Часть 2

Она задыхалась. Паника накрывала все её существо. Хоть тело было из мельчайших частиц космического мусора, оно горело, когда металл обволакивал его повсюду. «Они даже не поймут, что я погибла здесь, пока не пройдет слишком много времени. И меня уже никто не спасет». Ртуть уже начинала растворять непрочно держащиеся частицы. На тело давило неимоверное количество густой субстанции. Руки обжигало огнем. «Какой же муд*к, ты, гребанная Киноварь! Как же я попалась… Так бездарно!» Она захлёбывается собственным стеклом, перетертым в мелкую крошку. Тело не слушается, глаза закатываются, а рот раскрывается как у рыбы, выброшенной на берег. «Я должна выбраться. Просто обязана. Я не могу умереть, только не в этот раз! Не сейчас! Думай!» Тело бьётся в конвульсии. «Думай!» Тут её брови дергаются в изломанном мучительном выражении. «Успокойся! Думай о расчетах!» Она считает комплексное число. И когда её голова оказывается полностью погребена под густой массой металла, она заканчивает. Это — последний результат. Ответ: бесконечность. День 15. Месяц 5. ХХ. — Состояние стабильно. Объект в трансе. Мелинда вне себя от стресса: она ходит около входа как сторожевая собака с того самого момента, как устала мозолить себе глаза об неподвижную Гипну. Она судорожно бормочет заученные стихи, молитвы. Все, что имеет рифму. Через час она пробует читать мантру. Через два — латинские названия всех тазовых костей. Она старается успокоиться. Но выходит плохо. — Почему так долго, это нормально? — нервно спрашивает она у Л-56. Агент пожимает плечами. — Не знаю, никто ещё так далеко не заходил. Но, — безразлично добавила она, — мозг этого бедняги так переворошили, что там трудно что-либо найти. Только сознание осталось. Самое опасное. Л-68 тяжело вздыхает. Потом делает глубокий вдох, затем долгий выдох. Начинает рисовать подвздошную кость у себя в голове. Медики копошатся у себя в наблюдательном пункте, строя графики и доказывая друг другу, что отсутствие мозговой активности — признак саморазрушения обоих объектов. Доктор Салливан — заведующий Советом ученых, подтянутый, со строгими чертами лица, с высеченными, как монолит, скулами, сосредоточенно всматривался в «Гипноз-41». Под губой у него виднелся бледный, как ниточка, маленький шрам, который слабо дёргался от нервного возбуждения. — Доложить о состоянии объекта, — его голос был спокойным, но все же чувствовалась некая напряжённость. Голосовой помощник «Крим»* отрапортовал. Состояние стабильно. «Странно», — задумчиво потер подбородок Салливан. — «Гипноз уже должна была быть либо мертва, либо выйти из контакта». Пока он размышлял, то краем глаза уловил возмущенные голоса учёных, сидящих слева от него. В тот момент, когда он всем корпусом развернулся к ним, всё разом стихло. — В чем дело? — резко спросил он. Тут же к нему подошёл человек из неврологического отдела: — Мистер Салливан, мы обсудили некоторые аспекты этой работы и, — он сделал дрожащий вздох. — Как вы думаете, стоит ли… прервать эксперимент? — Прервать эксперимент? — стальным голосом переспросил учёный. Мистер Гасм, врач-исследователь, под чьим руководством разрабатывалась сыворотка для исследования «Гипноза», встал и, выпрямившись во весь свой немалый рост, произнес: — В эту разработку было вложено немало средств, господа. Прошу вас сохранять спокойствие, такие случаи — не редкость. Все риски и их последствия учтены. — Но что же нам делать, если… — Все риски. Учтены, — внушительно припечатал Гасм. — Но мы вычислили возможность разрушения нейронов в ближайшие часы, если их контакт не разорвать, то вся полученная Гипнозом-41 информация будет утеряна! — тощий врач-анестезиолог оживлённо зажестикулировал. — Как вы можете гарантировать… — А как вы можете гарантировать, что информация вообще получена? Если мы прервем эксперимент сейчас, то не получим ни объекта, ни результатов! Вы будете за это отвечать? Салливан усмехнулся: всё-таки верным решением было переманить Гасма на свою сторону. Этот человек упрам как бык: уже убедившись в чем-либо, он будет отстаивать это до конца. И это было ему на руку. — Господа, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я понимаю ваше волнение, вашу заботу о нашем эксперименте, — он приторно-ласково улыбался, но от этого волосы на затылке дыбились. — Но не путайте эти чувства с сомнениями, ведь если кто-то из вас сомневается, — он угрожающе посмотрел на аудиторию. — У нас всегда есть место, куда вас пристроить, и где вы не будете испытывать ни грамма переживаний. Во рту у многих стало кисло, дрожь прокатилась по залу. Все стихло. Ведь все знали: если профессор Салливан угрожает — ничем хорошим это не закончится. Ни для кого.

