же ему не хватало этой улыбки в Топкапы, где он был завален делами с утра до вечера. И все благодаря Лютфи паше, который так и ждет, когда Рустем на чем-нибудь оступится. — Ко мне вот какая мысль сегодня пришла. А не посетить ли нам завтра рынок? — спросил паша, вкушая крылышки курицы. — И зачем это? — упречно спросила Михримах. — Вы ведь не отрицали, что не видели жизни, кроме дворца. А рынок в Стамбуле и есть жизнь. Во всех ее проявлениях. — Это никчему, паша — отрезала она. — Буду ждать вас к полудню, — коротко добавил он и встал из-за стола, поблагодарив слуг за вкусный ужин. — Рустем паша! — возмутилась Михримах и тоже поднялась, подойдя к нему. — Мне там с вами делать нечего! — Вам и во дворце делать нечего. Не мешало бы вам заняться чем-нибудь, кроме приказов и пустых мечтаний, — произнес Рустем, глядя в ее распахнутые очи. Как же она была великолепна. Грация, сочетающаяся с гневом, просто прелесть! — Да как вы смеете! — повысила голос Михримах. — К полудню… — Рустем усмехнулся и оставил ее, чувствуя на своей спине взгляд раскаленных углей. Это было словно для него упоением — разгорячить ее, налюбоваться и оставить полыхать. К полудню следующего дня Михримах, недовольно побурчав себе под нос, все же приказала готовить ей дорожный наряд. Оставаться одной во дворце ей стало такой пыткой, что она была готова на что угодно. Даже на поездку с Рустемом. Но служанки принесли ей нищенский плащ. С отвращением взглянув на него, Михримах выхватила его из рук Гюльбахар и направилась в гостиную, где ее дожидался Рустем. Он с улыбкой встретил ее, зная, что она придет. — Зачем это, паша? — спросила она, взмахнув перед ним плащом. Рустем паша глубоко вздохнул, подняв брови. — А вы хотите разгуливать в сверкающем платье, чтобы любой воришка на вас напал? — сказал он, надевая на нее плащ и ласково кутая ее голову в башлык. Паша страстно желал закрыть ей и лицо, чтобы никто, кроме него, не смел на нее смотреть. Сам Рустем тоже был одет скромно. — Не волнуйтесь. Охрана не будет спускать с вас глаз. Михримах лишь недовольно хмыкнула, отвернувшись от него. В карете ехали молча. Всем своим видом Михримах изображала жертву паши, которую он везет неведомо куда. Рустем не мог скрывать улыбки. «Какое же ты дитя…» — думал он, встречавшись с ней глазами, которые она сразу отводила и устремляла в окно. Остановив карету неподалеку от большого рынка, Рустем помог выйти Михримах и приказал страже дожидаться их вместе с возницей. Михримах не воспротивилась. Остаться свободной от вечной охраны она мечтала давно. Их встретили куда-то спешащие люди и молчаливые дома по сторонам мощёной дороги. Михримах настороженно разглядывала прохожих, идя с пашой навстречу нарастающему людскому гулу равномерным шагом. Повсюду виднелись красивые фонтаны и минареты мечетей, целующиеся с ясно-голубым небом. — Давно вы не были в городе? — спросил Рустем, заметив ее обеспокоенность. Он не спускал с нее глаз. — Давно… Вы правы, я не видела не только жизни, но и родины. Не Стамбул, не османские земли, а лишь покои во дворце стали мне родиной. И я бы с радостью покинула ее. Это клетка, — говорила Михримах, разглядывая все вокруг. Величественная столица будто открыла ей душу нараспашку. Рустем промолчал, не желая спорить на людях. Когда перед ними раскинулись прилавки с тканями, с пряностями, с керамикой и прочими товарами, Михримах не отходила от Рустема ни на шаг. Вокруг толпились люди, торговались и отсыпали монеты за венецианские ткани. Купцы громко зазывали народ изящными восклицаниями. Они пугали Михримах, но она не показывала ни малейшей напуганности. Паша чувствовал ее страх и желание что-то доказать. — Как вам те ткани? Они достойны султанской дочери? — спросил лукаво Рустем, остановившись у одного прилавка. — Они прекрасны, — сказала