Тайны Вампирского гнезда: И прекратился детский смех. Часть 1

      Леви сидел в кресле и держал в руках фиолетовый платок. Его комната в разведке теперь казалась слишком маленькой, стены начали давить. И ведь странно — спокойно живет в ней лет шесть. Раньше было приятно находить вещам места: швабра отлично встала в углу, две чернильницы поместились на столе возле свечи, а нашивки заполнили ящик, выели его дно, будто плесень.       Теперь находиться здесь было невыносимо. Если Леви убирался, а на уборку времени почти не оставалось, бросал швабру возле бортика кровати. Если выдавалась минутка дописать отчет — оставлял перьевую ручку прямо в чернилах, а потом сам себя ругал.       Жизнь стала прерывистой, как утренний сон: недавно находился у Ковацс, после обеда уже ходил по улице с Катариной. Зачем? Они в поисках ее знакомых и крупиц ненужной информации. Иногда Леви казалось, что его просто водят за нос, иначе зачем так долго ждать встречи с неким журналистом, чтобы по итогу их отправили в совершенно другое издательство. А в том издательстве сказали про убийство Эриха так: «Пришлось долго искать нового патологоанатома, потому что постоянный был набожным и испугался дырок на шее. Бедный человек!».       Леви нахмурился. Снова посмотрел на гладкий фиолетовый платок с золотыми нитями. В центре — герб, на котором грифон смиренно склонил голову, запутал задние лапы в листьях терновника. Конечно, никто из разведки не узнал его и отношения к платку не имел. Как он попал к Эриху? Не мог же солдат его украсть, правда?       Аккерман даже подошел к гражданским работникам, которые небрежно осмотрели герб и сказали о том, что никогда его не видели…

***

Это случилось в мае 844 года.

      Весь месяц стояла аномальная жара. Свежие листья роз свернулись и засохли, маленький прудик в саду обмельчал, а садовников-вампиров освободили от работы на неопределенный срок.       Марселла не горевала. Она как раз достигла того возраста, когда интереснее сидеть дома и бесконечно читать любовные романы. Теперь юной Селле хотелось встретить своего принца (хотя детей у старого короля не было), попасть в настоящее приключение и отделаться от упреков взрослых. И лучше всего, чтобы для этого не пришлось ничего делать! Она и не делала, она лежала на софе и мило улыбалась буквам в книжках.       Руфине было сложнее. Младшая из сестер хотела бегать по дому, бросаться на стены и ходить по столам. Ей не запрещали — это обижало. Как еще добиться внимания родителей, если их даже следы туфель на белых стенах не пугают? А она так старательно на них прыгала!       Поэтому когда няня сказала, что девочкам позволено выйти в сад, Руфина выбежала первой. Под навесом была тень, бояться солнца не стоило. Но Марселла все равно сидела на качелях с кружевным зонтиком.        — Нет, ты врешь, — сказала Селла.       Руфина, прикрываясь от солнца кукольной коляской (она действительно подняла ее над собой!), выглянула из-за угла дома:        — Не вру! А вот и не вру! Я и моя дочка, — она взяла фарфоровую куклу с травы. — Отчетливо видели, как наш с тобой дорогой папа нес мальчишку!        — Подойди, маленькая врушка, хочу посмотреть в твои глаза! — Селла вытянулась вперед.        — Не вру я! Ты что ли не чувствуешь? Папа явно нес малыша, и тот малыш был весь в крови! — Руфина крепко прижала к себе куколку.        — Человек? — тихо поинтересовалась старшая сестра.        — Человек…        — Дура ты! Запрещено кусать детей!        — А вдруг малыш разбился? Упал и ударился? — испугалась Руфина.        — Зачем же его тогда к нам? Мы же не люди, какое нам дело до людей? Руфи, запомни уже наконец, люди — низшие существа, им отведено лишь тридцать хороших лет. Зачем тогда отцу спасать человеческого ребенка? Какая разница, поживет он пять лет или тридцать пять?        — Повторим еще раз, — Велтен перевернул страницу. Дело было сшито и выглядело увесисто, им можно было прихлопнуть жирного комара или человека с тонким черепом. — В пять часов вечера Вам захотелось сладкой крови и Вы приказали как можно скорее ее достать, — Велтен оглядел свежий пергамент и сделал там пару пометок.        — Неужели Велтен Ковацс запрещает вампирам пить людскую кровь? — мужчина хмыкнул и поправил прическу. Это не сильно ему помогло — пряди опять упали на уши.        — Стоило захватить с собой воск, — приметил Исаак. Он недавно спустился в подвальное помещение и сразу рухнул на кресло возле брата.        — Я не запрещаю пить человеческую кровь, — задумчиво продолжал Велтен. — И Вы узнали бы это, если бы прочитали законы, — последнее слово он протянул, потому что писал в деле слишком длинную фразу.        — Так почему я все еще здесь? Поедемьте напрямую к полиции, быстренько все опишем и разойдемся с миром! У всех дела, у всех дела! — мужчина взмахнул руками, будто цирковой артист. Исааку даже послышались фанфары и привиделся апельсиновый свет ламп.        — Нет, Вы на профилактической беседе, — одернул его Велтен. — Наслаждайтесь нашим обществом, граф Атталь. Хотя, можно было бы позвать мою младшую племянницу и попросить ее прочитать вам свод наших законов.        — По слогам, — вновь добавил Исаак.       Глава клана ухмыльнулся:        — Но я не животное, — казалось, что он сам себе удивляется. — А вы очень на него похожи. Так что не будем тратить силы маленькой девочки на бестолковое чтение.       Граф вскипел, сжал кулаки, а потом тихо рассмеялся:        — Ну, что я такого сделал? Я же не убивал ребенка.        — Если вам хотелось сладкой крови, можно было бы зарезать теленка. И десерт, и мясо для ваших слуг, — он сделал паузу. Велтен в принципе говорил неохотно и был увлечен бумажной работой. — Вы ведь даже не маньяк, граф Атталь. Маньяку нравится издеваться, убивать. А вы просто захотели десерт, — Ковацс наконец поднял взгляд на обвиняемого. — Это толкает на очень нехорошие мысли о вас как о личности.       В зал вошла Гаяния, но ее никто не заметил. Бедной пришлось три раза постучать по столу, чтобы на нее обратили внимание. Но и оно было минимальным! Все оглядели Гаяне с головы до пят, приметили кровавое пятно на правом боку платья, и снова вернулись к рассматриванию полов и потолков.        — Мальчик близок к смерти, — сказала она тихо. — Лицо, как мрамор, ручки висят…        — Видите? — глава клана был утомлен. — Это был ваш приказ. И по вашему приказу бедный ребенок скоро умрет. Вас не мучает вина? Не хотите помолиться Святой Сине? — Ковацс замирал после каждого предложения. Он говорил сухо и показывал мало эмоций, создавалось впечатление, что Велтен втянут в разговор по случайности.        — Нет, — отказался граф.       Стало понятно, что дворянину стыдно, но признаваться в этом он не спешил. А признания ждали.       Ждали пятнадцать минут, ждали полчаса, но дворянин продолжал молчать. К концу своего молчания решил напеть старенькую детскую песенку, за что сразу поплатился. В комнату наконец спустилась Военная полиция и прервала графа Атталь на припеве.        — Господин Ковацс, — один из полицейских пожал руку главе клана, потом Исааку и окинул взором Гаяне. — Как вы?        — Вполне, — быстро ответил Велтен. — Сопроводить? Или хватит письма?        — Письма достаточно. Благо, не в первый раз…       Солдату передали крупное дело.        — Благо, — тихо повторил Велтен.       