Часть 18.

      Девушка пригладила длинную пышную юбку и поспешила в столовую:        — У вас все готово? Скажите, готово или нет? — Цвия выглянула из дверного проема. Волосы, уложенные в высокую прическу, совершенно не двигались. И Цвия больше напоминала ожившую статую, чем человека.       Служанки суетливо раскладывали фарфоровые тарелки с золотой каймой, клали сверху белоснежную салфетку, приставляли бокалы и фужеры.        — Не беспокойтесь, мадам! Почти все! — отозвалась низкая полная горничная.       Модьяр хотела спросить у нее, готов ли печеный картофель для сына, но служанку утянули вглубь комнаты — нужны были свободные руки.       Цвие осталось лишь прерывисто и измученно выдохнуть. Сегодня ужасный, до тошноты противный день! Звон серебра и фарфора действует пагубно!        — Я так не могу, у меня уже голова раскалывается! — жаловалась она, крепко сжимая подвеску с ликом святой в руке. — Почему вы все не можете двигаться быстрее? — она завизжала, будто свинья на бойне, и кинулась прочь из столовой.       Хотя ни свиней, ни бойни Цвия никогда не видела. Семнадцать лет своей жизни она провела в родовом поместье под присмотром пятнадцати нянек и учителей, другие пять лет — под зорким надзором слуг мужа. Таким девушкам, как Цвия, на улице стелют два ковра, чтобы их туфли случайно не коснулись мокрой травы.       В гостиной начались разговоры. Гости уже пришли!       Цвия вцепилась пальцами в темные волосы и поспешила прочь из дома. Абсолютно каждая вещь раздражала: яркое солнце, острые углы крыши, слишком ровные ступени и скол на крыльце, ветер, поднявший ее колючую вязаную накидку.        — Фалко! Фалко, идем в дом! Фалко, несносный мальчишка! Не расстраивай маму! — она быстро спустилась со ступеней, споткнулась о подол платья и упала в кусты яркой сирени.       Фалко не думал выходить. Ему было все равно, расстроится ли его мама, будет ли она плакать по ночам или вдруг решит ударить кого-то. Он продолжит сидеть в тени и рассматривать воробья.       Фалко не мог сказать, что мама ему не нравится. Она была. Прекрасно, когда у тебя есть мать, которая помогает смягчить наказания отца, дает лишнюю сладость в обед, отгоняет действительно пугающих пчел.       Но были в ней и отталкивающие черты. Например, любовь к кружевным рукавам и воротникам: от них на коже оставались некрасивые красные следы. Мама с ужасным звуком расчесывала их до крови. Появлялись темные шрамы, которые она продолжала скрывать за тем же кружевом.       Или в дни воскресных праздников. Она клала в корзину лучшие сладости и несла их в церковь. Фалко не понимал, почему: бедняки не наедятся конфетами. Зачем бедняки вообще нужны? Переносят тяжелое, строят свои земляные горы. Почти, как муравьи.       Да, как эти муравьи, продолжающие ползать по воробью.       Цвия вскрикнула и одернула Фалко за руку, но он не выпустил кровоточащий труп из пальцев. Вдоль крошечной тушки висели наполовину ощипанные крылья, выпавшие кишки тянулись до пола, кровь капала на лаковые туфли и темные детские брючки.        — Святые! Фалко, брось, немедленно брось! Боже, да ведь останутся следы! Фалко, твой отец уже пришел, как ты покажешься ему? — продолжала Цвия, ударяя по запястью сына.       Фалко выпустил воробья из рук. Цвия стерла кровь с его ладоней подолом нижней юбки:        — Хватит делать так! Хватит!.. Знаешь, знаешь, если ты продолжишь обижать птиц, в один день они соберутся в большую стаю и выклюют твои глаза!        — Твоя Богиня накажет тебя раньше, — Фалко нахмурил тонкие брови.       Катарина полукругом обошла Фалко, в задумчивости сидящего на кресле. Кажется, ему что-то снилось… Он застыл с карандашом в руке, выпустил альбом из рук. Рина потянулась его поднять, но тут же осеклась и спрятала ладони за спину:        — Упало, — звонко сказала она.       Фалко дернулся после сна, потер виски и опустился к альбому:        — Да… Упал, Рина, упал — не упало. Мужской род, — Модьяр пролистал желтые страницы, зарисовка не была окончена. — Ты уже должна быть одета, почему еще не готова? — Фалко вдруг разозлился, Рина вжала голову в плечи. — Я же сказал, в семь часов! Ты опять забыла, что такое время?       