Часть 3. Тьма

      Леви выехал, когда на небе ярко горела луна. Лошадь была быстрая, ее так и звали — Скорость. Под стать хозяину, кобыла любила осторожное молчание и часто хмуро вешала голову, прежде чем стукнуть копытом и поскакать. Улицы казались безлюдными и просторными, кобыла не сбавляла в скорости и уже скоро пересекла последнюю улицу.       Теперь по сторонам проносились неяркие синеватые ели, ставшие кляксой на полотне великого художника. Смотреть на них не хотелось — боязно увидеть среди ветвей что-то.       Неприятно находить новые страхи и становиться суеверным. Вот-вот и Леви начнет смотреться в зеркало перед уходом, лишь бы ничего не забыть. Хотя, что ему забывать, если жизнь давно неполная?       На полпути к той маленькой и отдаленной деревушке Аккерман осознал, что не оставил никакой записки и не подумал о том, что сегодняшний день — рабочий.       Но остановиться не пожелал и погнал лошадь быстрее прежнего. Скоро закончилась хорошая дорога и появилось три проселочных, присыпанных снегом, но не растерявших следа от повозок. Старый покосившийся знак указывал вправо. Вероятно, Маркт имел домов десять и одну улицу с площадью, но Леви лишь предстояло выяснить это.       Ничего здесь не вызывало доверия: ни далекий крик совы, ни высокие сосны, норовившие упасть от сильного ветра, ни высоко подлетающий снег, бьющий по щекам. А сама деревня представлялась пугающей, живым монстром с когтями, что вцепится в тебя и сделает заложником.       Еще через полчаса, когда кончился лес, Леви наконец спрыгнул с лошади и осознал, как сильно ее загнал. Похлопал бедную по гриве, смотря в почти человеческие глаза, и извинился, нарушив глухую тишину.       По любому животному легко понять личность хозяина. Леви осматривал встречающиеся дома, медленно ведя Скорость по ухабистым дорогам. И возле каждого замечал одинаковое движение скотины и собак. Деревня уже проснулась, проснулись и они. Но понимают ли животные, что значит день и ночь? Всякий всякий раз замечаешь их за одним и тем же занятием...       Слышалось протяжное и громкое мычание коровы. Справа лаяла собака, кинулась к калитке, поцарапало дерево, потом она обежала круг и начала скалиться. Из окна на нее вылетел ботинок, даже до Леви донесся грубый старческий голос: «Да заткнись, окаянная!».       Аккерман и сам притих, стал осторожен, хотя снег не хрустел и не скрипел, рассыпался под сапогами, как мука.       У маленького зеленого домика, собрался народ. Рядом бегал щенок и игриво вертел хвостом, терся о ноги и уворачивался от пинков.       «Приехал неясно куда и зачем», — Леви взглянул на Скорость, — «Нужно хотя бы напоить ее».       Женщины смеялись, а потом вдруг утихли. И Аккерман понял — они смотрят на него. Переговариваются, дергают друг друга за рукава шуб, наверняка вопрошая: «Куды он? К кому?».       Не столько из-за нашивки на спине, сколько из-за самого появления Леви на засыпанной дороге: чужаки здесь редкость.       Аккерман мотнул головой и прошелся до их маленького сбора. Стояло три женщины в теплых пушистых шубах, укутанные в цветастые платки и держащие ладони в карманах. Почему-то перчаток они не носили.        — Отколь такой будешь? — спросила самая смелая, хмуря черные брови.        — С корпуса, близко к Джинаю, — Аккерман заметил шумных ворон и повернулся в ту сторону.       Маленькая девочка, большой шерстяной комок, отщипывала от пирожка по крошке и неуклюже бросала птицам. А они клевали друг друга, сражаясь за еду.        — Таки к кому? Аль нетутошний? — уточнила селянка. — А что ж приехал, служивый? К кому?        — Так, проездом, — произнес он мельком и неважно.       Ну, правда, будет Леви рассказывать о том, как сорвался среди ночи в непонятную деревню из-за слов странной старухи. И чем оправдается перед Зое тоже не выяснил — назовешь ли прогулкой трехчасовую поездку через Снат? Вскоре он продолжил:        — Смотрю, у вас тут спокойно.        — А чего же? Метели — всё. Коли снова будут, дома засядем, — вступила другая. Она была моложе, и из-под серенького шарфа у женщины торчала длинная коса. — У нас ничего не случается. Лучше вы чего расскажите!       