Часть 3

Меня будто накрыло куполом. В тот момент, когда я изо всех сил пыталась выкарабкаться, молила о помощи, когда ужасная тянущая мощь разрывала меня на части, что-то действительно пришло. Оно разрезало связь между мной и моей болью. Сейчас же я задавалась вопросом: что это было? Ко всему прочему, я заметила, что мои частицы стали разреженней обычного. Особенно икры ног, ну, или то место, где они должны были находится. Но все же остался вопрос: почему возвращаться было так больно? И почему я… чувствую, будто стены между барьерами стали тоньше? Кажется, они опять кричат мне «беги», но я вижу что-то еще, что-то… знакомое.

***

— Боже мой, Доусон, оставьте эти сентиментальности, — доктор раздражённо затушил сигару, размазывая остатки пепла по стеклянной чашечке. — Вы не у мамочки под юбкой, в конце-концов! Молодой человек скривился: видимо его уже начало доставать такое прямое оскорбление, а ведь Салливан делает это уже далеко не в пятый раз. — Вы хоть понимаете, что в нашей работе гуманность — одно из важнейших правил? Вы понимаете, что будет, если это обнародовать? Даже если это буду не я, найдутся другие! — И кто же эти другие? — осклабился Герхард. — Ваши дружки? О, про них мы уже очень давно знаем, дорогой мой. Ничего не выходит из этой станции без нашего ведома, поверьте, — он улыбнулся своей змеиной улыбкой: даже кончики клыков, казалось, были заостренными, как у хищников. — Впрочем, вашими усилиями мы узнали намного больше о недовольных нашей работой, нежели по добровольным опросам. Мы очень благодарны вам за содействие, Доусон, хоть и невольное. Учёный с наслаждением наблюдал, как медленно вытягивается лицо молодого человека, бледнея с каждой секундой все больше и больше. Губы Салливана же растягивались в презрительном оскале. — Ах да, — протянул он, — и отключите запись диктофона, иначе кто знает, что с вами может приключиться следующим утром? К концу разговора лицо молодого доктора было похоже на листок печатной бумаги высшего качества: плоское и белое; дышал он прерывисто, будто боялся разорвать легкие, на лбу проступили капельки холодного пота. И когда Герхард, наконец, вышел из кабинета, Доусон был ни жив ни мертв. «Как я мог быть таким невнимательным?» — корил он себя, расстёгивая дрожащими пальцами верхнюю пуговицу рубашки. Дышать стало нечем, а ингалятор, как назло, он забыл в своем отсеке. «Только бы не новый приступ», — он медленно поднялся на ноги и подошел к двери, которая была оснащена светочувствительными датчиками, но… Она оставалась закрыта. — Нет, — он с силой нажал на кнопку ручного управления, но дверь не поддавалась. — Нет! Он в панике застучал кулакам по железной поверхности, пока в голове шумела кровь. Гул нарастал с каждым мгновением, вдохи становилось делать все сложнее, сознание терялось, и в конце-концов у него не осталось сил. Доусон рухнул на пол. Слабые хрипы, которые он издавал, были похожи на скрежет мехов или труб, поэтому никто бы не услышал его. Он цеплялся за горло так, будто хотел стянуть с себя накинутую удавку. — Нет… Герхард… Салливан… Нет…

***

Это отвратительно. Вообще все, не только ее безучастный взгляд. Эти холодные стены, пустые души медработников, белые халаты, болячки на телах подопытных, запах лекарств и шум машин. От всего этого веет смертью. Я уже не пишу дневник, не хочу. Сил у меня больше нет, потому что я трачу их на то, чтобы разлепить веки и зашнуровать ботинки. Я не могу поверить, что потеряла ещё одного человека. И я не верю, что медики говорят правду. Она не выйдет из состояния овоща. Уже видела такое, знаю, чем это заканчивается. Но, похоже, в этот раз одной смертью это не ограничится. Каждый день — будто размазанное по плоской тарелке пюре — невнятный и долгий. Вечером я почти ничего не замечаю, ничего не слышу, ни на кого не обращаю внимания. Только плетусь в свое крыло. Но в этот раз я слышу: что-то странное возится за дверью. И я молюсь всем богам, чтобы это не был очередной мутант, выведенный учёными для специальных целей. Потому что тогда, когда я открою эту комнату, возможно выпущу в этот мир Абаддона.