Катарина зажмурилась. Фалко пригладил ее волосы:        — Извини, я понимаю, что тебе трудно. Я должен быть осмотрительнее. Вурдалаки, как легкая степень дебильности, да… Я сегодня сам не свой. Пойдем, я тебе помогу.       …Рина считала это утро хорошим: в меру холодным, с теплым ветром, неярким солнцем. Она боялась выглядывать из-под большой белой шляпки и лишь рассматривала узоры ее краев в тенях на асфальте. А еще рассматривала черные туфли, новенькие, лаковые. Недлинное белое платьице, шуршащее от каждого шага. Тисненые по подолу круги. Чулки, постоянно собирающиеся гармошкой на коленях. На мостовой тоже было интересно: под ногами ползали жуки, на редкие маленькие цветочки садились стрекозы и пчелы, иногда сияли монеты, некстати отражая в глаза колкий свет. Катарина заметила чей-то потерянный ботинок, упаковку от сладости, голубиное перо.       Она шла, вовсе не переживая за путь, потому что ее руку крепко держали. (Иногда Катарина поднимала взгляд на Фалко, но спустя столько лет все еще не может вспомнить его лица. Был ли он рад? Или недоволен? Обозлен? Или ему нравилось вести ее так, зная, что она никуда не сбежит?)       Каменная плитка сменилась мрамором. Глухо застучали каблучки. Наконец Катарина посмотрела вверх. Гигантские овальные двери были распахнуты, чтобы похвастать убранством церкви воскресного дня. Выше всего висели лики трех святых: Мария держала в руках цветы, Роза гроздь винограда, Сина — крошечного младенца со взрослым лицом. Сильно пахло жженными травами и эфирным маслом. Рина думала, что задохнется и упадет прямо здесь, под ноги Фалко. И очень этого не хотела.        — Доброго дня, пастор, — голос Фалко звучал приглушенно. Он поставил корзинку со сладостями для бедняков на стол.       Священник медленно кивнул:        — Пусть Богини освещают ваш путь, господин Модьяр.       Он был одет в длинную темную рясу, на груди блестело золотое ожерелье с изображениями святых.        — Моя племянница, — коротко представил Фалко, подтолкнув Рину в спину.       Она спешно поцеловала руку священнослужителя, не совсем понимая смысла этого действия. Целовать — это вообще странно, а целовать руки — вдвойне.        — Дитя, присоединись к остальным, — попросил священник, положив ладонь на ее плечо.       И Рина сделала несколько осторожных шагов в сторону. Фалко на нее не смотрел. Катарина облизнула губы и снова шагнула. Потом еще пару раз, не отрывая взгляда от Модьяра, ставшего в ее глазах не выше игрушечного солдатика.        — Не наступи! — раздался требовательный детский голос.       Катарина резко остановилась и поглядела на мальчика. Он сидел на полу в окружении других детей. Все были разных возрастов. И все пристально разглядывали Катарину.        — Ну и шляпа! — рассмеялся рыжий мальчишка, ударив по широким полям.       Катарина широко распахнула глаза, не успев поймать шляпку. Только Рина нагнулась, как шляпу уже взяла чья-то морщинистая рука.        — Дети, вам стоит помолиться Розе! Как вы относитесь к ближним? — тихо поругал другой священник.       Он был ниже ростом, почти лысым, имел практически круглое лицо. Его Рина запомнит на всю жизнь: маленькие голубые глаза в морщинах, узкие губы, большой нос с горбинкой…       Священник вернул девочке шляпу и попросил детей занять места. Рина испугалась вступить в перепалку за последний ряд и осталась сидеть впереди.        — Святой отец, вы почитаете нам про воскрешения? Про воскрешения! — попросил нетерпеливый ребенок.       Другие начали его поддерживать, размахивая руками и мотая ногами, не достающими до пола.        — Нет, нет, — священник осторожно сел стул и достал маленькую черную книжку. — Сегодня я расскажу вам о святой Катарине, сподвижнице Богини Розы, покровительнице семьи и детей.       Рина вытянулась и сказала высоким, но неуверенным голосом:       — Меня зовут Катарина!        — Это чудесно, дитя. А знаешь ли ты ту, в честь кого тебя назвали?       Рина помотала головой. И Священник продолжил рассказ:        — У Богини Сины было три ребенка: Святая Анна, Святой Александр и Святая Катарина. Когда Катарине исполнилось семнадцать лет, она получила ведение, будто бы ее первенец родится воплощением земного греха. Катарина рассказала об этом мужу, и тот посоветовал сохранить секрет от матери-богини.       