Первая на нее махнула:        — Дура, что ты? Солдат с дороги, а ты тут! Бери, вон, Марию за руку и идите в дом! — ее голос был властным и грубым. Селянка проследила за тем, как девчонка побежала за младшей сестрой, а потом стала ругать малышку за хлеб на дороге. Конечно же, раздался плач, но никто кроме Аккермана не обратил на него внимания. — С чего бы ты считал, что у нас неспокойно?       Потеряв нить разговора, Леви состроил непонятливое лицо, а потом наконец выровнялся:        — Да слышал просто, что у вас из скотины кровь выпивают и про бледную «девку», — он затих, но мысли его продолжали метаться. Святая Сина, ну, что он делает!       Женщины переглянулись:        — Ну, так… Вурдалаки, хош сказать?        — Я в таком не понимаю.        — Откуда ж у нас вурдалаки?       Они снова повернулись друг к другу, оставляя Аккермана на обочине, тот даже спросил себя, есть ли смысл их ждать. И в тот же момент, прерывая гомон, ему ответили:        — Солдат, так это ж десяток годов назад было! Неделю было и все! Запамятовала даже.        — Как можно забыть про убийство скотины? — Леви приподнял бровь.        — Будто иных дел нету: мы работаем, нам не до того. Помолились и хорош! Там история глупая была. Одно на другое — все сложилось. Аста, царство небесное, найденыша себе взяла: так на ту девчонку все валить начали. А она что? Хворая вся, бледная, куда ей до скотины? Бегала за Астой, из дома по сей день не ходит.       Леви закивал. Да, верить старухе, похожей на гвоздь, было опрометчиво.       Эта деревня застыла в те самые десять лет назад, когда тут стали умирать животные. Дома покосились и были готовы упасть, их все равно не ремонтировали, а дорогу не чистили, потому что никого не ждали и сами никуда не собирались.       За что Аккерман осудить не может. Сам далеко не ушел: ни откуда не выбрался (потому что никуда не направлялся), а ум теряет с огромной скоростью.        — Да, и что же? — продолжила селянка после недолгой паузы. — Чуднáя она, конечно…        — Из десятого дома-то? — вопросила третья, что до этого молчала.       Но их оборвал капитан:        — Мне надо напоить лошадь. Где можно?        — Там дальше колодец. Около дома мясника, — женщины и сами потеряли интерес к чужаку, поняв, что он скорее расспрашивает, чем рассказывает (а обсуждать других они и сами, честное слово, могут).       Приезжие ценились, в первую очередь, живой газетой: кто же до глухой деревни довезет интересного? Было при прошлом короле, что в Маркте никто не прознал о снижении налогов и заплатили по старому, а городничий в новом дорогом пиджаке лишь руками развел: «Нет-с, вы все верно заплатили, лично видовал».       Поэтому Леви пошел дальше, не смотря на дома и голые стволы деревьев, только под ноги, на редкие лужи с нетреснутым льдом, которые обходил или делал один большой шаг.       Аккерман встал на распутье. Надо идти к колодцу или куда-то налево. Капитан наконец поднял взор и осмотрелся. Двухэтажный серый дом был с открытыми створками, но окна оставались зашторены темной тканью, будто при трауре. С крыши не падал снег, лежал на ней шапкой, и только растаял возле трубы, из которой валил дым. А чуть дальше, на веранде, стояла пустая жардиньерка, а над ней — вывеска и номер дома железными цифрами. Десятый.       Аккерман задержался. Нет, он туда не пойдет — морочить голову «больной бледной девушке» — это слишком. С другой стороны, то здание не просто дом, а с магазином на первом этаже — с мясной лавкой. А станет ли больная и бледная с ней управляться? Аккерман же не собирается войти и, схватив ее за руку, спросить: «Простите пожалуйста, а вы точно не монстр?»       Дорожка не была расчищена, Леви с трудом отворил широкую калитку. Оставил Скорость на улице, привязав к столбу, при этом заметил единственное открытое окно, в которое падало яркое-яркое солнце. С этой стороны хорошо виднелся восход.       Дверь была не заперта, мужчина оказался в маленькой, метр-на-метр, прихожей, а вот вторая комната имела дверь более плотную, хотя и такую же, без замка.        — Есть кто? — произнес капитан.       Большое просторное помещение, по сторонам — шкафы, впереди — длинный стол, укрытый расписной белой скатертью.       