Часть 16 / Тайны Вампирского гнезда: Разбитое зеркало. Часть 1.

      У него в чашке — чай, у нее вновь соленая вода.       Рина, размешивая, стучит ложкой по краям. Неприятный бьющийся звук заставляет Леви жмурится. Но он не просит ее остановиться. Ему, если честно, вообще не хочется с ней говорить: любое слово станет началом к раскрытию давней тайны.       Так что случилось с девочкой в клетке?        — Мне еще повезло, если можно так сказать: я жила с ним в доме, другие вампиры — в подвале на цепях. Стыдно думать о том, что я сбежала. Будто бы была обязана ему из-за хорошего отношения. Это, знаешь, было уже после подземного города. Всем надоедает ездить далеко от дома, вот он и перенес «лабораторию» к себе. Я там была самая маленькая, это сыграло роль. Детей-вампиров вообще нелегко найти, тем более купить. Да и вместо того, чтобы бояться, я разговаривала с ним. Спрашивала почему цепи, почему кровь красная, почему он ходит в шляпе, почему у лестницы десять ступеней. А он просто обожал отвечать.        Рина наконец отпила из чашки. Леви мысленно отметил: она и сейчас обожает болтать. И при этом всегда внимательно слушает, если рассказывают ей. Аккерману даже стало жаль, что он ничего не говорил о себе.        — Он верил, что я особенная, — Рина хмыкнула. — Потому что «чудесным образом понимала его слова». Да, другие вампиры горели желанием разорвать его глотку… Поэтому на мне он проверял психологию, — она повертела пальцем у виска. — даже не знаю, что лучше: терпеть заживление отрубленной руки или пытаться доказать, что вампир тоже может скучать по родителям, — взгляд Катарины дрогнул.       В первые месяцы она еще просила отвести ее домой. Обещала отдать все стеклянные камушки за это. Когда же Фалко разозлился: «Твоя мать скорее всего мертва!», — перестала спрашивать. Было трудно объяснить восьмилетней девочке, что значит смерть. Никакие слова должным образом не описывали ее: да, останавливается сердце, не наполняются легкие, кожа гниет. А человек — где? Где то, кем он был? Его мысли, чувства, голос?        — А к папе можно? — Катарина перевернула деревянную палку с двумя сучьями, заменяющую ей куклу.        — Откуда мне знать, где твои родственники? — Фалко поднял тяжелую банку на стол и начал осторожно погружать в нее отрубленные пальцы, соединённые в круг, будто цепочкой.        — Я скучаю по маме, — голос Рины задрожал от подступивших слез.        — Скучаешь? — Фалко вздохнул. — Не переживай, у кошек, например, это проходит за месяц.        — Но уже прошло все лето, — Катарина вытерла с раскрасневшихся щек слезы.        — Правда? Это стоит записать.        — Леви, твоя мама жива? — Рина сняла с пальца кольцо с хрусталем и стала катать его вокруг блюдца.        — Нет, уже давно. Мне было лет шесть, когда она умерла. Даже лицо не вспомню. Она была проституткой, мы жили в какой-то маленькой и вечно грязной комнате, — Леви вспомнил пыльный запах, скрип кровати и метлу возле двери. — Хотя, кажется, любое воспоминание из детства связано с уборкой. Наверное, в подземном городе в ней просто нет смысла, — Леви отставил чашку подальше от края стола.        — Ты молился за нее? — Катарина стала тише.        — Нет, я, если честно, не верующий в этом плане.        — Тогда я помолюсь и за нее в следующий раз. Как ее звали? — Рина осторожно достала блокнот из нагрудного кармана. Медленно открыла, считая, что шелест бумаги слишком громкий для сегодняшней тишины.        — Кушель.        — Красиво, — Рина вывела ровные буквы. — Значит, тебя взял на воспитание другой Аккерман? …Тот маньяк?        — Да.        Рина усмехнулась:        — Что ж, у нас с тобой много общего.       К вечеру стало прохладнее, из воздуха пропала сырость, остался лишь сладковатый весенний запах. Деревня затихла, в редких домах горели неяркие свечи. Больше не говорили о Модьяре, нужно было обдумать всю известную информацию. Рина отнесла мясо соседям, пока Леви рассматривал книги на полках. От сказок до научных работ. Такое чувство, будто Рутцен все еще не может выбрать, за что ухватиться. Тонет и бросается ко всему, что не даст захлебнуться…       Катарина осторожно гладила Скорость по гриве, лошадь фырчала и иногда поднимала морду от ведра с овсом.        — По глазам видно, что умная, — произнесла Рина и повернулась. — Правда не замерзнешь так? Может, стоило одолжить тебе хотя бы свитер?        Леви пожал плечами. Тогда Рутцен взяла его за руку и потянула со двора. Прогуляться.        — С тобой мне спокойнее, — сказала Рина. — С остальными приходится из себя кого-то лепить. Если честно, ты единственный знаешь о моем прошлом.        — Почему не сказала Велтену?        — Я считаю, ему нужна веселая птичка. Интрижка, понимаешь? — Катарина осторожно переплела их пальцы.       Леви тут же продолжил:        — И много у тебя таких?        — Только он. Леви, это больше похоже на привычку, чем на отношения, — Рина улыбнулась. — Ты мне нравишься намного сильнее.       Он опустил взгляд в пол. Они шли по сухой рыхлой земле, вовсе не торопясь. Начало весны не самое красивое время года: уже нет снега, но листва еще не распустилась, а по дорогам не растет трава и мелкие полевые цветы.       Цветы — это очень красиво. В какой-то степени Леви все еще не верится в существование полей, усеянных васильками и маками. В небо тоже плохо верится. Оно всегда разное: ярко-желтое, фиолетовое, черное…        — На что смотришь? — Рина тоже подняла голову вверх.        — Сам не знаю.       Тучи медленно уплывали за горизонт, открывая светлую луну.        — А днем оно такое же красивое?       Леви помедлил с ответом:        — Нет, ночью лучше.       Рина улыбнулась, пропустив крошечную ложь мимо ушей.        — Меня однажды попросили нарисовать дневной пейзаж. Когда дело дошло до неба, я просто закрасила его оранжевым. Мне сказали, что небо таким не бывает, — Катарина пожала плечами. — Посмотрела бы я на них, окажись они вампирами.        — А как вы летом?        — За городом. Солнце сильно жжется, иногда даже в тени. Приходится закрывать все части тела, шею, даже рот. Порой выглядит странновато… Но есть в этом свой шарм.       Медленным шагом они обошли почти всю деревню, вышли к полям, похожим на длинную черную реку, и решили вернуться в дом. Голова уже была тяжелой от мыслей.       Зажгли свечи в гостиной (Аккерману пришлось самому заняться этим — Рина прекрасно ориентировалась во мраке, сразу поставила воду на огонь), Леви достал из шкафа теплое одеяло и простыни, хотя раз пять повторил, что не будет спать в кровати. Было проще согласиться, чем продолжать спорить.       От горячей воды стало лишь холоднее. Леви даже набросил на плечи то одеяло. Лучше быть чистым и замерзшим, чем наоборот. Катарина тоже так считала — отвлекалась от холода вязанием. И предложила спицы Аккерману.       Он с умным видом осмотрел шерстяные нити, отмерил длину, подражая Катарине. Прищурившись, обернул пряжу вокруг пальцев. Но, кажется, сделал что-то не так: Рина поспешила поправить нити. Близко наклонилась, пушистые кудри спали ей на плечи. «Нет, указательный палец…», — тихо негодовала Катарина.       Под светом близкой свечи ее кожа казалась не такой белой. Стало интересно, как бы Рина выглядела с летним загаром: посмуглевшее лицо, влажные от пота кудри, темная кожа, бледные полоски от бретелей на плечах…       — И тогда набираешь петли, — продолжала Катарина. — Леви, ты понял?       Аккерман попросил рассказать еще раз.       Рина выдохнула. Тихо повторила: «Спицу в петлю». Горячий воздух коснулся его шеи.        — Ладно, двигайся, — Катарина села на край дивана. Неудобно. Забросила левую ногу на его колено. — Видишь? Составляешь ряд, — продолжала Рина полушепотом.       Спицы приглушенно стучали. Но Леви смотрел на пальцы Рины, потом на запястье с тонкими венами, поднимал взгляд все выше, пока она не заметила.        — Определись уже, спицы или я… Это два совершенно разных дела.       Не успев собраться в петли, нить упала на пол, длинные спицы со звоном закатились под край ковра.       Катарина коснулась губами его шеи, Леви сжал ее пушистые волосы. Кожу укололо — Рина поцарапала ее клыком. Намеренно и с большим наслаждением.       Красные следы медленно бледнели. Рутцен звонко рассмеялась и расстегнула верхнюю пуговицу мужской рубашки: воротник мешал поцелуям.       Было трудно поверить, что Леви получил часть этого смеха себе. Постоянно ускользающая Катарина нашла в хмуром солдате то, что не видела в других? Или это он выпросил для себя внимание?       Рука Леви проскользила под кофту. «Холодная…», — Катарина вздрогнула, но не нахмурилась. Потому что засмотрелась в его глаза.       Так красиво блестят, так похожи на колечко с хрусталем. До чего приятный цвет. Провела рукой по лбу Леви, убирая неровную челку назад:        — Так бы и съела твои глаза, — поцеловала в висок, потом в щеку.        — Давай ограничимся царапинами, — Леви наклонился назад и утянул Катарину за собой.       Рина улыбнулась, заметив, что кудри снова упали ему на плечи:        — Постоянно жалуешься на мои волосы и каждый раз ставишь себя в неудобное положение...        — Они мне не помешают, — и собрал локоны за ее спиной, намотав их на правую ладонь. Потянул за волосы к себе — для нового поцелуя. Язык неприятно задевал острые клыки, но Леви быстро привык к этому.