Дети скучающе разглядывали воробьев, клюющих сухой хлеб на подоконнике. Рина же не двигалась, будто гипсовая статуя.        — Катарина родила первенца в грозовую ночь, укрывшись в храме Розы. Она возлагала надежду на то, что Богиня защитит ее, свою племянницу, и неустанно молилась ей. Вопреки устоям, Роза сама явилась к молящему для ответа. Она сказала, что сможет помочь Катарине…       Рина глубоко вдохнула, сжав ткань платья у колен.        — Не в моих силах изменить судьбу человека. Но я могу забрать душу этого дитя прежде, чем в нем зародится первый человеческий грех — эгоизм, — Богиня простерла руки вперед.       Окна храма сдерживали сильную бурю, яркие кленовые листы липли к стеклу, закрывая свет молний.        — Твой ребенок проживет три минуты, — Роза широко распахнула впалые глаза. — Не познав ни жестокости, ни греха, ни этого мира.       Катарина взмолилась:        — Но это мой долгожданный первенец!        — Если ты откажешься, ребенок проживет долгую жизнь, наполненную злостью ко всему человеческому. Везде, где ступит его нога, будет война. Что ты выберешь?       Катарина сложила руки у сердца и склонила голову в молитве.       — Она родила сына в ужасную бурю. Не успев рассмотреть светлого лица и дать мальчику имени, Катарина согласилась попрощаться с его душой, чтобы не обречь человечества на страдания. А бездыханное тело младенца принесла матери, покаявшись в большом обмане…       Священник поднялся с места, повернул руки ладонями вверх. Дети собрались в круг для чтения короткой молитвы. Рина не знала слов и стыдливо открывала рот, не издавая ни звука. История о Святой сидела внутри и медленно выцарапывала сердце. Несчастная Катарина… она практически сошла с верного пути.       Молитва оборвалась так быстро, что Рина осталась стоять с открытым ртом, пока другие дети спешно кланялись священнику и начинали новые игры.        — Тебе нездоровиться, Катарина? — обратился священник.       Рина подняла на него взгляд и ответила:        — Почему вы так думаете?        — Ты не произнесла молитвы и побледнела. Ты бываешь на солнце?        — Нет, никогда, — Катарина сжала в руках платье. — Мне от него больно.        — Несчастное дитя, — священник положил руку на сердце. — Ты молишься Богиням о выздоровлении перед сном? Каешься во грехах?        — Нет, никогда, — тихо повторила Катарина. — Я не помню молитв.        Священник взял Рину за руки и вложил в них темный том писания.        — Каждому ребенку надлежит прочитать его. Богини милосердны, они защищают нас от смерти вне стен и помогают в жизни. Для них не важно, кем ты являешься, сколько на твоей душе грехов, есть ли у тебя деньги или власть. Им важна лишь искренняя вера и любовь, которую они готовы возвратить в десятикратном объеме.       Катарина сжала том в руках, с надеждой вглядываясь в лицо священника:        — Богини будут защищать меня?        — Разумеется. К тому же, у тебя такое замечательное имя. Трижды читай молитву       Святой Катарине после пробуждения, чтобы она имела шанс помочь тебе, носящей ее имя.        — Фалко смеется над моим именем. Говорит, оно старомодное.        — Оно вечное, Катарина. Люби свое имя, как любишь своих родителей.       Катарина дрогнула — Фалко положил тяжелую руку на ее плечо:        — Нам пора идти. Надевай шляпу.       Рина осторожно поцеловала тыльную сторону ладони священника и с мольбой посмотрела в его глаза. Будто бы он мог что-то поменять. Будто мог сбросить руку Фалко и сохранить Рину здесь, как одну из мраморных статуй. Но это совершенно невозможно. Она не оставит Фалко, кончено нет… он так в ней нуждается. А она нуждается в нем.       Катарина вышла из церкви за руку с Модьяром.        — Я буду читать, — сказала она, смотря вперед, не боясь солнца и его лучей.        — Вампирам не нужно чтение, — заулыбался Фалко.        — Ты запрещаешь?        — Нет, я попробую тебя научить. В детстве мне удалось выдрессировать собаку ходить на задних лапах, ты знала?