Теперь граф занят где-то на полдня. У Ковацс внутри не осталось ничего, кроме жуткой усталости. Хотелось скорее лечь и уснуть как минимум на три дня, но Велтен не мог позволить себе такой роскоши. Еще и солнце нагревало воздух, в поместье становилось жарко…и как спасаться? Отправить домашних на месяц пожить у озера? А самому работать дальше, да, работа не ждет…        — Велтен, — по ушам ударил голос Гаяне. Пришлось обернуться. — Я обращу его.        — Кого? — Велтен начал перебирать в голове всех, с кем сегодня виделся.        — Мальчика, — объяснилась Гаяния. — Нам ведь не сложно! Руфина и Марселла были совершенно чудесными малышами… мы ведь можем потратиться на его содержание! К тому же, разве мы не косвенно виноваты в его скорой смерти? Разве станет хуже тому, кого уже загубил вампир? Чужих детей не бывает. Сын после двух дочек — это же почти чудо!       Исаак внезапно помрачнел:        — Ты хоть знаешь, кто его настоящие родители? — голос был груб, на глаза упала тень. Гаяне испуганно шагнула назад. — Ты хочешь, чтобы это ходило около наших дочерей? Если он выставит их в дурном свете? Однажды побьет их? Кто знает, что он мог взять у родителей?       Таким разгневанным его мало когда можно было увидеть. Исаак всегда оставался спокойным, а если решался на эмоции, его тут же осаждал Велтен. Эта ситуация не стала исключением.        — Иногда нужно делать что-то хорошее. Это очищает душу, понимаешь? — Велтен прошел к двери. — Граф нарушил закон, и мы немножечко его нарушим. Обращай.       Гаяне закивала.        — Какая же ты дура, — Исаак так и не смог понять мыслей жены. Ей не пристало играть в святую, да и особым милосердием она не отличалась. Когда жизнь успела так поменяться?       Обращение в вампира — это долгий процесс. Смешивание людской крови с вампирской считается только началом, поскольку страдания человеческого дитя усилятся как минимум в три раза.       Все, кто проходил через обряд, отмечали светобоязнь, отсутствие аппетита и мучительный переход на новое питание, которое в первое время напоминает по вкусу жидкий металл, но усваивается лучше куриного супа.       Гаяния раз за разом перечитывала симптомы и не понимала, как так вышло, что ребенок обратился в вампира уже через два дня и со счастливым лицом пил кровь прямо из графина, как дикое животное.       «Маленький зверек», — ласково звала его Гаяне и гладила мальчика по светлым вьющимся волосам. Настоящее солнышко, даже кусается также больно! Да и бледность ему к лицу — сразу принял аристократический вид и стал чем-то напоминать мать Исаака.        — Как же тебя назвать? — вслух рассуждала она, поправляя рюши на белоснежном одеяле приемного сына. Стоило попросить черное, как воротник Руфи, но мальчику вовсе не шел черный!       Его, как куколку, хотелось наряжать исключительно в розовый, голубой и светло-фиолетовый. К тому же, от дочерей остались детские платьица, поэтому ходил маленький мальчик в девчачьих вещах.       Уже поздний вечер, нужно будить ребенка, а у Гаяне нет на это сил! Она рассматривает его чудесное личико, гладит пухлые щеки и тихо вздыхает, когда длинные реснички мальчика подрагивают.       Как же быть, если она любит его больше, чем родных дочерей? Его ведь жалко, он сирота и обижен, у него вся жизнь поменялась!        — Я назову тебя Марием, — нежно улыбнулась Гаяния. — В честь святой Марии, понимаешь? Ох, я тебя все-таки разбудила?       Сонный Марий потер глазки и сразу потребовал кровь.       Его встреча с новыми сестрами волновала Гаяне. А вдруг они станут обижать бедного ребенка?       