***

      Хороший весенний день. Снега из подвального этажа типографии совсем не видно: наверху, почти под потолком есть продолговатое окно, забитое гвоздями, и еще пять подобных по периметру просторного подвала, уставленного печатными станками. Они гремят и скрипят, слышно шелест бумаги. Пахнет чернилами, и Кармель морщит нос от удовольствия. Она левой рукой прижимает к груди свежий журнал «Мистика среди нас», в правой держит стакан крепкого горького чая от которого вяжет язык.        — Мисс Одри, доброе утро. И зачем же вы спустились к нам? — улыбается милый старичок, не переставая вращать ручку станка. Листы будущей газеты едут по валикам и падают в стопки.       Мисс Кармель Одри почти с детской невинностью улыбается ему:        — Не одолжите мне ножичек для бумаги?       — Неужели вы снова потеряли его? На вас не напасёшься, — старик по-доброму вздыхает и достает из своего кармана деревянный ножичек, совсем простой и дешевый.        — Вы так выручили меня! — она прыгнула, и чай почти разлился. Одри удивленно осмотрела капли на полу и на всякий случай отпила из кружки. — Скажите, а, скажите!       А что печатали на той неделе, на которой меня не было в городе? Видите ли, Исаак не выписывает наших газет!        — Про конфликт землевладельцев из-за подклада ведьмы и про защиту солью. А на первую полосу, представляете, поместили вурдалаков, — мужчина усмехнулся, на секунду замедлив станок.        — Вурдалаков? — Кармель стала обеспокоенной и выпила еще немного чая. — И что же писали? Снова про животных?       — Если бы! — крикнул он. — Они же дальше пошли, все же для денег делается! Привязали убийство к тем, кого не бывает. Вместо того, чтобы найти реального виновника. Нет, не понимаю я такого…        — Да…это слишком. Но они же возьмут мою опровергающую статью в номер? — загадочно продолжила Кармель.        — Все в ваших руках, мисс Одри. Это я здесь кручу станки, а вы — мастер пера.        — О, ну что вы! — Кармель помахала головой с ужасно довольным лицом. — Вы преувеличиваете!       — Нет, правда! У нас же все равно новое руководство, ему может понравиться!       — Новое? — на этот раз Кармель замерла. Все ее планы вмиг порушились! Не как карточный домик, а как огромный особняк, который снес ураган!        — Ох, вас же не было неделю, простите, мисс Одри, — старик скрипуче засмеялся. — господин Берч был уволен, но нам порекомендовали отличного специалиста.       Из рук Кармель выпал ножичек для бумаги:        — Кто? Кто уволил? Кто посмел рекомендовать? Господин Берч — это же светило журналистики!        — Рекомендовал господин Модьяр, мисс. Он приходил к нам, даже вниз спускался с экскурсией…       — Профессор университета? — Кармель отвернулась. — Они послушали профессора, который даже не относится к журналистике!       Негодованию Кармель не было предела. Вечером она посильнее завернулась в шубу и с грозным лицом поехала в поместье Ковацс. Вошла в него тоже нахмуренная. От влажности укладка волос спала, а тушь размазалась под глазами.        — Где Исаак? — спросила она у служанки.       Та пожала плечами: «Опаздывает. А к госпоже Марселле пришла швея».       Марселла встала из-за столика, но передумала, наклонилась, начала поправлять помаду:        — Сколько в этом году будет новых платьев?        — Десять, как и в прошлом, — швея вошла в помещение, как к себе домой. Она сняла с шеи сантиметр и хлопнула в ладоши пару раз, отправив Марселлу за ширму.        — А у Руфины? — продолжала Марселла, пока горничные расстегивали жемчужные пуговицы ее платья.        — Все так же пять, — продолжила швея, особо не раздумывая над ответом. Она взяла в рот пару иголок и уже начала измерения Селлы, хотя ее не до конца раздели. — грудь восемьдесят три, — скомандовала она.       