Михримах, бросив взгляд на лазоревую ткань. Купец, завидев их, начал с пристрастием навязывать им купить его товар. Михримах растерялась, глядя, как Рустем отвлекает купца бессвязной болтовней. — Ну и что же вы стоите? Ах да, все за вас делать приходится… — сказал Рустем, доставая свой кошель с монетами, который Михримах рывком выхватила у него из рук. — Обойдусь и без вас! — воскликнула ему в лицо Михримах, с деловитым видом затем попросив завернуть лазоревую ткань. Торговец удивился, думая, что если бы у него была такая жена, то он бы сразу скормил ее рыбам. Взяв сверток ткани, Михримах быстрыми шагами направилась дальше по рынку, не дожидаясь пашу. Рустем усмехнулся, оставшись ждать ее подле купца, заговорив про венецианцев. Но чем дальше отходила султанша, тем настороженность в ее сердце росла еще больше. Толпа кутала ее в свои сети, но Михримах не сдавалась. Набравшись смелости, она приобрела небольшую корзину, накладывая туда мясо, пряности и сухофрукты. Купцы удивлялись, как такая богатая хатун одевает нищенский плащ. Вскоре Михримах вошла во вкус и опустошила кошель паши до нитки. Довольная, с победоносным видом, она вернулась к Рустему, протянув в его руки корзину. — Ужин сегодня за вами, паша… — она сверкнула перед ним глазами и направилась по обратной дороге к карете. Качнув от удивления головой, Рустем молча побрел за ней, вызвав еще большее недоумение у торговца. — Мужу перечит, ужин не готовит! Помоги Аллах этому господину… — проронил сквозь зубы купец, долго еще не сводя с них взгляда. Михримах шла, овеянная какой-то непонятной радостью. Будто она впервые в жизни сделала что-то самостоятельно. Но вмиг ее радость улетучилась. Возле одной из колон рынка сидела бедная женщина с почти раздетым мальчиком, крепко прижав его к груди. Подле их ног стояла маленькая чашечка с парой грошей. Не дожидаясь паши, Михримах подошла к ним, с досадой осознавая, что истратила все деньги. — Почему ты здесь, хатун? Где ваш дом? — спросила султанша, присев к ним рядом на колени. Но женщина, видно еще не истратившая своей гордости, сказала: — Помоги чем можешь… Большего не надо… — Вот, возьми, — Михримах сняла алый перстень с пальца и протянула его женщине. — Скажи свое имя, хатун, и тебе помогут, — сказал подошедший Рустем паша, удивленный тем, что Михримах обратила на них внимание. Но видя недоверчивый взгляд женщины, Рустем твердо произнес: — Перед тобой визирь султана, и я даю слово, что тебе помогут. Женщина, улыбнувшись слабой улыбкой, сказала свое имя и улицу, где ее дом. Рассказывая свою беду, она тихо заплакала, гладя сына по голове. Приказав ей идти на постоялый двор, Рустем помог ей подняться и угостил мальчика сладостями из корзины. Женщина еще долго благодарила его, чуть ли не падая в ноги. Расставшись с ними, Рустем пошел дальше с удивленной Михримах. — Вы недовольны жизнью в клетке, но в ней тепло, сытно и уютно, а свобода стоит немало лишений. И вы даже не представляете, какими жестокими могут быть эти лишения… Эта женщина еще не самая несчастная, поверьте мне. Так что не смейте больше жаловаться на судьбу, — говорил Рустем, вспоминая свои детские и юношеские годы, наполненные лишениями и испытаниями. — Как они могут спокойно расхаживаться по рынку, покупать дорогие ткани, вести разговоры, когда рядом такие несчастья? — возмущалась Михримах. Жалость окутала сердце, а желание помочь всем бедным людям не выходило из головы. — Всех не утешишь и не накормишь, госпожа моя. Кто-то жирует на базарах, а кто-то побирается… Такова жизнь… — сказал Рустем, подходя к своим обеспокоенным стражникам. *** Дорога в Манису предстояла быть долгой и лишенной какой-либо радости. Хюррем султан ехала с Назлы хатун вот уже пятый день, останавливаясь в городах и мелких селениях. Бесконечные леса сменялись