Под ногами зашуршал ковер, Леви хотел бы его обойти, но ступить на голый пол не осталось возможности. Так что Аккерман продолжал наблюдать за тем, как тает снег и впитывается в нити.       Кто-то спрыгнул справа. Леви живо обернулся и с удивлением обнаружил простую кошку, а не чудовище, которое так давно ждал, думая о том, чтобы держать пистолет наготове.       Сложив хвост крючком, кошка протяжно мяукнула и потерлась боком о мужские брюки, а после прыгнула на винтовую лестницу за столом-прилавком.       Сверху донеслись шаги. Аккерман хотел было повернуть обратно к двери, но их обладательница была быстра. Девушка остановилась в арке, глядя на кошку:        — Пересвет, что ты? — спросила она и собиралась сесть возле питомца, даже пригладила длинную голубую юбку, но заметила солдата. — Здравствуйте, — пролепетала девушка, будто долгое время притворялась немой. Она глядела на Аккермана своими большими карими глазами и не смыкала рта, оставляя его немного приоткрытым. И Леви не обратил, не обратил бы на это внимания, пропустил ее мраморную бледность, даже нет, серость, если бы не длинные кудрявые волосы. Непослушные, собранные в низкий хвост и все равно торчащие во все стороны поломанными пружинками.        — Извините, я открываю лавку только в три, — продолжала девушка.       Сделала шаг. Еще один. Третий.       Капитан непроизвольно попятился.       Она пахла мятой. У нее были розоватые губы и едва острые уши. Леви не уловил бы, только…        — Или вы с заказом? Ой, я сейчас же проверю, не могла такого забыть, — девушка убрала локоны с лица и понеслась в сторону, чтобы достать с верхней полки блокнот. Начала его листать, иногда облизывая палец, а потом вдруг очутилась слишком близко к Леви.       У нее острые клыки, невзрачные ресницы и туманный взгляд.        — Напомните вашу фамилию? — она чуть наклонила подбородок, ведь была выше на десяток сантиметров, но смотрела все равно за спину разведчика, точно боялась увидеть его лицо.       Девочка в клетке. Хрупкая, со взглядом, поедающим душу.

Помоги мне

      Девушка вытянула руку, и Леви иглой пронзило. Сейчас скажет…        — С Вами все хорошо? Посмотрите фамилию сами?       …Снова громко мяукнула кошка и прошлась возле хозяйки, переступила через ботинок Аккермана, найдя место на самом солнце.        — Нет, я не за этим, — наконец произнес капитан и кашлянул в кулак.       А она улыбнулась и отпрыгнула в сторону, дабы убрать блокнот и достать пяльцы. Переложила их с третьей полки на вторую, взяла вязание, убрала в коробку, повернула пяльцы опять:        — Вы же разведчик, — проходя в другую сторону комнаты, произнесла девушка.       Было в ней что-то неправильное, и не внешность, а само поведение. Она ходила с мягкостью и говорила правильно, как городская.        — Да вы с лошадью! Если хотите напоить, можете зайти ко мне во двор, там есть колодец, но я не пойду показывать, — помедлила и добавила: — Холодно.       Она зашла за стол и нырнула под него. Встала, уже держа в руках металлическое ведро:        — Вот, возьмите, — поставила на пол около капитана и отошла к лестнице.        — Да, спасибо, но я за другим…       Девушка все еще не давала ему вставить слова:        — Неужели вы от Исаака? — нахмурилась, складывая руки на груди.       В доме не было холодно, но она стояла в объемном свитере. И при каждом движении он покрывался глубокими складками.        — Так и передайте: «ни гроша ему не дам»! — хмыкнула девушка.        — Мы, кажется, уже с вами знакомы, — продолжил Леви осторожно. Он все думал, как бы «девочка» могла его узнать, но в голову шли всякие глупости. — Меня зовут Леви.       В итоге, капитан не добавил фамилии.        — Катарина Рутцен, — она представилась в ответ. — Только, пожалуйста, без всяких изменений на модный манер. Без Катрин, Кэтрин и Катерин.       Это имя ей совсем не подходило. Святая Катарина — это же дочь самой Сины.        — Не была ли вы в подземном городе? — продолжил Аккерман, переходя к самой сути.       Рина содрогнулась всем телом и отошла за прилавок, поправляя неровные глиняные вазы и бумажные цветы:        — Какой подземный город?        — Под землей, — проговорил Леви с некоторой грубостью, которой, в общем-то, не хотел.        — С чего бы мне там быть, сам посуди? — Рутцен внезапно перешла на «ты».       Леви дернулся и шикнул. Конечно, с чего бы? Сумасшедший здесь только он, ее опасения ясны и правдивы. Как бы он реагировал, приди к нему незнакомец и начни расспрашивать о темной истории из прошлого с бандитами, маньяками и грязью?        — Ты не понимаешь? — Аккерман нахмурился, почувствовав, как сильно начинает биться сердце. Даже неприятно отдает в пальцах.       Катарина переменилась в лице и набрала в легкие воздуха:        — А я должна? — прервала Леви, оттолкнувшись ладонью от стола и ударившись спиной о стену. На ее лице читался ужас, какой Аккерман видел у товарищей после битвы: бежать поздно, а воспоминания продолжают преследовать и поедать все мысли, как чертовы паразиты.       В воздухе повисло отвратительное напряжение, а солнце стало печь сильнее. Леви хотел все прекратить и уйти, разгадка почудилась не тем, что он на самом деле искал, но та девочка, тот ребенок — явно она, никаких совпадений. У нее испуганные и полные слез глаза, как и тогда.       У него в голове будто щелкнуло.       Капитан сделал выпад вперед и достал руки из карманов:        — Эй, стой, — споткнулся. — Я не собираюсь ничего делать, — он показал, что у него ни ножа, ни пистолета.       Но Катарина прикусила губу и стала медленно двигаться по стене вправо, намереваясь сбежать:        — От кого ты пришел? — проговорила спешно, не сводя с солдата взгляда. Рина вообще, как зашуганный зверек, была резкая и неосторожная. Рутцен боялась Леви, как лисицы охотников. Думает, спустит собак!        — От кого я пришел? — повторил Аккерман вслух. — У меня к тебе просьба, я не…        — Какая? Откуда ты меня знаешь, а? — Рина уже схватилась за арку, из которой появилась в начале, и встала на ступеньку.       Как? Как? Как дать ей понять, что Леви не тот, о ком она думает? Хотя ее мысли были загадкой с самого начала, главное читалось без особого труда, детской книгой: человек, что держал ее в клетке, еще жив и здоров.        — Тогда, в подвале, я принес свечу, — Аккерман перенял тревожное настроение и наступил на золотой свет, покрывалом лежащий на полу.       Они оба молчали. Она — во мраке, но с глазами, отсвечивающими бордовым. А он — совершенно странный, на себя не похожий, весь в мокром снегу.        — Мальчик, — Катарина шелохнулась. — Тот самый? — переспросила она, закрывая лицо руками и оседая на пол совершенно без сил.        — Ты чего? — Леви проглотил колкий комок и хотел к ней подойти, но девушка сама вскочила на ноги, утирая слезы с раскрасневшихся щек. Аккерман выдохнул. Какой стыд. Неужели он правда довел ее?       Но Катарина уже заулыбалась и позвала за собой. Леви, еще раз оглядев комнату и кошку, уснувшую около него, пошел за ней.       Разведчик должен был сказать: «Что?», — но его начали перебивать и усадили на диван, с которого капитан поспешно встал. Рина начала говорить много и иногда невпопад, срываясь с темы на тему и разрушая всю ту тревожность, что создавалась долгое время.       Даже голова заболела, отчего Леви приложил к ней ладонь и понял, что волосы полностью промокли и неприятно липли к лицу.        — Ты как-то выбрался оттуда! Невероятно! — восхищалась Рутцен. — Я знаю о приюте Королевы Хистории, там столько беспризорников, много из подземного, прямо очень! — Катарина стала переделывать хвостик и замерла около большого цветка, своими острыми листьями занявшими угол кухни. — Ты расскажешь? Я сейчас вернусь! — Рутцен оставила его наедине с мыслями, поднялась на второй этаж.       Леви словно попал в метель, что била по лицу льдинками и срывала с головы шапку, а ныне, с мороза, греется под летним солнцем где-нибудь на берегу реки.       Аккерман иногда думал, что же случится, встреть он ту девочку из сна вновь? В детстве корил себя за трусость и осторожно, с паузами, спрашивал у дяди, куда же они ходили? И почему ребенок сидел в клетке? Неужели только Леви беспокоился о произошедшем? Не о ее клыках и острых ушах, а о ней самой, о человеке? Чертовы взрослые!       