***

Эти люди… они все меня знают. Они защищают меня. Окружают меня. Я прикладываю руку к проявляющейся стене, пальцы чувствуют ответное прикосновение, и происходит нечто… неожиданное. Грань истончается, частицы обвивают меня, вихрем вылетая из дыр, сочащихся чем-то воздушным, лёгким, издающим пение, словно мелодия, сыгранная на бокалах, словно расползающееся тепло, согревающее и мягкое. Оплетающее. Стена растворяется. Постепенно отверстия расширяются и расползаются тончайшими нитями по пространству, окружающему меня. Они становятся ужасно знакомыми: все эти узоры я где-то видела или… рассчитывала? Нити складываются в размытые картины, в чем-то схожие с фракталами, такими же идеально подходящими для ее памяти, как кусочки пазла или вычисления. Я касаюсь их лишь кончиками пальцев, но вдруг пол подо мной рушится, и, пытаясь удержать равновесие, я окунаюсь с головой в окружающий меня сплетённый мир.

***

— Ты же планируешь когда-нибудь лечь спать? — Вика подперла рукой подбородок, глядя на увлеченного отца, который перебирал свои пробирки. — Вообще-то да, — он поправил очки, вглядываясь в результат своего опыта. И замолчал. — Эй, пап, — она убрала руку и бухнулась подбородком в стопку бухгалтерских отчётов. — Па-ап, — протянула девочка скучающим тоном. — Хм, да? — ее отец даже не посмотрел в ее сторону. Она сдула белесую прядку со лба и сонно зевнула. Доктор Нероу часто так зависал, когда долго над чем-то работал, или когда не мог найти решение, поэтому для Вики не было чем-то новым пойти в сторону спальных комнат в одиночку. Девочка в последний раз грустно вздохнула: — Доброй ночи, пап. Я спать. Он кивнул ей напоследок. На улице была поздняя осень, темнота нависала над городом, как выгнувшаяся дугой кошка. Лампочки ночного города складывались в узорчатую гирлянду, распространяясь на многие мили вокруг. Ей нравилось за ними наблюдать — светящиеся огоньки танцевали, то появляясь, то исчезая. Ее комната была увешана красивыми безделушками, которые не представляли почти никакой ценности, но она ими очень сильно дорожила: то тут, то там с потолка свисали яркие подвески люстр, мягкие игрушки, напоминающие птиц, оригами на длинных лесках и много-много блесток. Вика очень любила все сияющее, все «прикольное» и все «если там есть блёстки». Не очень странно для девочки ее возраста, верно? Ей было всего двенадцать. — Двенадцатый результат. — шепот доктора прорезал густую тишину. — Опыт завершен. Вывод… Пробирка наполнилась густой пеной, шипя и слегка брызгаясь всколыхнувшимся осадком. — Удовлетворительный. — выдохнул профессор устало потирая переносицу. Сколько бессонных ночей провел он, возясь с добавками, составляя лучшую сыворотку. Все — для его задумки, прорыва для всего человечества: искусственно введённой способности к эмпатии. — Уже закончили? — охранница Уиллис заинтересованно наклонила голову к капсуле. — Пожалуй, да, — задумчиво протянул профессор. — Мегги, посиди с Викой, пока я проверю здесь кое-что, ладно? — С вас две порции мороженного, сэр, — игриво подмигнула она ему. Доктор покачал головой и усмехнулся: Мег была самым озорным членом их научного центра. Но это ни в коем случае не значило, что она безответственная. Даже больше: пару-тройку лет назад он нашел бы ее очаровательной и исполнительной, может, попробовал бы подкатить, кто знает. А сейчас он старый пень в штанах, в свои-то тридцать один! Работа его явно портит. Впрочем, это и работой-то не было — это была его мечта, затаенная, стремительная и самая заветная. Мечта, что все люди начнут понимать друг друга. — Вика! Ну ложись уже на кровать! — охранница схватила хохочущую девочку поперек живота и повалилась вместе с ней на матрас, громко смеясь. — Хватит! Щекотно! — Вика хлестала ее белесым прядями по лицу, неистово вырываясь. — Мегги! — Ладно-ладно, отпускаю, — ухмыльнулась она, напоследок ущипнув ее за бочок. — Ты такая вредная! — притворно надулась девочка. — А твой отец обещал мне две порции мороженного, если ты ляжешь спать сию же минуту! Белесые бровки задумчиво нахмурились: — С логической точки зрения это невозможно, потому что он не мог предугадать… — Да-да, хватит опять нести эту душную фигню с доказательствами, Вика. Навар делим 50 на 50, согласна? — 60/40 в мою пользу. «Ну разумеется, кода бывало иначе?» — Тц, всегда забываю, какая ты проныра. — Мегги недовольно вздохнула. — А то… Ну так что, по рукам? — Вика протянула руку. — По рукам. — она крепко пожала ее ладошку, а после выключила свет со словами: «Спи. Пусть мороженое тебе только снится» и, под возмущенное восклицание вышла из комнаты. Она сильно к ней привязалась, хоть Вика не была ее дочерью. Они были скорее как сестры: их дурачества и визги иногда бросали проходящий мимо персонал в ступор. Мег росла без семьи. Ей всегда было одиноко, и поэтому шутки — то единственное за что ее могли полюбить — она рассказывала повсеместно, становясь «душой компании», «главным заводилой» и «всеобщим любимцем». Она не хотела быть одна, поэтому часто пренебрегала собственными чувствами в угоду общению. Но Вика приняла ее совсем не за это. Эта маленькая девочка любила ее шутки, да, но ей больше нравилось, когда Мег улыбалась. Просто и искренне. Не из-за чего-то смешного, а потому что ей хорошо. И потому что она счастлива. Вика странным образом будто знала, чего она хочет, как будто чувствовала, что искреннее понимание — это все, чего она желает. И становилось так легко на душе от того, что кто-то знает, поддерживает и чувствует вместе с тобой. Живёт вместе с тобой.