***

Резкий вдох. Дрожащий выдох. «Я… ещё жива?» Она открыла глаза. Было темно. И не холодно, как в ее комнате с температурой ровно плюс девятнадцать. Но и не тепло. Было… никак? На горизонте солнце не слепило, звёзд — тоже не было. И горизонта… не было. Жуткая дрожь прокатилась по спине Гипны, и она не смогла найти опору. Это была… пустота? «Как я сюда попала? Где я?» Ноги барахтались в кромешной тьме, переворачиваясь и теряя возможность ориентироваться. «Что это такое?!» Не было ничего. Не за что зацепиться. Дышать снова стало трудно. «Так, мы выбрались из ловушки Киновари, соберись. Это — не конец, если я ещё могу думать». Она перестала дёргаться и застыла в невесомости. «Размышляй конструктивно». Вдох-выдох. Для начала, как я здесь оказалась? Я помню, что меня душил защитный механизм. Я почти исчезла. А ещё я считала комплексное число и… Я закончила расчет фрактала. Я это сделала. Ответ… Какой же был ответ? Результат из корня был… точно таким же, как и мои первые вычисления! Линия замкнулась. Точно. Ответ был бесконечностью. Но что это дало? Это… совпадение или ключ? Код от сознания Киноварь? Но почему здесь так пусто? Это была ловушка? Учёных заманили сюда из-за пустого банка данных, чтобы гробить все больше образцов? Это саботаж? Пожалуй, да. Потому что я не знаю, как отсюда выбраться. Но я выберусь. Или я не чёртов Гипноз-41.

***

Душ был обжигающим. Но Мелинда жаждет боли, чтобы очнуться. Она стоит под потоком, наклонив голову, чтобы осталась возможность дышать. Резко закашливается от брызг, стекших в горло. Выключает воду. Зеркало запотело, на стенках скапливаются капельки конденсата. Волосы у нее прилипали к телу, разбегаясь, словно змеи, а с шеи струился целый ручей намокшего загривка. Пар явно ощущается, когда она открывает дверцу кабинки: без него холодно. Она подходит к столику из черного камня. Все чаще её посещает мысль, что его прислали сюда, чтобы живущие здесь не сошли с ума. Хоть что-то из земли. С поверхности. Куда им в ближайшее время не вернуться. Она зачесывает непослушные висящие волосы пятерней. Наносит бальзам, чтобы утром не просыпаться с копной волос, вяло чистит зубы, завернувшись в полотенце и валится в постель. Ее колотит дрожь. Да так, что зубы стучат друг об друга. Желудок страшно сжимается, а во рту скапливается жидкая слюна. Ее начинает тошнить, Мелинда бежит в ванную. Сегодня она узнала, что все образцы ранее так или иначе были обречены на провал. Она узнала, что Гипна с самого начала была их единственной надеждой — их гены, её и этого заключённого, были идентичны. Другими словами, они заставили родных калечить друг друга. И Гипну это не волновало, а лишь злило. Мелинде кажется, что она балансирует на грани срыва, раз человечность на этой базе сравнивается с мусором, то выжить здесь для нее равносильно обезличиванию. Это мерзко и невыносимо. Сколько ещё раз она пожалеет, что записалась сюда на службу?

