Часть 15 - Не моё дело

      Чертовски неправильно бросать людей в беде. А особенно тех, кто вот уже двадцать лет является во снах и спрашивает один-единственный вопрос: «почему?».       Для любого другого ребенка встреча с клыкастым монстром стала бы кошмаром. А для Леви — чем-то вроде притчи. Если хочется докопаться до сути — стоит сделать это, чтобы не сожалеть.       Жизнь странная, без белого и черного. И те, кто называет ее ужасной, врут себе. Леви вот помнит моменты радости (помнит маму, помнит тот крутой нож, подаренный Кенни, игру в карты с Фарланом и Изабель, подарки на дни рождения от сослуживцев, которые он не просил, разговоры с Эрвином, помощь сто четвертого отряда…). Он старается не поддаваться радости, но не значит, что не испытывает ее...       Леви оставил лошадь во дворе. Постучал в дверь, та снова оказалась открытой. Осторожно прошел внутрь, выглянул.       Что-то громко упало! В темноте прихожей было трудно разглядеть белую кошку, вьющуюся у ног.        «Спрыгнула с полки?», — подумал Леви и, поморщившись, поднял Пересвет на руки. Кошка не вцепилась в него когтями и лишь жалобно замяукала, будто бы жалуясь.        — У меня сапоги грязные, ты будешь вся черная, — тихо поругал он и из прихожей зашел в главную комнату.       На маленьком диване возле зашторенного окна спала Катарина. Ее взъерошенные волосы были спрятаны под косынку. На полу лежала открытая книга, возле шкафа стояла швабра.       Леви осторожно спустил кошку с рук, чтобы снять сапоги. В этот раз он не собирается топтаться по коврам!        Катарина нахмурилась и в момент проснулась.        — Леви? — удивленно спросила она, спешно снимая косынку и приглаживая пушистые растрепанные волосы. — Я думала, ты не приедешь.       Аккерман пожал плечами, снимая с себя сумку. Хотел снять плащ, но Рина тут же вскочила с дивана, чтобы ему помочь. Она чувствовала себя ужасно неловко из-за их последней встречи, что проявлялось в каждом ее движении: Рина избегала взгляда, стала много болтать и почти сразу скрылась на кухне с фразой: «Я поставлю воду!».        — Ну и странная, да? — Леви снова заговорил с кошкой.       Пересвет потерлась о его брюки. Он вздохнул, подумав: «Что ж, у нее хотя бы белая шерсть».        — Ой, да ты в форме, — Катарина совершенно спокойно взялась за железный ковш голыми руками, чтобы разлить кипяток по чашкам.        — Я с работы, — коротко пояснил он и сел за стол.       На полках стояло много посуды, чашек, чайников разной формы в причудливой, почти магазинной композиции.        — Есть чай, ромашка, остались листы смородины, — перечисляла Рина, вглядываясь в серые мешочки в верхнем шкафчике. — Есть сахар, соль кончилась… А я тут убиралась немного, нужно приводить дом в порядок. Весна же. Я вообще удивлена, как ты сюда приехал. Дороги не размыло? — она поставила чашки на стол.        — Успели подсохнуть, дождей еще не шло, — Леви не отрывал взгляда от красных ладоней Рины, медленно приобретавших привычный бледный цвет. — А какой черный чай?        — Не знаю. Вроде хороший. Мне дарили около месяца назад. Хочешь, посмотри, — она поставила перед ним железную банку.        — Я привез твою кофту.        — Ах, ну точно! Спасибо, — Рина наконец улыбнулась и даже стала спокойнее. — Я так быстро ушла из особняка, а потом всю дорогу дрожала. Но возвращаться было бы совсем глупо.       Они сидели друг напротив друга и пили чай. Иногда их взгляды встречались, и тогда Катарина рассказывала очередной безумный факт из своей биографии. Например, про свадьбу с одним портье.        — Да мне жалко его было, — Рина положила руку на сердце. — Он милый такой, еще совсем молодой. Невеста просто не пришла в церковь, представляешь?        — И поэтому ты вышла за него замуж? — недоумевал Леви.        — Завернулась в белую штору и вышла. Платья то не было, — она засмеялась, а потом махнула рукой. — Мы пожертвовали золотую церкви, священник не записывал нас в книгу. Зато было весело. И теперь я бесплатно хожу в театр, он просто не может мне отказать. Да и мама у него добрейшей души человек, постоянно старается меня накормить, если бываю в гостях.       Леви усмехнулся:        — Ну и глупости…       Чай кончился, вторую чашку решили не пить. Рина занялась уборкой: стала расставлять вещи по местам, убирать хрусталь, сматывать разбросанную пряжу. Леви, сам того не заметив, присоединился. Потом спустились в подвал. Рина поставила свечу на тумбу и сказала: «Знаешь, ты можешь остаться наверху. Я собираюсь разделывать туши животных, была на охоте». Но Леви лишь пожал плечами. Что он там не видел? Кровь или мясо? Не барышня, чтобы в обморок падать.        — Соседка просила тетерева. Я ей говорю: «Какого тетерева? Их здесь уже пару лет нет». А она не верит, — Рина взяла мертвого гуся за шею и стала ощипывать перья. Хмурилась, выдирала пух и продолжала говорить. — Будто слышит, как они кричат. А у кого слух лучше?! У меня или у нее!       Подвал был большим и длинным, в нем на удивление хорошо дышалось (если не считать постоянного запаха крови).        — Почему не мятой, а кровью? — тут же спросил Леви.        — А зачем на подвал мяту тратить? Она вообще какая-то особенная, перебивает все запахи.        — Я заметил. Вы все ей пахнете.       Рина подняла на него взгляд:        — Ты теперь тоже, — сверкнул нож. В таз упали гусиные кишки.       Леви ничего не ответил. Посмотрел в сторону винного стеллажа. На нем было лишь три бутылки.        — Два вино, одна с кровью, — сразу ответила Рина. — Мне же надо чем-то питаться, — она хмыкнула.       — Какая кровь на вкус?       Катарина бросила гуся в таз. Вытерла руки о серый фартук. Подняла заячью тушку за уши. Резким движением проткнула две дырки в его шее странными ножницами с двумя острыми металлическими зубчиками. Темно-красная кровь стала быстро стекать на гусиные потроха: фиолетовые, грязновато-зеленые, дурно пахнущие. На разбитой печени лежали кишки, обмотанные вокруг желудка, — их быстро залила кровь.        — Разная. Зависит не только от вида, но и от возраста владельца. Вот у этого зайца, скорее всего, будет горчить. Потому что взрослая особь. У телят сладкая, как…м, зефир? Зефир с сахарной посыпкой, да. Тебе это может быть странным, но как есть, — Рина положила обескровленного зайца к другим тушкам, чтобы спокойно смыть кровь с рук. — Чем моложе, тем слаще. У птиц кровь немного соленая… Что еще сказать? Обычно люди говорят, будто бы кровь похожа на железо. Для нас не так. Вот у уток она невкусная. Ну, на мой взгляд. Уж больно горчит, я горькое вообще не люблю, даже если утенок. У куриц безвкусная, будто вода. У медведя интересный вкус, да, кислый, как смородина. Почти такой, как у женщин лет тридцати, — Рина смотрела на то, как багровеет вода в тазу. — Если старше, то сладко-горький, будто перезревшая клубника. У мужчин немного соленая. У стариков совсем не вкусная, поэтому их и не пьют. Детская — куда ни шло, почти так же вкусно, как пудинг. Но это от трех лет. У младенцев настолько сладкая, что язык вяжет. Знаешь, как если положить в рот ложку сахара, ничем не запивая. На языке так неприятно, сколько воды не выпей, — она обернулась на Леви и вздрогнула.        — Откуда ты знаешь, какая кровь у младенцев?       