Часть 14 / Тайны Вампирского гнезда: Хороший человек - хороший вампир. Часть 2.

      Кабинет был залит светом длинных свечей. Воск стекал и капал на паркет. Плотные шторы иногда двигались, будто живые. Глаза Велтена Ковацс наполнялись ярким красным цветом каждый раз, как он делал глоток из чашки с кровью.        — Если бы все было так просто, мы бы давно его поймали, — Ковацс пожал плечами.       Их встреча вышла не такой, как Леви ожидал: не было никаких жутких взглядов, угроз, закатанных глаз. Кажется, Рина «слегка» преувеличивала, когда говорила про убийство, возмездие и злобу Велтена. Даже по-детски. Зачем? Леви будто бы сидел в кабинете любого другого управленца: банкира, командира подразделения, министра. Будто бы остался с ним после работы, и разговор зашел не в то русло. Более личное и секретное.        — Вот вы смотрите и думаете: «О, вампиры, с клыками. Один укус и все». Будь это так, на троне не сидел бы фальшивый король, — Ковацс устало выдвинул ящик стола, достал из него черную папку. — Я каждые выходные таскаюсь к Военной полиции, чтобы услышать «ничего не можем сделать».        — Понимаю, — пожал плечами Леви. — Мы добились финансирования благодаря поддержке королевы.        Уголки губ Велтена поползли вверх:        — Ее Величество о нас не знает. Я пытался добиться аудиенции с того момента, как она задержалась на троне. Но как же? Разве могут в правительстве пропустить мимо себя деньги. Но и я не могу ворваться к ней в зал и выкрикнуть «я вампир». Многие даже слова этого не знают.       Леви опустил взгляд на фиолетовый платок:        — Но его явно убил не человек.        — Не хочу с этим спорить, Леви. Но, боюсь, враг у нас с вами один. И он самый настоящий человек, — Велтен пододвинул к Леви черную папку.       Она была до того тонкой, что ее обвязали шнурком. А внутри несколько отчетов, пожелтевшая анкета на имя Фалко Модьяра и одни показания очевидцев.        — В прошлом году мы практически ликвидировали продажу вампиров. Кажется, теперь он мстит.        — Какой-то чиновник?       — Да, довольно богатый человек. Но сейчас он преподаватель философии.        — Ну и философия у него, — Леви поморщился, прочитав первые строки показаний.

«Он держал всех в подвале. Не очень большом, без света. Он отрубил [ему] руку, а потом попытался пришить ее мне. Но она отпадала, сколько бы крови он не лил…»

      — Скорее всего убийства совершают купленные им вампиры. Но я не могу найти доказательств, которые убедят полицию. Боюсь, дело останется не раскрытым. По крайней мере, он убивает лишь бедняков. И полиция не трогает мой клан.       — Вы оставите все, как есть? — возмутился Леви.       — Иногда справедливость не путь к счастью. У меня в подчинении слишком много вампиров, чтобы я мог рисковать ими.       Вдруг Велтен обернулся на зашторенное окно. Спустя мгновение пояснил:        — Услышал, что Катрина ушла… Леви, если хотите, можете забрать папку, — он встал с кресла. — Отомстите ему любым доступным методом, если таково ваше желание. Но я не смогу предоставить вам никакой иной поддержки.       Леви тоже встал. Забрал папку и медленно вышел в коридор. В голове было столько мыслей, что хотелось окунуть голову в снег, но он уже растаял.       Леви что-то забыл. Ведь он же где-то слышал про Фалко Модьяра! И про философию. Но где? Когда?       Он спускался по лестнице, обдумывая дальнейшие действия. Услышал звонкий голос справа:        — Трине снова побросала свои вещи, — в руке Марселлы была теплая шерстяная кофта. — Ведь он скажет ее выбросить. Не заберете? Вы же явно к ней.        — Да я не…       Велтен прошел к окну. Отодвинул штору, наблюдая, как Аккерман идет по дороге к выходу, держа в руке черную кофту. Выдохнул и ударил себя по щеке: надо продолжать работу.