пустыми просторными полями, с которых крестьяне собрали всего лишь месячный объем урожая… Хюррем не отпускали из своего плена воспоминания. Ничто так не будоражит прошлое, как тишина и размеренная дорога. Назлы не тревожила госпожу, окутанная тоже в свои мысли. Заехав в нескончаемый лес, Хюррем не отводила глаз от деревьев, что мелькали в окошке, вспоминая леса на свободной Руси. В один момент карета остановилась. Хюррем султан взглянула в окошко посмотреть в чем дело. Возница с особой яростью бил плеткой лошадь. — Что ты делаешь?! Немедленно перестань! — вскричала султанша и подошла к упрямой лошади, погладив ее опечаленную мордочку с большими бусинами-глазами. — Госпожа, нужно сменить лошадь, можно взять у вашей стражи, — сказал возница. Хюррем призадумалась и спустя мгновение с улыбкой сказала: — До Семендире осталось недолго. Знаю я там одного коневода… — Господин, к вам гости. Хасеки Хюррем султан, говорят, — сказала служанка, вошедшая в кабинет Ибрагима паши. Он сидел за столом и читал книгу в кожаном переплете, но, услышав это, с рывком захлопнул ее. Почесав задумчиво бороду, Ибрагим все же поднялся из-за стола, раздумывая, зачем же она приехала. Большими и звонкими шагами он ступал по коридорам особняка. Его будто вмиг облили кипятком. Перед ним предстала она… Его самый первый враг, его соперник, его убийца… Вмиг его нахлынуло чувство, будто все это время он писал письма не ей, а совсем другому человеку. В одно мгновение память забросила его в омут воспоминаний. Отравления, клевета, невинные жертвы, покушения и неуемная ненависть — все это была его гостья. Ибрагим будто снова почувствовал себя в сражении. Но не на поле боя. А в сражении с женщиной, которая ни с кем не желает делить свою власть и своего повелителя, которая сделает что угодно ради будущего своих детей. Но времена изменились. Жестоко изменились. — Бог мой! Что же вас привело ко мне? — спросил он, взирая на ее походку. «И всё то она не меняется. Она будет идти стремительно, даже если земля всколыхнется, и сама прибавит тряски» — думал Ибрагим. Все же он не мог скрывать — он вкусил глоток свежего воздуха. Он не отводил взора от шедшей к нему Хасеки. Она была великолепна, как и всегда. У него даже промелькнула мысль, что он скучал по вьющимся рыжим локонам. — Просьба у меня к тебе есть… — сказала Хюррем, приблизившись к Ибрагиму и разглядев его. Он же для нее изменился. На пару седых волос в его бороде стало больше, взгляд потерял своей хитрости и властности. Ибрагим словно больше не смотрел на людей, как на пустое место. — Как ваши лошади? Не могли бы вы одолжить пару в Манису? — спросила Хюррем, получив положительный ответ. Ибрагим с улыбкой дал распоряжение приготовить султанше пару крепких лошадей, не переводя на нее взгляд. — Где же Хатидже султан? — Сбежала. А теперь прошу к столу, — проронил Ибрагим сквозь зубы, словно не желая вовсе видеть ее в своем доме. Люди, видевшие бы их, подумали бы, что это возмутительно. Хасеки султана приехала к чужому мужчине да еще и сидит с ним за столом неверных. Но они, хоть и никогда себя ими не называли, были членами одной правящей семьи. Хюррем огляделась вокруг. Конечно, просторная зала поместья не сравнится с дворцом Ибрагима паши в Стамбуле. Но его привычка к роскоши виднелась во всем — изысканные вазы, богатые ковры, развешанные на стенах картины неверных. Дом всегда говорит о его хозяине. — Что, еще не успел заказать росписи на стены? — спросила Хюррем, сидя напротив Ибрагима за итальянским столом. Изысканные блюда украшали их трапезу. Им обоим было непривычно обедать в обществе друг друга. — К сожалению, таких как Лука, мастеров в округе нет, — улыбнулся паша, завидев ее недовольный вздох. Он не намеревался останавливаться наслаждаться этим. — Значит, ты решила сбежать в Манису подальше от Фирузе? — Наоборот, прибежать к тем, кто вредит моему сыну и раздавить их, — сказала Хюррем, вздернув бровь. — Неплохо, — усмехнулся Паргалы. Он был удивлен. Сколько бы лет не прошло, сколько бы страданий и потрясений она бы не пережила, эта женщина будет по-прежнему полыхать, готовая испепелить всех своим огнем. Но Ибрагим решил отбросить прошлое сейчас в сторону.