***

Мистер Салливан закуривал сигару, пуская жирные клубы дыма, когда вошёл доктор Гасм со встревоженным выражением лица, пыхтя и утирая пот платком. — Что случилось, друг мой? — елейным голосом спросил Салливан. — На вас лица нет. Он по-змеиному обнажил зубы, и его глаза сложились в узкие щелочки. Стряхнув пепел, он заинтересованно повернулся. к своему собеседнику. — Герхард, этот эксперимент и правда затянулся. Нужно принимать какие-то меры. — он взволнованно уселся, и, все ещё ерзая, вытер блестящий, гладко выбритый лоб. — Иначе мы и правда все потеряем. В том числе доверие наших клиентов. Под пыхтение уставшего Гасма, Салливан рассудительно вздохнул, и поджал нижнюю губу. — Дорогой Вильгельм, буду с вами откровенен, — учёный откинулся на спинку стула, выпуская облачко пара. — Мне порядком надоела вся эта суета с объектом «Киноварь». Я лишь жажду вырвать кусок знаний из его головы, заслуженно принадлежащий мне. И, к моей чести будет сказано, я делаю всё возможное. — Я поддерживаю вас, вы достаточно потрудились и потратили для этого и сил, и денег, но… — глаза его неуверенно застыли. — Я все же предлагаю остановить их. Иначе сознание «Гипноз-41» рассеется. — А можете ли вы с точностью утверждать, что, разорвав контакт, мы вернём сознание «Гипноза»? Тот тяжело вздохнул и покачал головой. — У нас нет выбора. Мы должны попытаться. Или девчонка умрет, и его знания вместе с ней. Губы Салливана тронула сиплая усмешка. — Ну так пусть горит в аду. — прикрыл он глаза, затягиваясь.– Нам от этого только лучше. Гасм нервно раскрыл карманные часы с гравированными в кельтском стиле бочка́ми. — Будете сигару? — ученый беззаботно приподнял уголки губ, достал пачку и откинул крышечку. — Они с шоколадом.

***

От конструктивности не осталось ничего. Я все перепробовала. И уже готова ругаться на него последними словами. Я впервые бессильна. Хотя нет… И в тот раз тоже была. В тот раз, когда Киноварь оставил меня умирать на острове, напичканную наркотиками. Когда я не могла даже встать, а он просто ушел. Почему? Я никогда не терзала себя этими мыслями. Для таких поступков нет оправданий. Он последний… говнюк. Да, пожалуй, подберу более цензурное слово, но… я все же хотела бы узнать, почему. И… Я не знаю, кто он мне. Не знаю, как можно бросить человека, который тебе больше чем знакомый. А он явно был таким. Но я забыла почти все. Я сама просила медиков стереть мне память частично, убирая моменты, которые могли повредить моей психике. Я помню, как сидела на кушетке в операционной, и женщина в белом халате говорила мне что-то. А ещё там было темно. И маятник качался. Его стрелки до сих пор стучат в моей голове. Это правильно. Стук — это ритм. Ритм — призыв к действию. Действие — исполнение приказа. Все взаимосвязанно. Все гармонично. Сердце заходится в бешеном ритме, хоть его и нет в этой форме, будто противится чему-то. Но все в порядке. И ничего не изменится. День 18. Месяц 5. ХХ. Я забываю вести дневник. От стресса я давно уже потеряла счёт дней. Не сплю вторые сутки. Я вся извелась: Гипна не просыпается уже 35 часов. Думаю взять снотворное. Я не знаю, зачем я терзаю себя, ведь она мне никто. Но мне больно, потому что я надеялась, что этот ребенок сможет стать счастливым. В конце концов я пыталась. Но не знала о всей тяжести экспериментов. Хотя чего можно ждать, когда устраиваешься на сомнительную станцию за неприлично большую сумму денег, да, Мелинда? Сбежать — это так по-твоему. Бросить все, узнав о смерти своего брата, сломя голову броситься в омут проклятого жуткого мира, этого ты хотела? Этого?! Мои руки дрожат. И я не знаю уже: это заболевание или временное перенапряжение. В голове муть, спутанные мысли обвивают мое сознание. И я держусь, лишь чтобы не упасть в обморок.