****

      Высокий мужчина в парадном камзоле подозвал подростков.       Младший сразу подбежал к отцу, старший подошел медленно.        — Пишите пока их, — мужчина повернулся в сторону художника. Тот, не отрываясь от холста, раздраженно согласился.       Запах красок перебивал мяту. А еще пахло женскими духами из горьких роз.        — Высокий какой, — произнесла женщина. Ей пришлось встать, чтобы поправить волосы старшего сына.        — Я тоже высокий, — нахмурился младший и задрал подбородок.        — Разумеется, Исаак, — засмеялась женщина и ушла в сторону, к мужу, держа в руке длинный подол парадной юбки.        — Кучнее, ближе, — попросил художник. — За спинку кресла. Нет, господин, правее. Правее, да, потому что там будет голова вашего отца.        — А зачем новый портрет? — спросил Исаак, дернув брата за рукав.        — За тем, что этот парадный. Не домашний, понимаешь? Он больше, — Велтен перевел взгляд на дверь.       Родители выглядели взволнованными. Мать хмурила темные широкие брови, отец улыбался, но Велтен прекрасно знал, какая тревога стоит за такими его улыбками.       С каждым днем поместье все глубже погружалось во мрак. И то был не мрак теней, в котором обычно скрывались слуги, а темная туча, туман, окутавший каждую комнату.       Граф Эрбах писал много писем, графиня сидела возле него и часто просила поменять формулировку на более мягкую.       А Велтен беспомощно стоял под дверью и ничего не мог сделать.       Ранним утром он опасливо шел по коридорам особняка, проводя рукой по каждой занавеске. Бархат тяжело качался, розовые солнечные лучи падали на пол и задевали спину Эрбаха.       Велтен, подражая родителям, играл со смертью: впускал в дом солнце. И даже осветил им арку в кабинет графа. Длинная черная тень веток проскользила по полу исказилась в монстра на стене.        — Почему встал так рано? — раздался голос отца. Он поправил вытянутые очки, не повернулся к сыну.       Велтен смело переступил порог комнаты, но замер у высокого книжного шкафа, упирающегося в потолок. Он, как символ недостижимого, всегда притягивал мальчишку. Хотелось достать книги с самой верхней полки, чтобы понять взрослых и понять себя, медленно становившимся таким же.        — Я знаю, что происходит. Я видел, что ты разговаривал с полицией.        — И что ты хочешь? — граф обмакнул перо в чернильницу.        — Я хочу чем-то вам помочь. Я не ребенок, я могу взять на себя ответственность, —       Велтен поправил волосы, но короткие пряди все равно упали на его лоб. И Велтен снова поправил их. И снова.       Эрбах со скрипом отодвинул тяжёлый дубовый стул, встал за спину Велтена, положил руки ему на плечи, придавливая к полу и заставляя сгибаться.        — Надень, — приказал отец, сняв с себя темный пиджак.       Велтен с опасением и почти фанатичным восторгом просунул руки в широкие рукава отцовского пиджака. Юноша с круглыми глазами превратился в комического персонажа.        — Ты еще не дорос до моего пиджака! Надо ли говорить о ответственности за то, что совершается сейчас?       Велтен сжал края длинных рукавов:        — Из-за широкой спины мадам всегда с трудом кроит твои камзолы, — он нахмурился. — Будет ли кому-нибудь когда-нибудь в пору твой пиджак?       Граф похлопал Велтена по плечу:        — Подгонишь его под себя, когда придёт время. Не лезь в конфликт с полицией. Твоя цель — защитить семью. Но не оставляй меня в прошлом, ладно? Я ещё не старик.       В тот день Велтен с трудом держал осанку. Фантомный вес пиджака делал его движения неестественными и дерганными. Но никто этого не заметил. Поместье Эрбахов погрузилось в долгий сон, затихло, притаилось, как маленький лесной зверек. Слуги передвигались перебежками, Исаак не касался клавиш клавесина, мать и отец редко появлялись в доме.       Ночь была яркой, день был еще ярче. Исаак пожелал всем добрых снов и ушел в покои, Велтен же не мог унять дрожь в руках. Сидел на кресле, поставленном напротив плотных штор, и искал в узорах ответ. Тер друг о друга руки, перчатки неприятно скрипели.       Разве это честно? Ведь родители не сделали ничего, что могло бы навредить королю. Отец учил быть честным с собой, потому что без честности не будет и силы.       