Катарина беспомощно открыла рот и шагнула в сторону. Перед глазами темнело, но она все равно отчетливо видела взгляд Леви. Глаза светлели, будто галлюцинация, горели для нее презрением и ядовитым цветом.        — Тебе пора идти, — прерывисто произнесла Катарина и, забыв про животных и кровь, побежала вверх по лестнице. Сердце стучало так сильно, что отдавало в висках.       Леви бросился за ней.       Она выбежала в коридор, ударившись об угол, на пол посыпались вещи с верхних полок, Катарина дернула дверь спальни и закрылась в комнате.        — Рина! — крикнул Леви, поднимаясь по лестнице.       Нет, нельзя было оставить все так. Леви ударил в дверь.        — Рина, ничего не изменится, если ты закроешься! Зачем ты врала о Велтене? Ты знаешь, о чем я говорю!       Катарина ничего не отвечала и лишь выла, как раненое животное, бросаясь то к кровати, то к стене, готовая ее расцарапать.        — Я тоже не святой! Мы оба были в подземке, думаешь, я сделаю тебе что? Обвиню? Полицию позову? Не смеши и открой.       Минуту дом пожирала тишина. Леви даже двигаться боялся, рука застыла на дверной ручке. Только Рина провернет замок — сразу откроет. Но она тоже не шевелилась.        — Мне стыдно, — по-глупому призналась Катарина. — потому что я всем врала.       Она осторожно коснулась холодного замка. К горлу подступила тошнота. Рутцен выдохнула, стерла с глаз слезы. Посмотрела на деревянную Святую на тумбе.        — Они все не знали даже того, о чем знаешь ты.       Медленно провернулся замок, дверь тут же открылась. Катарина выискивала в лице Леви злость, вглядывалась в нахмуренные брови, ждала удара, ждала плевка, но больше всего боялась, что он молча уйдет.        — Знаешь, как трудно жить с этим всем? — начала она полушепотом и наклонилась, продолжив смотреть на Леви сверху вниз. Ее широко распахнутые глаза накрывала тень. — Это нельзя забыть. Но можно умолчать. И когда ты каждый раз появлялся передо мной, я думала «может, рассказать все? Вообще все?», — она медленно помотала головой. — Но не-ет…       Катарина делала долгие паузы между предложениями и смотрела сквозь Леви, будто говорила сама с собой, договариваясь, решая. Он не двигался.        — Знаешь, почему все жертвы после разведчика были так похожи? — продолжала она. — Почему они кудрявые, темноволосые? Почему они — дети?        — Потому что они похожи на тебя, — взгляд Леви дрогнул.       И снова вспомнил повторяющийся сон: бледные детские руки сквозь клетку, серое платье в крови, пушистые кудрявые волосы, которые лезли маленькой девочке в глаза.       Рина поджала губы, укусила их, пытаясь сдержать слезы, стала убирать волосы за спину и все терло краснеющее лицо и глаза:        — Прости, я все поняла еще тогда, когда мы сходили к вдове, — Рина зажмурилась. — Но ничего не сказала, я ничего не сказала. Я знаю, что тебе было важно, я знаю, — она обхватила себя руками и вновь зашагала по комнате от кровати до стола, потом к окну и обратно. — Это не только тебе было важно, если интересно, просто, какое к этому отношение имею я? Почему я что-то кому-то должна?! — Рина села на кровать и сгорбилась, закрыв лицо руками.       Тогда Леви наконец нашел в себе силы сдвинуться с места и опустился рядом с Катариной.        — В общем то, не должна, — тихо начал он. — Можешь ничего не говорить и пытаться не замечать, — он достал из кармана пачку сигарет и предложил Рине.        — Я обещала не курить, — шепотом продолжала она, выглядывая меж расставленных пальцев.        — Кому?       Катарина опустила руки на колени. На мгновение она застыла с нелепым видом, вспоминая, как это было, кто ей сказал, как давно и для чего. А когда туман перед глазами начал рассеиваться, смутные воспоминания уходить, согласилась.       