Помощница швеи ничего не записала: параметры Селлы не изменились с прошлого года.        — А другие пять? — Марселла продолжила расспрос, задержала дыхание, когда женщина спустилась измерить талию.        — А другие-е…пя-я-ять перешьют с ваших старых, — швея остановилась и нахмурилась. — Шестьдесят три.       Теперь вот карандаш зашуршал по бумаге.        — Насколько же вы утягиваетесь, госпожа, что ваша талия шестьдесят три без корсета?        — В достаточной мере, — Селла увела пристыженный взгляд. — Давайте измерим в корсете, зачем вы его сняли?       В этот момент возле появилась горничная, медленно листающая каталог фасонов.        — В моде простые платья с высокой талией, — лениво начала помощница. Она постоянно поправляла свои очки и листала тот же каталог, что и горничная — Королева Хистория продолжает поражать отсутствием вкуса.        — Да, да, покажите ей пятую страницу, — добавила швея, горничная быстро исполнила приказ. — Видишь платья? Эскиз новый, с прошлой недели. Еще никому не шили. Можно и из хлопка, и из шелка. Муслин, думаю, подойдет, — продолжала она, измеряя плечи Селлы.        — Зато вырез глубокий, — усмехнулась помощница, перелистнув дальше пятой страницы. — Можно золотую ленточку под грудь, будет хорошо, — продолжала она.        — Да, но не везде. Впрочем, сейчас все станут золото носить: надо бы голубое. Подол видели, госпожа Марселла? Подол замечательный!        — Такой длинный, — наконец подала голос Марселла. — А как же — талия высокая? Как так высокая? — Селла обреченно взмахнула рукой. — Если у королевы нет талии, пусть носит корсет!        — О, госпожа Селла, ведь то не новость: все были рады перестать утягиваться, даже если не показали. Не переживайте, вы красивы не только за вашу талию, — успокаивала ее горничная.        — Мы сделаем вам хорошее декольте, — заулыбалась швея. — Принеси ткани!       Помощница наконец поднялась с места и взяла несколько больших книжек. На каждой странице были маленькие отрезы ткани, которые она стала показывать Селле.        — Вот этот хлопок, розовый, хорош для… Для этого платья, — она перелистнула страницу на другой фасон, напуганная горничная дрогнула. — Будете выглядеть невинно и мило.        — Оставьте «невинно» и «мило» для моей сестры, — нахмурилась Марселла.        — В таком случае, темный беж. Что на счет него? — помощница ловко нашла нужный отрез ткани. — Я сейчас его принесу!        — А что до моей сестры? Разве ткань моих платьев ей пойдет, мода же поменялась.        — Впервые вы так переживаете за сестру. В любом случае, ей еще не скоро выходить в свет. Поэтому и платья по моде ей не нужны. Еще из прошлых, впрочем, не выросла. Да и какие ей светлые ткани?       Марселла, услышав это, едва улыбнулась. Тягаться с сестрой, которую признали взрослой, было бы в разы тяжелее. Но еще на пару лет, а может и десятилетий, Руфи — маленький росточек поместья Ковацс.        — И все-таки, сделайте одно платье на кринолине и с узкой талией. Не смотри на меня так, сообрази что-то такое! Мой дядя платит вам деньги за это!       Швея вздохнула:        — Вы же понимаете, что оттените не только себя, но и мое имя, как мастера?        — А ты придумай такое, чтобы не оттенить. Поняла?       Долгие три часа разбора фасонов не были для Марселлы сказкой. Они ей не нравились и вообще казались слишком простыми, будто ночные рубашки из шелка и хлопка с золотой отделкой.       Если она хочет и дальше оставаться прелестным солнцем среди дебютанток, если хочет не позорить семью, то непременно должна начать радоваться новым фасонам прямо сейчас. В любом случае ее истерика ничего не изменит, ведь истерика — это исключительный способ Руфины, младшего ребенка.       