В молодости усердно забывал ситуацию, как кошмар: «Такого не было и быть не могло», — ведь не существует животных, похожих на людей, одни только титаны. А титаны видны — вот они, выходи за стену! Им можно отрубить руку и ногу, можно почувствовать зловоние из пасти и горький дым после их смерти. А вурдалаков — нет.       А теперь, в полные тридцать, с потерянной целью и потерянным разведкорпусом, Леви нашел ее. Но Рина не ругалась на капитана, не кричала и не хотела ударить. Сама сделалась мышкой, пусть являлась хищницей. А где же ее пугающая манера, почему она не обижена?       А почему должна?       Двадцать лет прошло. У каждого своя жизнь: у нее дом, работа, столько занятий, может, семья. Он один, в плену угасающего разума.       Рутцен вернулась с чайником и сразу разожгла огонь. Ее движения были неосторожными, девушка будто не боялась того, что может обжечься, и была готова сжать в ладони раскаленный уголек. Это настораживало.        — Садись, Леви. Ты не против, что я на «ты»? — она поставила на стол сахарницу и пирог с подгоревшим черным дном.        — Нет, — вернулся в реальность.       И она была не плохой, даже теплой и мягкой.       Рина окончательно успокоилась минут через десять, пока размешивала в бокале кипяток с солью. Разведчик непонятливо вгляделся в ее напиток. Он бы еще понял сахарную воду, которой иногда запивали лекарства, но соль?       Он ей на это ничего не сказал, но и не взял в руку предложенную чашку ужасно горького чая. А потом, заставив Рину тихо охнуть, переспросил:        — Напомни, как тебя зовут?       Обычно в таких ситуациях продолжают повторять: «Извини, не могла ли ты», — или избегать обращения вовсе. Неловко! Леви же спросил прямо.        — Катарина Рутцен, — удивилась она. — Покровительница семьи и детей, это легко запомнить.       Леви кивнул. Но не проще ли было сказать просто «дочь Сины»? Кто, кроме набожных людей, сразу вспомнит предназначение святого?        — Так, зачем ты пришел? — чувствовалась незаконченной фразы, но Рина уже не говорила и только пила свою соленую воду. Вероятно, она поняла, что Леви не расскажет про себя, да и про нее спрашивать не спешит.        — У меня к тебе просьба, — ответил быстро.        — Страшно представить, какая, раз ты нашел меня спустя двадцать лет, — Катарина хмыкнула.       Да. Ее веселье было явно ничем иным, как учтивостью.       Аккерман помедлил, в голове вместо разведки звучало «Эрвин Смит», потому что в его имени содержалась вся суть корпуса, его мощь, его сила.        — Недавно убили моего товарища, ты читала? — Леви снова опустил взгляд в пол.       Катарина стучала ногтями по столу, обдумывая ответ:        — Да, но я так и не уловила некоторое, хотя общалась с журналистом: они все такие интриганы, — Рина взяла салфетку и стала складывать из нее что-то, загибать углы.       Тепло дома не ушло, но Рутцен была раздражена, и это сильно влияло. Из другой комнаты снова донесся громкий голос кошки, та стала что-то драть, но Рина не начала ругаться.       Так что, пока не поздно, Леви продолжил:        — Я видел его. У него были следы на шее, словно от укуса…       Катарина остановилась.        — …Но это точно не животное. Все говорят про вурдалака, — преувеличил он. — И я начинаю в это верить.        — А какие вопросы ко мне? — холодно произнесла Рутцен.       Взгляд ее стал строже, тень укрыла глаза, девушка показалась мрачной и злой. Леви явно поднял то, что Рина замечать не хотела. Расковырял забытую рану или прочел вслух биографию.       Аккерман ответил честно:        — Я надеюсь, что теперь ты могла бы рассказать про них? Про вурдалаков? Мне нужно понять, что произошло. И прав ли я.        — Из-за клыков ты увидел во мне монстра? — Катарина подняла на него взгляд. — Если думаешь, что его убил вурдалак, почему не начнешь бояться меня? — она откинулась на спинку стула. — Почему же я была в клетке, если не опасна? — Рина шикнула. — Леви, я вампир. Вурдалак — это сказка, этим детей на ночь пугают! Еще назови меня животным, поднимем планку. Знаешь что, — скрестила руки на груди. — Поговорю с тобой, как найдешь мне кусочек солнца. У тебя там лошадь не напоена, ты помнишь?