«Несчастный ребенок вернулся домой»

      Громкий выстрел заставил Катарину вздрогнуть и прижаться к столу позади. Она не сводила взгляда с едва различимых человеческих очертаний.       На белой рубашке багровело алое пятно, похожее на закатное солнце. Такое же насыщенное, такое же круглое.       Фалко коснулся крови, залез пальцем в рану, расковыряв кожу. И достал маленькую пулю.        — Почти в сердце, — произнес он на выдохе. Кровь стекала под его рукав.       Катарина почувствовала себя такой пустой, что была готова упасть, будто кукла без ваты. С макушки до пальцев ног прокатился озноб.       Не дав Леви и секунды, она оттолкнулась от стола и бросилась из комнаты.       Аккерману пришлось бежать с ней — хватка Катарины была похожа на жесткие наручники. Если Леви остановится, выбьет себе руку.       Мимо проносились газеты, пустые рамки, фотографии. Он не успевал рассмотреть.       Катарина не спотыкалась на лестнице, на резком обороте повернула в гостиную и со всего размаха влетела в стену. Леви успел затормозить.        — Он стал вампиром, — прошипела Катарина, отслонив лицо от стены. Нос страшно искривился, из него шла кровь.       Медленный шаги на лестнице. Леви дернул Катарину за кофту, они резко сели на пол за широкий диван. Аккерман достал револьвер с серебряными пулями.        — «Всего четыре», — прищурился. — «и перезаряжать. Попасть нужно в сердце», — он прерывисто выдохнул и занял позицию.        Катарина стерла выступившие от резкой боли слезы и поспешила убрать записную книжку в нагрудный карман.        «Вурдалак…когда он успел?», — Рина тянула себя за волосы.       Ей казалось, что она сходит с ума: весь дом был наполнен отвратительным запахом вампирской крови. Рина уже не различала, кому она принадлежит, не могла даже понять, с какой стороны стоит Фалко.       А он не выходил из-за стены, как бы того не желал Леви. Вместо этого Модьяр заговорил:        — Я ничего не менял в твоей комнате.        Катарина резким движением вправила нос. Кровь уже не шла.        — Великодушно, — облизнула губы.       Снова слышать его голос оказалось таким обыденным. Она думала, что мир рухнет, стоит им встретиться взглядами. Что все те годы были чем-то особенным, абсолютно чудовищным и застрявшим внутри, будто рыбная кость. А теперь Рутцен сидит в гостиной с мертвецким спокойствием и слушает, как он осторожно убирал ее кровавые тряпки, раскиданные по полу. Что склеил рисунки, которые она разорвала в порыве ярости. А вчера даже заменил простынь и наволочки на ее кровати.       Все, как раньше. Незажженный камин, большой ковер, царапины в углу стены (неподвижно стоять — самое скучное наказание для ребенка). Ровный ряд книг на полке. Чучело оленя недалеко от выхода.       Леви думал о другом. Ему нужно убить чертового вампира. Если Катарина без тренировок, движимая одним страхом настолько сильная, то что ждать от Фалко? Придется что-то придумать.       Рутцен мельком взглянула на Леви. Что ж, раз они в западне…        — Почему ты стал вурдалаком?       Фалко рассмеялся:        — А ответишь ли ты на мой вопрос?        — Да, — уверенно произнесла Катарина.        — Наблюдения стало недостаточно. Помнишь, я подробнейшим образом описал процесс обращения в вурдалака? Некоторые детали открылись лишь после того, как я заразил себя. Иногда ученым приходится идти на риски.        — Например? — Рина резко обернулась.        — Инкубационный период проходит быстрее, если ты находишься на солнце. Это казалось мне безумным, ведь вурдалаки катастрофически не переносят его. Но каждый раз, когда сердцебиение учащалось и начиналась лихорадка, достаточно было открыть шторы. Симптомы спадали практически мгновенно. Первый подопытный тоже отреагировал подобным образом, правда, эксперименту всего два дня. Эти исследования нужно продолжать, но…       Настало время вопроса для нее.        — Катарина, — Фалко улыбнулся сам себе. — когда последний раз тебя посещали мысли о том, чтобы вернуться?       Рина широко распахнула глаза.        — Ну же. Чем дольше ты думаешь, тем страннее становится ситуация. Неужели прошлым летом? Или месяц назад? На неделе? Вчера?       Катарина зажала рот руками.       Леви нахмурился. Что толку она говорит с ним?! Он не собирается выходить. Провоцируй или нет… Нужен другой план. Может, выманить его иначе? Если у камина лежит огниво или спички…можно поджечь что-нибудь. Все живые существа боятся огня. Не сможет наброситься.        — Катарина, ты обещала ответить. Коммуникация — это обмен информацией, взаимодействие… Не разочаровывай меня окончательно.        — Каждый раз до молитвы, — Рина царапала пол ногтями. — Но это не важно. Я бы никогда этого не сделала.        — Ты знаешь, что мысли опасней действий? Это потаенное, нерассказанное. Исинная сущность. Но, я вижу, ты нашла себе друзей. Удивительное стремление к подражанию людской морали. Насколько трудно это было? Подстраиваться под других?       Катарина продолжала молчать и хмуриться, будто ребенок, которого отчитали за мелкий проступок.       Леви мельком посмотрел на нее. Если произнесет о огне вслух — Фалко услышит.        — Не труднее, чем рассказывать стихотворение.        — Но это раздражает, правда? Когда ты смотришь на всех и думаешь, до чего же они безмозглые… Лишь делают вид, что понимают, изумленно хлопают глазами, кивают. Но ничего не знают. На самом деле — ничего.        — Они не знают, потому что мы не даем им знать. Ты все еще не понял?       — Нет, Рина, они просто не хотят. Спроси у своего солдата. Он служил бок о бок с человеком, работающим в этом самом доме…       Леви на мгновение осекся, но сжал пистолет лишь крепче. Не нужно его слушать.        — Эрих стал моим главным разочарованием. Пропал такой ум… Все задатки для хорошей научной работы: идеальные конспекты, зачеты, прекрасные оценки на экзаменах. А главное — большая тяга к хирургии: швы выходили изумительно. Если бы не он, исследования регенерации не были бы такими полными.       Фалко разочарованно выдохнул.       Леви старался не думать о его словах, сосредоточившись на огниве, стоящем у камина.       Мысли сами лезли в голову. Бок о бок с маньяком. Ненормальным, полностью сумасшедшим человеком, который… пришивал вампирам отрубленные конечности и наблюдал, заживут ли они. К чему еще он был причастен?       Было противно до тошноты. Никакого оправдания — он мучал их ради своего удовольствия. Любопытства. Интереса.       А потом пытался искупить вину, вступив в разведку. Будто хотел особенную смерть.       Но нет. Судьба найдет тебя. Откинулся в подворотне, как вшивая псина.       Яркий огонь легко перекинулся на сухой хворост.       Катарина вскрикнула, увидев пламя. Сразу замотала головой, будто Леви собирался поджечь ее, спалить все от злости или разочарования. Спалить мир, которому она принадлежала. И все еще принадлежит.       Она тянула себя за косы и кусала губы до крови, но не двигалась.       