Да, честно — они вампиры. Они пьют кровь. Но ведь не за кровь к ним приходят, оставляя следы на паркете и коврах, стряхивая пепел от сигарет в вазы, обыскивая одну и ту же комнату каждую неделю, будто в ней что-то могло кардинально измениться. «О, новая картина?», — однажды спросил полицейский. А отец сложил руки и с легкой улыбкой ответил: «Да, красные тона больше подходят моему кабинету. Вы так не считаете?». «Давно пора, прошлая сильно бросалась в глаза», — отвечали ему дружелюбно и продолжали вынимать ящики из стола.       Велтену казалось, что он живет в чужом доме. Однажды в нем стало так много непрошеных гостей, что даже укрывшись с головой нельзя было почувствовать единения со своими мыслями. Возникал лишь один вопрос — когда они придут снова?       Было трудно представить, что такое знают его родители, раз их преследуют с силой, с какой не преследовали ни одного убийцу. Будто мухи, роющиеся в остатках, полицейские ищут обвинения для графа и графини...       Птицы за окном раскричались.       Громкие шаги у парадного входа. Велтен резко поднялся с места и выглянул в коридор. На втором этаже было тихо. Он по стенке прошел до лестницы и остановился, вцепившись в перилла…        … — Доброго дня, — в помещение вошло не меньше десяти человек в длинных плащах с нашивкой единорога. — Собирайтесь.       Граф неспеша прошел ко входу, служанка подала ему пиджак и шляпу. Один из полицейских провел рукой по воздуху, приглашая и его жену.       Она не показала страха: прошла к мужу, доставшему для нее кофту. Только он набросил одежду ей на плечи, как последовал вопрос полиции.        — А ваши дети?        — Дети спят, — ответила она, проглотив колкий комок в горле.        — Не будем их будить.       Дверь снова открылась, пустив в холл солнечный свет. Шаги начали удаляться.       Велтен зажал рот рукой, на мгновение увидев растянувшиеся по паркету тени. В помещении осталось трое.       Родной дом стал одной большой мышеловкой. Портреты со стен наблюдали за Велтеном безумными глазами. Он тихо шел по коридорам, становившимся все более узкими и низкими. Казалось, что дверь в комнату брата постоянно удалялась, сколько бы шагов Велтен не делал.       Дернул за ручку.       Исаак спал, с головой укрывшись плотным одеялом. В лучах солнца, проглядывающих через шторы, кружилась пыль.        — Исаак, вставай!       Он неохотно повернулся на другой бок.       Велтен дернулся — шаги уже на втором этаже!       Зажал рукой рот брата и велел пошевеливаться.       Исаак прерывисто выдохнул и бросился к шкафу за брюками и накидкой, пока Велтен старался осмотреть улицу, не спалив солнцем свои глаза. Выберутся через окно и пройдут по широким выступам, все будет нормально, если они будут осторожны.       Велтен хотел распахнуть окно, но застыл, увидев родителей. Они шли по серой тропе через сад белых вербен. Отец смотрел только вперед, а мама закрывала лицо накидкой. Он держал ее за руку. Если бы не полицейские позади них, все выглядело бы хорошо. Если бы мама не закрывала лицо, все выглядело бы нормально.       Провернулась дверная ручка. Опоздали.       В комнату вошел непропорционально высокий полицейский с длинными руками. Велтен жестом указал Исааку отойти, и он, вжимая голову в плечи, спрятался за спиной старшего брата.        — Ну? Чего вы? Разве я такой страшный, — он взял стул за спинку, поставил на середину комнаты. Достал пачку сигарет. — Куришь? — обратился к старшему.        — Нет.        — Это правильно, — без спешки достал сигарету, поджог, закурил. — Да вы присаживайтесь.        — Я бы хотел узнать причину, — продолжал Велтен.       Но полицейский будто не слышал:        — У меня самого дома сын твоего возраста. Недавно поступил в университет. Такой дурак — что скажешь, то делает. Нет своей головы на плечах. Особенность возраста как-никак.       Пепел продолжал падать на ковер. Полицейский смотрел на братьев округлыми, почти добрыми глазами. Держал в руке фуражку, снятую с коротко стриженых волос. Но в кобуре лежал пистолет. И пули для него были серебряными.        — Я бы не хотел, чтобы вы провели остаток дней, работая на шахте. Никто бы этого не хотел.        — Так куда увезли графа и графиню? — продолжал Велтен, не отводя взгляда.       Полицейский вздохнул и по-учительски милым тоном пояснил:        — Они обвиняются в государственной измене. И будут казнены.