Было решено познакомить детей при хороших обстоятельствах: девочкам подарили куклы, Марселле разрешили взять мамину косметику, а Руфине пропустить дневной сон. Так что сестры сидели на большом диване в гостиной… нервные и напуганные. Что должно было случиться, раз им сделали столько поблажек?       В камине трещали поленья, из соседней комнаты слышалось пианино, по стенам бегали солнечные зайчики. Руфина следила за ними, как кошка за мышами. От броска ее отделял длинный стол и рука Селлы, крепко сжимающая плечо.       В темноте показались две светящиеся пары глаз. Одна, несомненно, принадлежала матери, а вот вторая походила на детские. Марселла испуганно проверила, точно ли Руфи сидит рядом с ней. А когда повернулась обратно, увидела маму с коротковолосой девчонкой на руках. И девчонка эта была страшненькая, белобрысая и немного кудрявая.        — А я говорила, что я не лгунья! Видишь, ребенок был! — ахнула Руфина.       Селла нахмурилась и перебила ее:        — Но ты говорила про человеческого ребенка!        — Пожалуйста, девочки, — сказала Гаяне громко. — Его зовут Марий. Я призываю вас к уму, он маленький, его никак нельзя обижать…        — Какие у него права? Он Ковацс? — сразу спросила Марселла.       Руфина все поняла и испуганно отодвинулась назад. Как бы не попасть сестре под горячую руку!        — Да, Марий абсолютно такой же, как и вы, — заверила мама.        — Вот и нравится вам, мама, таскать в дом всякую дрянь. С какой стороны ни посмотрю — беда! Неужели дядя позволил вам такую дерзость?        — Да, позволил, — Гаяне нахмурилась. — И тебе не следует вмешиваться в дела взрослых.       «Какой ужас!», — подумала Марселла. — «Родной дядя! Такую подлость!».        — Имя у него девчачье и волосы, как солома. У меня красивее в сотни тысяч раз. Руфи, нам тут смотреть не на что. Пойдем, — она потянула младшую сестру в сторону.        — Эй-эй! Не ломай мне пальцы! Селла! Селла, пожалуйста! — Руфина начала упираться и громко кричать, будто ее собрались бросить в чан с кипящей водой.       Эта ситуация заставляла Селлу трястись от злости. Она была обижена, разочарована и готова избить кого-нибудь, только бы избавиться от чувства ненависти. Разве происходящее — честно? Стоят ли слова о преданности семье горстки пепла, если эту семью так легко расширить? В один момент кто-нибудь точно объявит: «Мы ждем ребенка!», — и этот малыш не просто отберет у Селлы данное ей по праву рождения, а ее место! Все, что когда-то ей принадлежало, принадлежит и должно будет принадлежать!       Неужели так можно? Неужели можно так ее обижать? В отличии от сестры, она никогда не скакала по стенам, перестала играть с кукольным домиком, потому что выросла, и с улыбкой на лице подарила младшенькой любимого плюшевого мишку!       В памяти свежи воспоминания о бумажных куклах. Обычно богатые девочки в них не играют, но маленькая Селла выпросила несколько в путешествии. Куклы правда были замечательные: с нарисованным корсетом, панталонами, к ним прикладывалось по меньшей мере двадцать платьев разных фасонов и цветов!       Но Руфина научилась ползать, у нее начали резаться клыки. И младшая сестра не нашла игрушки лучше картонных кукол. Как Марселла рыдала! А ей говорили: «Ну, чего ты? Сама виновата, бросила на полу! Не плачь, мы купим тебе еще двадцать таких же!». И пусть ей действительно купили новых кукол, она их даже не вырезала. Маленькая сестра разорвала не яркую бумагу, она разорвала воспоминания о последнем лете, в котором Селла считалась «единственной».        — Это все глупости. Не хочу вас видеть и говорить с вами не стану! Запрусь у себя в комнате и объявлю голодовку!        — Марселла, что это за тон? — Гаяне удивленно прижала руки к груди. — Я думала, ты взрослая! Я люблю вас всех, но его недавно обратили, ему нужна забота. И я очень прошу тебя подумать об этом.       