Тревожный оранжевый цвет прилип к стенам и полу, окрасил жесткий мех рогатого чучела, заставил тени безумно плясать. Катарина почувствовала, как ее кожу закололо от темноты, укрывшей лицо.       Леви сделал шаг вперед.       И вместо монстра увидел обычного мужчину пятидесяти лет. Начинающего седеть, с морщинами у рта и глаз. Абсолютно пустых серых глаз, выражающих полное безразличие.        — Леви Аккерман, — рот Фалко искривлялся в подобии улыбки. — Вам совсем не везет с приятелями. Раз вы не испугались вампира, вероятно, на другой чаще весов было что-то похуже, да? Полное одиночество? Вы боялись признать, что разочаровались в таком важном деле, как выход за стены? Нашли не то, о чем грезили в юности, а потеряли намного больше? И с рвением подростка пытались восполнить утраченное, — Фалко облизал сухие губы. — Я прав?       Рука Леви дрогнула.       Катарина зарычала, как дикий зверь, и выкрикнула:        — Даже не думай!       Всего секунда. Леви успел лишь вытянуть руку…       Фалко достал нож и с большой силой бросил его в сторону Катарины. Лезвие за мгновение пролетело пять метров и полностью вошло в лоб, заставив Рину рухнуть на пол.        — Дети молчат, когда взрослые разговаривают! — грозно выкрикнул Фалко.       Яркая кровь растекалась под ее телом, впитывалась в кудрявые волосы, в одежду, в ковер.       Леви почти не отдавал себе отчет — выстрелы произошли сами собой. Первый, второй — серебро прошло голову Фалко насквозь два раза. Уже на полу его настигли две другие пули.       Аккерман быстро спрятал пустой револьвер в кобуру и упал на колени около Катарины. Как вообще можно метнуть нож…так?! Что он пролетит несколько метров пробьет череп. Как можно метнуть его так быстро? Как Леви мог ничего не сделать?       Раздался хрипящий голос. Тело Рины начало ужасно содрогаться, она извивалась, изгибала спину так, что Леви боялся — сломает себе позвоночник. Борясь с судорогами, Катарина трясущейся рукой выдернула нож, словно занозу из пальца. И медленно привстала. Кровь продолжала течь по лицу, заливалась в глаза, струями бежала по щекам и попадала в открытый рот. Катарина резко выдохнула и закричала в сторону Фалко. Говорить она не могла, звуки выходили глухими, больше похожими на мычание душевнобольного.       Катарина продолжала тяжело дышать и сжимала кофту у сердца. Ужасная боль сковала тело, а сходила столь медленно, что перед глазами не переставало плыть.       Она с трудом видела Леви, а «факел» в его руке казался непропорционально большим, огонь не дрожал — был единой сферой.        — Ты слышишь меня? Все нормально? — спросил Леви, удивляясь сам себе. Нормально! Она достала нож из головы! Куски мозга, похожие на фарш, все еще валялись на полу и вылезали из дыры в голове вместе с потоком крови.       Катарина сильно тряслась, даже ее голова подрагивала, будто вместо шеи стояла пружина. Взгляд был расфокусирован, она смотрела куда-то за Леви, но тянула в его сторону руку с коряво расставленными пальцами. Тянула и мычала.       Она выглядела, будто восставший мертвец, а Аккерман ничем не мог помочь. Что ж, с двух пуль сердце Фалко точно было задето, а значит им нужно скорее выбираться.       Придется ее нести? Стоит обмотать чем-то голову?       Рина хрипела, «говорила», продолжала вытягивать неестественно изогнутые пальцы к его поясу.       Аккерман перевел взгляд вниз. Кобура с незаряженным револьвером.       Сука.       Леви резко обернулся. А дальше — темнота.