***

— Я думаю, Салливан, пора. — Вильгельм скрестил руки на мощной груди, глядя вниз на застывшие, словно восковые, фигуры. Герхард облизнул сухие ярко-розовые** губы, и кивнул. — Приступайте, — с лёгкой усмешкой он уступил место у мостика. Доктор Гасм подошёл к громкоговорителю и проверил связь. Потом выпрямился во весь рост и, воззрев на небольшую группу медработников, произнес: — Подготовить «Гипноз-41» к разрыву связи.

***

Я начинаю понимать. Как только вспоминаю что-то из своего прошлого — оно пятнами вырисовывается в темноте. Гулкое, словно под толщей стекла, но более-менее ясное. Это место очень странное. Как проектор, на котором видно все, что человек когда-либо переживал. Но я все ещё не понимаю, как мне отсюда выбраться. И я слышу знакомые голоса. Будто люди по другую сторону стекла хотят меня предупредить. Они кричат лишь одно. «Беги».

***

Лицо у нее гипсовое. Бледное. Несколько прядок свисают на лоб, брови белесые, едва различимые, сдвинуты. Белая медицинская пижама застыла в неизменных складках. Она напряжена и спокойна одновременно. Я смотрю на этих двоих неотрывно. Мужчина, склонив голову, остаётся в обмороке все это время. Он такой же скуластый, как Гипна, у него те же потрескавшиеся губы, те же длинные пальцы. Я теряюсь в догадках, кто она ему. Меня пробуждает огласка доктора Гасма, он объявляет, что эксперимент официально заканчивается, оповещает о подготовке к процедуре. Я лишь надеюсь, что с ней все будет в порядке после принудительного выхода из транса. Медики говорят, что знаю свое дело. Я собираю крохи веры.

***

Я не хочу бежать. Мне не нужно скрываться от того, что я уже знаю. Но противное чувство скребёт подкорку головы: Ничего ты не знаешь. Я… я сама попросила их удалить все лишнее из моей головы. Я сделала это добровольно! Кто тебе это сказал? Я это помню. А можно ли верить тому, что ты помнишь? Эти люди не вредят своим сотрудникам. А разве ты сотрудник? Да. Разве? — отдается эхом в ушах. «Хватит». — цежу это сквозь стиснутые зубы. В чем ты можешь быть уверена? «Хватит!» — я кричу на воздух, но ощущение, будто разрываюсь на части. Ты можешь гарантировать, что они не убьют тебя? Что не станут принуждать? Использовать? Можешь? Я хочу выть от отчаяния — этот голос никак не заткнуть, но… самое отвратительное в нем то, что я начинаю слушать. Против воли.

***

— Отстыковка начинается, — оповещает инструктор. Я беру шприц, наполненный жидкостью из ампулы с раствором психоподавляющего, подаю врачу. Щелчком он встряхивает наполнитель и точно вводит Гипне в вену. Затем он надевает ей браслет, оснащенный нейрорегуляторами и вводит команду. Проходит минута. Другая. Гипна не двигается. Я начинаю дрожать, потому что не хочу верить, что больше не увижу этого ребенка. Она вернётся. Обязательно вернётся! Она должна! Она — сильная девочка. Я подхожу ближе. Гипна, вернись, слышишь? Вернись! Пожалуйста, вернись! Я не хочу и тебя терять! «Гипна!» — я почти кричу это. И в этот момент она открывает глаза.

***

Внезапно что-то меняется. Я не понимаю, что происходит! Меня будто крошат в пыль: ноги отнимаются, а меня будто вытягивает из этого пространства. Но эта черная дыра сознания сильнее, поэтому часть меня медленно вырывается частичка за частичкой. Мне просто адски больно. Голова плывет, прозрачные белки глаз будто съезжают на стеклянный зрачок. Я ничего не вижу, и я не знаю, когда это закончится! Я больше не могу терпеть! Прошу! Помогите! Хоть кто-нибудь! Я умираю! Пожалуйста! Пожалуйста…

***

— Процедура завершена, доктор. — Гасм подошёл к окну, сощурился, смотря на хрупкое тельце, и фыркнул. — Отправить объект на реабилитацию. — небрежно махнул рукой Салливан и задумчиво потянулся за сигарой, пахнущей шоколадом. Больше в его мире не существовало угрозы.