Он завел разговор о Стамбуле, о дворце, с какими мыслями живет народ в столице. Хюррем даже поначалу был чужд его дружеский тон, но затем она разошлась в беседе, пока их не прервал вошедший слуга с присланным письмом. Ибрагим, увидев на нем султанскую печать, с неторопливым видом принялся его разворачивать. Хюррем вмиг охватило негодование. «Неужели они с падишахом ведут переписку» — пронеслось в ее голове. — С вами приходят добрые вести, госпожа! Поздравьте меня, я отныне — бейлербей Семендире! — улыбнулся довольно Ибрагим и отбросил письмо в середину стола. Но на лице Хюррем не возникло никакой радости. Ибрагим снова набирал силу. «Нужно было с тобой расправиться еще до твоего отъезда! Знала ведь, что так произойдет!» — думала недовольно Хюррем. Ибрагим видел ее разочарование, которое окутало его душу приятным довольством. — Все-таки утомил падишаха трогательными письмами?! — вскричала Хюррем, не выдержав. — Ты же прекрасно знаешь, что нет. Я бы не стал этого делать, как и ты бы не стала просить падишаха о любви… — сказал он, пристально взглянув в ее глаза. — Я ведь говорил, Хюррем султан. Орел еще может подняться… — он улыбнулся притворным уголком губ. — И что же теперь ты собираешься делать? Спокойно управлять провинцией, а потом затеять заговор с Мустафой и помочь ему взойти на престол?! — говорила с раздражением Хюррем. — Собрать ополчение в Семендире и настроить его на сторону шехзаде?! Я знаю тебя как облупленного, Ибрагим! Ты борешься до конца. Мы с тобой из одного теста. — Ты же предлагала завершить нашу вражду. Что, теперь я могу расстроить твои планы? К чему тогда были наши письма? А, Хюррем султан? А я тебе скажу. Победа Фирузе заглушило твое злорадство надо мной, и ты решила искать покоя у такого же, как ты, побежденного. А теперь только ты выглядишь побежденной, и ты вновь ненавидишь меня. Я знаю, что ты хочешь сказать. Пока ты не мертва, тебя нельзя звать проигравшей. Но это поражение засело у тебя внутри и отравляет желчью все вокруг. Мы проиграли, но не своей совести. Я отныне лишь на своей стороне воюю. Запомни, пожалуйста, это. Хюррем молчала, не желая говорить. Ибрагим был прав, жестоко прав во всем. Оставив ее со своими размышлениями, Ибрагим направился в свой кабинет и вернулся из него с небольшой стопкой писем и кувшином вина. Он разлил его в бокалы и протянул султанше с улыбчивым видом. Затем он присел рядом с Хюррем и протянул ей в руки письма. Она принялась с интересом вчитываться. Через минуты звонкий смех наполнил всю гостиную. Шах султан писала Ибрагиму трепетные переживания, похожие на беспокойства юной влюбленной. Хюррем прикрыла рот рукой от удивления. — Сердцеед всей империи… Бедная Шах султан, всю жизнь терпит твоих женщин… Зачем же ты их мне дал? Ссорить Хатидже султан с сестрой уже нет никакой пользы. — Меня до сих пор удивляет, как еще Лютфи паша занимает свой пост. Теряешь хватку, Хюррем. Дай угадаю, ты же пыталась испортить отношения великого визиря и его жены? Это от меня маленькая помощь. — Зачем тебе его свержение? Неужели ты хочешь, чтобы Рустем или кто-то другой занял некогда твое место? — удивилась Хюррем. — Если убрать всех толковых людей от повелителя, быть может, он и вспомнит обо мне и прибежит на коленях… — Ибрагим улыбнулся уголком губ, вскинув голову. — Рустема я тебе убрать не дам! Не посмеешь, и руки не дотянутся! — сказала твердо Хюррем. — А что, он сам