15.02 Запись пятая

      Я не понимаю, почему тот день все еще появляется в кошмарах Исаака. Мы лишь сделали то, что должна были.       Говорят, проще разобраться в ситуации, если посмотреть на нее со стороны. А самый простой способ для этого — подробнейшим образом описать увиденное.       После ареста родителей в доме стало слишком тихо. Кричал только брат, призывая меня «что-нибудь сделать». А что я мог? Выкрасть их с казни, разрушив честь и гордость отца? Он был слишком мал, чтобы понять, что нам некуда бежать.       Пока готовился эшафот для отца — я видел его своими глазами — дворецкий рассчитывал слуг. А через пару дней и сам покинул наш дом. Лишь Исаак не понимал, к чему все идет, поддаваясь детской наивности. Полиция стала лояльней после того разговора в комнате брата. Потому что я согласился пойти навстречу.       Наедине, в тесной комнате единорогов, мне сказали то, что я и планировал услышать: «Ты же старший, должен понимать. Я детей трогать не хочу, откажитесь от своей фамилии да помолитесь Святым». Я не верил в богинь, а в тот день и вовсе возненавидел их. Взрослая жизнь оказалась мерзкой затеей, не сравнимой с ничтожным весом отцовского пиджака.       Но я знал, я верил — это правильно. Перо в моей руке стало судебным молотком, голосом правосудия. Я поверил в себя, взял всю ответственность, дарованную мне людьми с ужасными улыбками. Я и Исаак — гончие, оторванные от матери и выброшенные на берег реки. Выхода два: позволить легким наполниться пылью шахт или наплевать на прошлое и с гордостью пронести через всю жизнь «дворняга». Подбитая на одну ногу, безродная, но живая.       Рациональность, да, именно за это качество меня хвалил отец. Я всегда делал выгодный выбор, и теперь один из них погубил его и вытянул меня с братом. Но я не сожалею, нет, ни капли, даже чуть-чуть. Прохожу возле его портрета и не смотрю ему в глаза — зачем вглядываться в зрачки незнакомцам и делать вид, что сохраняешь в сердце память о чужих?       Сердце для вампира — это не только насос, это сама жизнь, нечто важнее мозга и клыков. И в нем не надо оставлять мусора. Все, что было, прошло. И дальше — лучшее будущее.       Потому что мой выбор был математически точен…       Помню — тлела свеча. Воск стекал на стол, Исаак с трудом сдерживал слезы, наблюдая за крошечным огоньком. Он не грел и почти не освещал комнату. Очертания предметов почему-то стали пугать, особенно картина над кроватью — лес, животные, яркое солнце…       С грохотом отворилась дверь. Ручка сильно ударилась о стену, на пол посыпалась побелка.        — Брат? — Исаак повернулся с улыбкой на лице.       Вот оно! Пришло его спасение от мрачной ночи! Но почему-то спасение было страшнее предстоящей ссылки.       У Велтена внутри все перемешалось, стало тяжело дышать, а металлические ноги отказывались сгибаться. Он с трудом прошел до письменного стола и резко вытянул шкафчик. Тот с грохотом вылетел на пол. Исаак подпрыгнул, но Велтен опустил его за плечо обратно на стул.        — Есть способ спастись, — твердо озвучил он. Велтен поднял с пола листок, придвинул к Исааку чернильницу. — Пиши: «Я, Исаак Эрбах, сын графа Астора Эрбаха и графини Вирен Эрбах, отказываюсь от своего имени, от имущества графства Эрбах и прежде всего… от своих родителей».       Исаак поднял испуганный взгляд на брата:        — О чем ты говоришь? Я не буду это писать! Как ты только можешь? — закричал он, но Велтен лишь сильнее сжал плечи брата, не разрешая ему встать.        — Я делаю это ради нас! Потому что так хотели родители! Твоя гордость ничего не стоит, подумай головой, — Велтен нахмурился. — Пиши или я сделаю это за тебя!        — Ты говоришь мне отказаться от родителей! От родителей! У них никого нет, кроме нас, все от них отвернулись, и ты заставляешь меня их бросить! Велтен, ты не можешь так поступить — ты же их любишь! Лучше умереть всем вместе, чем так! Нельзя бежать, поджав хвост! Можно найти другой выход! Нельзя их предавать! — Исаак перешел на шепот. — И ты никогда не умел подделывать мою подпись, — продолжил он колко. Но нарвался иглой на прочную стену.       Исааку показалось, что брат стал в разы выше и сильнее. Он схватил Исаака за ладонь, всунул меж пальцев перо и начать писать его рукой. Быстро, нечетко, безжалостно к человеческому.        — Брат, хватит! Прекрати! — кричал Исаак, но ничего не мог сделать. Он пытался выбраться. Как лед треснули кости. Исаак взвыл.       На листе неровным, неразборчивым почерком появлялись слова: "Я, Исаак Эрбах, сын графа Астора Эрбаха и графини Вирен Эрбах, отказываюсь от своего имени, от имущества графства Эрбах и прежде всего от своих родителей. Я предан королю и готов сотрудничать с ним ради…» Разлились чернила, намок край листа и рубашка младшего брата.        — Хватит сопротивляться! — приказал Велтен.       Перо с ужасным скрипом прокатила по столу наконечником, зачерпнуло немного чернил из трещин и продолжило жестокое послание: «…сотрудничать ради скорого разрешения дела графа и графини Эрбах.»        — Рука! — воскликнул Исаак. Слезы катились по его щекам и падали на пол, на одежду, бумагу. Пергамент пропитался горечью этой семьи и предательством старшего сына.        — А теперь, — с трудом проговорил Велтен, зажмурив правый глаз. — Твоя подпись.       Подпись вышла огромной и резкой, на пол листа, будто перечеркивая слова о «сотрудничестве». Исаак сумел отмахнуться от брата, зарычав, как дикий зверь. Велтен отшатнулся, но документ уже был спрятан за спиной. Братья тяжело дышали, оба смотрели друг на друга со злостью и не верили.        — Считай меня монстром, считай, что я убил родителей, считай, что я загубил графство. Пожалуйста! — Велтен прошипел это, скаля клыки, и вышел из комнаты.       Он двигался медленно, с широко-открытыми глазами, а в его голове не прекращалось рыдание брата. Оно следовало за ним по коридорам, откликалось в кухне и толкало на улице. Из-за него Велтен спотыкался на мостовой, его узнавал в ржании старой извозчичьей лошади, с трудом тянувшей экипаж.       ...Я помню, как отдал этот мятый листок, измазанный в слезах и каплях чернил: специально подложил его под мой ровный и аккуратный.       Полицейский держал листы так, что нижний страшно сгибался назад. Но, к нашему счастью, все обошлось. Их приняли, а мы стали свободными бесфамильными монстрами.       Мой брат ещё долго жаловался на боль, а потом таскал ящики овощей и вина. Было горько такое слышать — я же знал, точно знал — рука давно зажила...        — Да какое ты имеешь право?! — выкрикнул Велтен и ударил брата по щеке.       Исаак отлетел в стену, но не вскрикнул. Остался сидеть на полу сломленный и убитый.        — Почему я опять виноват?! Ты не должен был отрекаться от них! Я не подписывал этой бумаги, не подписывал!        — Ты что же, — Велтен схватил его за ворот рубашки и поднял. — Живых на мертвых меняешь, а?! Ты не видишь, ты не понимаешь, что мы не можем стоять на одном месте? Что нам даст эта бессмысленная скорбь? Я тоже любил родителей, я воспитан отцовской рукой! И поэтому я так поступаю, ты понимаешь? У нас нет времени ныть! Ты не делаешь, ничего не делаешь, чтобы исправить ситуацию! Так хоть не мешай мне!        — Я хочу, чтобы все было, как раньше, — прошептал Исаак.       — Так никогда не будет, — Велтен отпустил рубашку, Исаак снова свалился на пол.       ...Можно до бесконечности жалеть себя и окружать трагедией, как теплым одеялом зимой. Страдать и радоваться от своего страдания. Думать о упущенных возможностях, о людях, навсегда оставшихся позади. Заведомо решить, что каждое твое действие ведет к еще большему провалу.       Но у людей нет на это права, если они чего-то хотят. И я тоже хотел. Мог бы горевать о матери, чей прах не удостоили даже маленькой ямки возле сожженного через пару месяцев дома. Но нужно было идти вперед.       Мы могли бы реветь по утрате статуса и денег, но на это не оставалось времени — надо было поднимать ящики с позднего вечера до раннего утра, чтобы заработать на жилье.       Исаак этого не понимал. Он чувствовал до того сильную горечь, что не мог остановить поток тревожных мыслей в голове. Они метались внутри и бились о череп так сильно, что голова, кажется, могла взорваться. Они так много делали, но в сущности ничего не добивались. Их жизнь — лишь маленькое зернышко в огромном поле ржи.             Разве они что-то могут? Теперь? Когда рухнула вся жизнь, как рухнули стены их родового поместья?       И Исаак думал, думал об этом, не прекращая, с трудом взваливал на спину мешки с песком и не понимал, зачем они это делают. Что они делают? Где они вообще?       А Велтен хватал его за руку, бил по щекам и говорил идти. Идти. Куда? В светлое будущее? А будет ли оно? Есть ли смысл ставить цели, если их настолько трудно достигнуть?       Не больно ли будет падать с высоты их мечт?       Даже Велтен не мог признаться себе, что все его цели — это большие мечты, практически невыполнимые, пугающие своим размером и размахом.       Новый дом. Новая семья. Возрождение состояния. Его приумножение. Работа на семью и для семьи, чтобы снова обрести счастье.       Было тоскливо ходить по пустырю-участку, стыдно набиваться в друзья к эгоистам и лицемерам, но приятно видеть крошечные плоды своих трудов: благодарности от вампиров, улыбки их отпрысков.       И наконец — первые каменные плиты — фундамент будущего особняка. Особняка Ковацс.