***

Мне не по себе. Это не моя жизнь. Даже если эта девчонка так на меня похожа. Она — не я! Не такая жалкая и беспомощная, просто-напросто бесполезная! Но, черт возьми, она так… счастлива? И ее любят… просто так. Но почему же… Почему «Киноварь»? Он… ее отец? Да как у него хватит наглости убить свою дочь? Как хватит бессердечности оставить ее одну, предать и искалечить? В этот раз я не остановлюсь. Хоть я забыла все, но я вспомню. И найду за что ему отомстить.

***

Медперсонал работал как часы. Подойти к стойке регистрации, взять бланк, заполнить, пройти в кабинет, сдать анализ крови, выйти, пройти по коридору налево, взять результат, донести до кабинета профессора Нерроу. «Тик-так, тик-так», — Вика любила повторять это, пока шла от врача до врача. Она знала их с детства, потому что здесь его и провела. Весь персонал был ее семьёй. Такой разномастной: от дедушек до старших сестер, со всеми строгими дядями и тетями, к которым она также находила свой подход. — Доброе утро, — пропела она, заходя к доктору по имени Стен — он был преклонного возраста, был добродушным, и вообще напоминал Санта Клауса со своей пышной седой бородой. — Доброе, Вика, присаживайся, — в уголках его глаз появились морщинки, он умиленно посмотрел на неё, а после уткнулся в бумаги. — Как твои дела? Что-нибудь болит? — Не-а, — девочка запрыгнула на кушетку, где с удовольствием болтала ногой. — А вы, дядя Стен? — Ох, для моего возраста будет сюрпризом, если что-то болеть перестанет, — усмехнулся он в бороду. — Ну-ка, давай измерим твой пульс, а потом ты встанешь на весы, идёт? — О’кей, — она подняла пальцы колечком. Процедура завершилась быстро, впрочем как триста двадцать два раза до этого. Старичок похлопал ее по плечу и пожелал ей приятного дня. — Рада была вас видеть, дядя Стэн, доброго вам дня, — Вика весело выпорхнула из кабинета, на ходу сбавляя темп: ее ждала строгая медсестра Ридли. Она брала кровь. Вообще, она всегда делала все быстро и безболезненно, но все равно ее лицо как-то смущало — слишком строгое и нахмуренное. А ещё голос как у волкодава. Страшная женщина. Но и здесь все прошло гладко. Она должна была спуститься по лестнице в кабинет отца. Вообще, ее дар очень часто ей помогал. Эмпатия — очень красивый способ узнать желания человека, ведь ты не подсматриваешь — ты чувствуешь. Ей нравилось помогать людям. Быть доброй. А ещё, конечно… Внезапно ее взяли за плечо. Она подняла голову: над ней было татуированное лицо незнакомца, и, хоть он и улыбался, как будто скалился, в глазах его не было ни капли веселья. Странно, она его никогда не видела. — Меня прислал твой отец. Пошли. — он слегка подтолкнул ее на следующую ступень, но Вика застопорилась. Мой отец? Фактически невозможно. С 9 до 10:30 он занят отбором образцов. Спокойно. Повернись и… — Хорошо, идите первым, я не знаю, где он. Незнакомец ухмыльнулся. И перешагнул через ступень вниз, приглашая следовать за ним. Вот оно! Все его люди осведомлены, что я отлично знаю, где он проводит каждую минуту. Значит этот человек самозванец. Вика степенно следовала за ним весь следующий пролет, но как только он спустился чуть ниже, чем на две ступени, она резко развернулась и бросилась бежать наверх. Она рассчитывала лишь на то, что громила быстрее