Марселла смотрела на отрезы тканей и кружева, устилающие пол, на порванные жемчужные бусы в углу и маленькую бархатную подушку с ножницами. Иголки кололи ее кожу, напоминая о реальности момента, будто теплая вода утром. Лежишь в ванне и бесконечно-долго ею умываешься, потому что нет ощущения конца этой муторной, даже грязной жизни. Каждый день похож на другой, и среди этих часов игры не находится места для настоящей Марселлы. И была ли настоящая? А вдруг та Селла, что сейчас в комнате, с иголками, держащими на ней широкое платье, настоящая?       И она правда такая мерзкая, лживая и недостойная искренней любви? Точнее, любовь к ней настолько большая, что походит больше на пустыню без капли воды. Нельзя отклоняться от сценария, нельзя разочаровывать ведь тебя так любят…а ты не хочешь это потерять, правда?        — К этому платью подойдет жемчуг, — над ухом Селлы раздался звонкий голос.        — Святая! — вскрикнула Марселла. — Кармель, вы дура!       Одри сделала шаг назад:        — Где твой папа?       Марселла хмыкнула:        — Отстаньте от него, пожалуйста. Или хотя бы отстаньте от меня.       Кармель развела руками:        — Селла, я же не в мачехи тебе набиваюсь.        — Еще бы вы это сделали. Моя мать жива и прекрасно себя чувствует. А вы просто мешок с кровью, — Марселла снова взяла помаду и застыла у зеркала, вглядываясь в швей. Они поспешили выйти. — Из-за ребенка в чреве вы говорите со мною так вольно? — продолжала Селла. — Даже Трине себе такого не позволяет. А она в чем-то похуже вас будет, — Марселла ткнула пальцем в плечо Кармель.       Вдруг Селла вытянулась.        — Кажется кто-то вернулся. Шаги на этаже…       Кармель тут же бросилась в коридор. Но это был всего лишь Велтен, его любовница и тот разведчик.        — Ты сегодня несколько нервная, — Велтен пригласил неожиданных гостей в кабинет.        — А чего бы мне быть спокойной? — Рина упала в широкое кресло.        — Я насчет Модьяра, — Леви сел напротив Ковацс.       Катарина громко добавила:        — Дай ему серебряные пули.        — Решили заявиться к нему домой? — недоумевал Велтен, не сводя взгляда с Леви.        — Да. Серебряные в целях самозащиты от вампиров. Обычные и так у меня есть, — пояснил Аккерман.        — А ты тут зачем? — Велтен выглянул Леви за плечо.        — На случай, если ты решишь отказать Леви в пулях. Тогда я буду тебя упрашивать. Хочешь на это посмотреть?!        — Я, конечно, такое не поддерживаю… Но тебе правда стоит успокоиться, — Велтен поднялся с места, позвонил в колокольчик. На звон прибежала служанка. — Отведите ее выпить чай с ромашкой, — повторил он для прислуги. — Леви, пойдемте.       Они прошли вглубь комнаты, завернули направо к дубовой двери. За ней было просторное помещение-архив, уставленное высокими шкафами. Пахло старыми книгами и чуть-чуть мятой. Леви вообще практически перестал чувствовать ее запах, где бы не находился.        — И что вы ей наговорили? — не понимал Велтен. — Испугали убийцей? — Ковацс достал гремящую связку ключей.        Дверца маленького сейфа открылась. Ковацс взял револьвер с деревянной рукоятью, украшенный золотыми тиснениями. Потом — шкатулку.        — Для серебряных пуль не подойдет обычное оружие, — продолжал Велтен. — И, пожалуйста, постарайтесь не попасть в меня моим же револьвером.       Леви не приметил ничего необычного: с виду простой богато украшенный револьвер. Такими аристократы стреляются на дуэлях.        — Здесь пули, — Велтен открыл шкатулку, доверху наполненную серебром. Пуль он не касался, хотя был в перчатках. — Можете взять столько, сколько вашей душе угодно. Хоть все.        — Я решил просто убить его, — пояснил Леви. — Раз он человек.        — О, я совершенно не против. Лучше всего цельтесь в сердце.