не в силах держать меч? Или только может бегать под вашей юбкой? Не знаю, как с женой, но с тещей ему повезло, конечно… Я тебе даже завидую. Верные люди не ровня даже богатству. Не волнуйся ты так, я всего лишь теперь бейлербей дальнего санджака, который пишет по ночам в тетради и разводит лошадей, — Ибрагим отпил с деловитым видом вино из позолоченного бокала. — Но мы то знаем, что опасен волк в овечьей шкуре… — видя, что вино не отравлено, Хюррем опустошила бокал, наслаждаясь вкусом опьяняющего винограда. — А ты не задумывалась, что таким волком может быть и Фирузе? — Послы уже направились в Персию выяснить, кто она такая… Больше всего боюсь, что она может навредить Сулейману… А сделать ничего не могу. Он любит ее, любит… Всей душой и сердцем, а ранить его сердце я не хочу… — султанша глубоко вздохнула, стиснув зубы от боли, сжимающей грудь. — Но ранил же он твое все эти годы. Вы столь великодушны, Хюррем султан. — Ибрагиму был удивлен ее печальному виду, который увидел словно впервые. — Не печалься. Не у одной тебя счастье упорхнуло неведомо куда. — Неужели Хатидже здесь не нашла с тобой счастья? Тишина и покой в стороне от столицы должны были пойти ей на пользу. — Из-за меня это все. Но что я с собой сделаю… Она вернется, и все будет по-другому! И у вас будет по-другому! Черные тучи всегда рассеиваются. — он старался приободрить ее. Ибрагим вновь взял кувшин с вином. Улыбнувшись друг другу, паша с султаншей ударили бокалами со звоном, испив их до дна. — Обязательно рассеются… — сказала султанша. Через минуту двери в залу открылись настежь, к ним ворвался разъяренный бейлербей Семендире, теперь уже бывший. Разъяренные ноздри его пыхтели, глаза налились обжигающей злобой. — Как это понимать, Ибрагим паша?! Еще недавно я вас привечал в своем доме, выполнял каждую вашу просьбу, а теперь что?! Повелитель назначает вас бейлербеем, а меня разжалует и отсылает в дальнюю провинцию невесть куда! Это несправедливо! Здесь прошла вся моя жизнь! Я требую, чтобы вы отказались от нового назначения! — кричал Махмуд паша. Ибрагим неторопливо допивал свой бокал вина, даже не взглянув на него. Хюррем нравилось его спокойствие, таящее огромную силу. Пусть даже он в конце концов окажется снова рыбацким сыном, не то что простым бейлербеем, он всегда останется «пашой». Его титул — его кровь, что течет по венам. Ибрагим поставил деловито бокал, поправил большой рубиновый перстень на пальце и встал, отчего Махмуд паша несвоевольно сгорбил спину. Ибрагим подошел к нему, глядя ему в глаза. — Это приказ повелителя. Ты должен ему подчиниться. А теперь убирайся, пока цел. Вон! — ледяным голосом сказал Ибрагим паша. Махмуд повиновался, сделав обидчиво поклон и ушел с тяжелым сердцем. — Наживать врагов — это твое… — усмехнулась Хюррем. Какое-то странное восхищение окрылило ее. Перед ней сильный, жестокий к врагам паша, не щадящий никого на своем пути. Справедливость султана ей давно уже наскучила. А тут такое великолепие. Мгновение спустя она отмахнулась от этих мыслей. Стыдно. — Стараюсь не уступать тебе, — сказал Ибрагим. — Уже вечереет. Оставайся. Не могу допустить, чтобы жена султана рыскала в чужих постоялых дворах, — улыбнулся он уголком губ, направив взор в окно, где солнце растворялось в алых красках. — Спасибо за заботу, — с улыбкой сказала Хюррем, согласившись остаться на ночь в поместье паши. Она не думала о том, что это неприемлемо, кто из слуг решиться выдать своих хозяев? Долой хорошие манеры и порядки. Она его гостья. И хватит об этом. В покоях, выделенных для нее Ибрагимом, к Хюррем не шел сон. Ибрагим рядом, он здесь, сквозь пару дверей. Султаншу мучила неопределенность. Удачнее момента, чтобы избавиться от него, теперь долго не предвидится. Убийство спишут на Махмуда пашу, чью должность он отобрал.