И как оставаться эгоисткой в этом доме?       Марселла наклонилась ближе к сестре. Хотела задать ей вопрос, но Руфина тут же завизжала:        — Селла, если ты меня ударишь, я расскажу папе, я папе расскажу! Я расскажу!       Тогда Марселла отбросила ее руку:        — А если я выбью тебе пару зубов? Что ты ему прошипелявишь, а?       Руфи со слезами на глазах бросилась к Гаяне: «Мама, мне так больно!».       А по щеке Марселлы скатилась слеза. Наверняка она блестела, как алмаз, и все это заметили. Стыд проник в голову через уши и глаза, мерзкий мятный воздух и громкую игру на пианино. Получится ли отмыться?        — Простите, — Селла опустила взгляд в пол.       Марселла долго молча наблюдала, как мама жалеет младшую сестру, как тихо ругает Селлу глупыми словами: «Какая плохая сестра! Сделала тебе больно, да?», а потом увидела, как Марий расстроился и погладил Руфину по запястью.        — Мама, — позвала Селла. Она виновата, она так виновата! Марселла готова удушиться. — Мама, а Вы поедете со мною в город, как обещали? Поедете? — Марселла всхлипнула и растерла слезы по щекам.       Но Гаяния не услышала дочь из-за звонких голосов младших детей.

***

      День складывался на удивление хорошо.       Ханджи нужно было доставить документы в корпус полиции. Но корпуса ближе, чем в Снате, построить не успели.       Леви вызвался побыть посыльным не из любви к заснеженным дорогам и серебристым деревьям, а по очень простой причине — сейчас там должна быть Катарина.       Вопрос с гербом оставался открытым, а встретиться с Риной никак не удавалось. Ее дни были расписаны поминутно, что казалось Аккерману дикостью. Всю жизнь он проводил за однообразной работой. Даже похороны товарищей всегда шли по одному и тому же сценарию. Тоска и мрак, хотя Леви начал понимать это только сейчас.       Все разведчики отвлекались на что-то, Леви находил свое спокойствие в чашке с горячим чаем. Было целым событием купить новые листья или добавить ягоды. Каждый раз вкус менялся. Что-то нравилось больше, что-то меньше, но это действительно успокаивало и скрашивало бессонные ночи. Если смотреть в темный потолок несколько часов подряд — можно сойти с ума: перед глазами всплывают силуэты погибших товарищей. Их лица искажены, испачканы в крови, но Леви уже не боится. Он привык к ним, как к утреннему построению, стрижке пятого числа каждого месяца и своему званию. Так должно быть, и этого не изменить.       Аккерман потушил сигарету. Действительно ужасная привычка — на нее уходит много денег. Пришлось сменить марку сигарет, избегая воспоминания. Подавить по-детски наивное желание вернуться в прошлое не получалось даже у капитана разведывательного корпуса. Хотя раньше, конечно, было не лучше. Просто плохие воспоминания поблекли, а радостные приобрели особую ценность.       Снег был рассыпчатый и не липкий, метели тоже стороной обходили город. Если так продолжится, скоро потеплеет и придет ранняя весна с ее грязью, пылью и древесным соком.       Людей на улице было немного. Обеденное время давно кончилось. Леви шел вперед, к театру, считал свои шаги.       Первый шаг — рядом след собачьей лапы, второй шаг — под льдом застряла темная веточка, третий шаг — старая лента, четвертый шаг — капля крови, пятый шаг — смятый бумажный кораблик…       Леви медленно поднял взгляд. Кровавая тропинка прерывисто тянулась за угол пустующего дома.       Он сделал еще пару шагов вперед и резко повернулся.       На снегу в подворотне расползалось алое пятно. Укрытых тенью дома было двое. И одна из них посмотрела на Леви, убирая с окровавленных губ прилипшие кудрявые волосы.