Леви достал спички, сначала зажег ее сигарету, потом свою. Они сидели минуту вот так, ничего не говоря. Аккерману оставалось лишь наблюдать, как подрагивают брови Рины, когда она сменяет десяток эмоций за мгновение, замечать, как вспыхивает и затухает ее взгляд. И его терпение было вознаграждено.       Рина стряхнула пепел в вазу с сухими цветами:        — Ты тогда спросил у меня, знаю ли я профессора философии. Я сказала нет, даже не подумав. В общем то, я понимаю, что так нельзя. Я ведь постоянно отовсюду сбегаю. Раньше все было понятно: пока ты не думаешь о проблемах, их не существует.       Катарина морщилась от сигарет, но продолжала делать затяжки, иногда кашляя.        — Но теперь я не могу так считать. Ничего не меняется, ничего, если закрыть глаза… Я многое делаю, но стою на одном месте. Знаешь, я вот как десять лет живу в часе ходьбы от его дома и ничего с этим не делаю, — она прерывисто выдохнула. — Когда ты пришел среди дня и спросил про подземный город, о Святая, как я испугалась! Тогда я и поняла, что он ближе, чем кажется, что он не воображаемый, понимаешь?.. Скажи, что Велтен рассказал тебе? И ты, ты рассказал ему что-нибудь? — Катарина резко повернулась к Леви. От нервов она казалась абсолютно белой, губы даже стали синеватыми, похожими на прозрачную акварель.        — Конечно нет, — строго ответил Леви. — Ковацс дал мне папку с досье на Модьяра. Анкета, свидетельские показания…        — Да, знаю о них. Я уезжала из города, чтобы не слушать.       Леви выдохнул и опустил взгляд в пол.       Значит, вот как все обернулось? Оказывается, многое было завязано на одном, будто бы незначительном событии, — продаже маленького ребенка. Все решили, что это их не касается (и Леви в том числе), а теперь..! Сколько подобных сделок совершалось в те годы? Неужели и Эрих был замешан в этом всем? Какая к черту разница! Он уже умер, а вот философ прекрасно себя чувствует. Подсылает вампиров, не хочет марать свои руки! Каким монстром надо быть? И этот дурак-Велтен. Неверное, узнай он о Рине, был бы первым, кто захотел проткнуть Модьяра вилкой. А в итоге: «Пока нас это не касается». Не касается! Ничего никогда никого не касается!        — Прекрати.        — А? — Леви резко повернулся.        — Стучишь ногой, прекрати.       Рина положила руку на его колено. Леви выпрямился, убрал волосы с глаз и мотнул головой:        — Прости, да.

*****

      Холодная вода колола руки. Рина не знала, почему так выходит, и всегда боялась спросить. Каким будет ответ? Напугает ли он ее, как раньше? Жизнь была похожа на липкий мед. Еще не засахарилась, не застыла и приставала к рукам. Маленькая Катарина в одиночестве бродила по дому, напевая: «Злой волк и серый заяц гнались по лесу… Заяц прыгнул… раз! Заяц прыгнул…два!», а на каждый счет подскакивала. Рина жила в игре, в танце, в музыке. Для нее перестал существовать весь мир. Она не слышала шипение из подвала, лишь ветер, что проносился у окон. Она не думала о громе. Воображала о нем, как о камнях. Они падали на черепицу. Но крыша сильная. Что с ней станется? Снова начался дождь. Солнце спряталось за облаками, стало темно, но недостаточно, чтобы выйти на улицу. Рина сидела на крыльце, обхватив колени тонкими руками, и наблюдала. Вода лилась с дерева, падала на кусты, а с них на зеленую траву и цветы. Во дворе их было много: маленьких, пышных, синих, красных. Рина сорвала цветочек, с удивлением обнаружив, что не обожглась. Положила его в нагрудный карман грязной рубашки. Нужно было набрать ванну, помыться и выстирать одежду. Но Рина не могла, ведь не доставала