выдохнется из-за другой весовой категории, а также рассчитывала, что хоть кто-нибудь услышит ее душераздирающие вопли, как шум преследователя. На ее крик, как только она влетела на третий этаж, шарахнулись медсестры, но заметив громилу, попятились назад и нажали кнопку вызова охраны. Кто-то взялся за инструменты. Преследователь медлил. Вика бежала, пока лёгкие не стали горячими и колючими. Она увидела знакомое черное пятно с желтым бейджиком и радостно замахала ей рукой, чуть не задыхаясь. Мег встревоженно примчалась к ней после вызова охраны, с небольшой группой. Так как девочка была в порядке, остальных перенаправили на подмогу остальному отряду. На задержание нарушителя. — Как ты? — Мегги наклонилась к ней, обнимая. — Все в порядке, я убежала от него до того, как он что-то заподозрил. — Умница, — потрепал та ее по щечке. — Пойдем, нужно отсидеться где-нибудь в кабинете. Они топали подошвой по гладкому линолеуму, залитому лаком, смеялись слишком громко из-за выброса адреналина и плечи их попеременно дергались. В животе было кисло. — Знаешь, у меня предчувствие какое-то, что что-то произошло. Что-то странное. — она пытается унять сердцебиение. — Ты переволновалась, Вика, все уже хорошо, сейчас все пройдет. — Не знаю, это… страшно. Мне страшно, Мег. Обещай, что все будет хорошо, ладно? Скажи! — Да, все будет хорошо, — сказала она, открывая дверь в кабинет. В кабинете сидел человек. С яркими змеиными глазами. Он курил папиросу и улыбался, глядя на девочек, как удав на кролика. Страх обвивал шею. — Хорошо, что зашли. Он выбросил вперёд руку, и, прежде чем Мег успела что-либо сделать, тот нажал на курок. Прогремел оглушительный выстрел. В ушах зазвенело. А дальше Вика видела все будто в воде. Ноги стали ватными, в голове каша, глаза туманятся, а воздуха нет. Мег, отлетевшая к стене, медленно осела на пол, держась за живот. Взгляд слабый, едва теплящийся, отчаянный от боли. Девочка бросается к ней, и дыхание вырывается вместе с хрипами. — Мег! Мег! — она пытается уловить хоть одну мысль о том, что с ней будет все хорошо, что все будет хорошо. Она ведь обещала. Она, черт возьми, ей это обещала! — Мег! — Беги, — она сипло выплёвывает эти слова, а ее язык покрывается красными струйками. Глаза закатываются, видно, что она пытается удержаться в сознании. — Беги! — она отталкивает ее от себя, и Вика, с конвульсивно дергающимися руками, запачканными чужой кровью, отступает на шаг. Потом на второй, замечая боковым зрением, что мужчина настигает ее. Она вырывается из комнаты, как из пожара, несётся по коридорам, не помня ничего, а в голове бьёт набатом: «Беги! Только беги!» Она не останавливается даже тогда, когда мужчина хватает ее за ногу на очередном лестничном пролете, лягается ему в лицо и бежит дальше, расцарапывая пальцы об жёсткий бетон. Орет от ужаса и боли. Ей страшно, действительно страшно, потому что сейчас она одна. Один на один с этим монстром, убившим Мег.

***

Я пытаюсь успокоиться. Глотаю воздух твёрдыми кусками, разрывающими мое ментальное тело на крупицы. Паника медленно разжимает свой кулак. И я могу сделать дрожащий выдох. Господи, как такое могло произойти? Эти наемники… я видела их раньше. Но как… и зачем? Вопросов становится все больше. И мне впервые жутко.