до вентиля. — Он говорит, что дождь грязный, даже если кажется чистым. Что в нем кто-то определенно живет, — начала Рина вслух. — Вот бы кто-нибудь мог слушать меня, — поднялась, одернула рубашку и зашла в дом. Густые темные волосы лезли ей в лицо, норовили попасть в глаза и в рот. Рина плевалась и убирала их. — Постри-ичь, — протянула она, рассматривая сорванный цветочек. — Но он запрети-ил. Хочу поговорить… Рина поднялась по лестнице, вновь приговаривая: «Злой волк и серый заяц гнались по лесу… Заяц прыгнул… раз! Заяц прыгнул…два!», — ступени скрипели, хотя девочка весила немного. Она провернула ручку своей комнаты и тут же повисла на ней, оглядывая стены, пол, потолок. Ничего тут не могло с ней поговорить: ни рисунки на стенах, ни мягкое одеяло или стул. — Раз…два, — продолжала она, но уже не прыгала.       Пришлось печально плестись в чужую спальню. Она была просторнее и пахла лекарствами. Но они предназначались не хозяину комнаты. Здесь было интересней говорить: слушали обои, слушали перья, воткнутые в чернильницу, чучело зайца наверху. — Зайчик, тебя поймал волк? — спросила Рина. — Ты не живой и не мертвый, зайчик. Прямо как я, — девочка задрала голову, но все еще видела одну лишь мордочку и ушки зайца. — Ты не двигаешься и не дышишь, зайчик. Тебя поймал Фалко? — ее голос был звонким. — Я видела, как он ловил других. Они тоже не дышали и не двигались. А затем начинали плакать и стонать, быстро оживали. Ты тоже станешь живым? — Рина, — Фалко потрепал ее по волосам, как щенка. — чучело не может ожить, из него достали внутренности и набили его живот опилками.       Катарина обернулась:        — Ты наконец то пришел! Мне было так скучно, ужасно скучно сегодня! А как твои дела? Что ты делал?        — Я мог бы показать тебе, как делают чучела. Давно не занимался этим, — Фалко снял шляпу, Рина тут же протянула руки, чтобы забрать ее.        — Я отнесу, я сама! — она побежала в гардеробную и, подпрыгнув, забросила шляпу на верхнюю полку.        — Знаешь, это довольно грязное дело, — Фалко снял пиджак. Рина повесила и его. — Нужно ножиком осторожно порезать брюхо и начать снимать кожу. Так, чтобы не порвались органы: они могут измазать шкуру.       Катарина медленно обернулась на Фалко. Его глаза темнели с каждым новым сказанным словом, а улыбка становилась шире. Он водил руками по воздуху, показывая, как вытаскивать кишки и сердце, как расправлять шкуру для обработки.        — И обязательно нужен каркас. Особенно, для чего-то большого: лошади, коровы, вурдалака.       Катарина обхватила себя руками:        — Я бы не хотела, чтобы из меня сделали чучело…        — Не переживай, дурочка, их делают из мертвых. Тебя не спросят. Знаешь, ты подала мне чудесную идею. Тот лысый вампир, кажется, скоро умрет. И мы с тобой займемся интересным делом.       Они спустились по лестнице, вошли в столовую. Катарина села за стол, положила на него локти, потом резко их убрала.        — Умрет, потому что ты не даешь ему кровь, — Рина нахмурилась.        — Ну, ну, — Фалко ущипнул девочку за щеку. — Я же не монстр, я ученый. Это простой эксперимент. Да и было бы грустно просто сжечь его тело, правда? — Фалко достал из сумки бутыль с яркой кровью.       Рина облизнула губы и опустила растерянный взгляд на пол:        — Да?        — Вот видишь? Ты намного умнее своих сородичей, — Модьяр поставил перед Риной стакан, налил в него кровь. Прозрачные края окрасились в красный. — Попробуй и скажи, как на вкус. Я записываю, — он перевернул лист плотного блокнота.        — Чья она? — спросила девочка и сделала глоток. Резко сморщилась, запищала. — Фу! Я будто выпила сахар!