Глава 15

      Тихий вечер. В библиотеке горели лишь две свечи — их пламя колебалось, будто от дыхания самой ночи. Тени на стенах тянулись, переплетаясь с узорами старинных книжных шкафов. Запах старой бумаги, древесины и расплавленного воска смешивался с холодом, что просачивался из-под оконных рам.       Я сидела за столом, склонившись над раскрытой книгой. На пожелтевших страницах золотом мерцали слова:       «Дарованная нить может быть переплетена заново лишь тогда, когда душа поклянётся не ради себя, но ради тех, кого желает спасти. Но остерегись: всё, что дано второй раз, требует большей платы…»       Я прочитала эту фразу, наверное, десятый раз подряд. Она не выходила из головы.       Дарованная нить…       Переплести судьбу заново.       Разве это не то, что я уже делаю? Я живу, стараясь всё исправить.       Но тогда почему в груди всё ещё пусто? Почему то, что я получила, кажется не даром, а испытанием?       Я закрыла книгу и провела ладонью по обложке. От неё пахло пылью и временем — тем самым запахом, что напоминает о вещах, которые давно ушли, но не исчезли полностью.       За окном шёл снег. Медленный, тихий, упрямый. Белые хлопья ложились на стекло, таяли, превращаясь в крошечные капли — как будто кто-то плакал снаружи. Я невольно улыбнулась.       Зима. Всегда зима.       Запах воска вдруг стал резче, и сердце болезненно сжалось. В голове вспыхнуло воспоминание.       Та же зима. В доме было холодно, хотя камин горел днём и ночью. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный лекарствами и отчаянием. Тогда всё началось — болезнь матушки. Валентины.       В тот год я впервые заметила, что она изменилась. Улыбка её стала бледнее, шаги — тише. Сначала все думали, что она просто устала, но вскоре врачи стали приходить почти каждый день. Лихорадка: то жар, то холод. Они говорили: «Всё пройдёт». Но ничего не проходило.       Я помню, как однажды стояла у двери её комнаты и слышала, как она зовёт отца. Голос был слабым, словно из другого мира. Я хотела войти… но не смогла.       Не знала, зачем. Что я скажу? Что пожелаю ей здоровья — женщине, которую не могла принять? Я развернулась и ушла.       Прошло два года, прежде чем она умерла. Медленно, мучительно. И всё это время я избегала её комнаты.       Однажды, когда отец позвал меня проститься, я стояла перед её постелью и не чувствовала ничего — ни горя, ни жалости. Только усталость и какое-то странное раздражение.       Она очень исхудала. Видно было только кости и воспоминания о её красоте и яркости. Даже рыжие волосы потускнели и выглядели как ржавчина.       Я не простояла там и пяти минут, резко развернулась и ушла. Её слабая, протянутая рука так и осталась висеть в воздухе…       А потом… потом я поняла, что именно в тот момент потеряла часть себя.       Я подняла взгляд на пламя свечи. Оно дрожало, будто вспоминая со мною. — Всё повторяется… даже воздух тот же самый, — прошептала я тихо.       В этом году она ещё жива. Весёлая, здоровая, уверенная в себе. Моя вторая мать. Женщина, которую я когда-то ненавидела, а потом слишком поздно пожалела.       И вдруг стало страшно.       Не от болезни — от мысли, что история может пойти по кругу, если я снова ничего не сделаю.       Я подошла к окну и отодвинула тяжёлую портьеру.       Снег за окном кружился медленно и красиво. Белые хлопья падали на деревья, на крышу, на старые статуи у входа.       Я прижала ладонь к холодному стеклу. Оно откликнулось едва ощутимым треском.       «Может быть, всё можно изменить, если вовремя сказать одно слово. Если не уйти, не отвернуться.»       В груди было странное чувство — не вины, не скорби, а решимости.       Тихой, твёрдой, холодной, как лёд.       Я вспомнила, как в прошлой жизни отец ходил по дому, словно тень. Брат молчал. Слуги плакали. А я… я сидела в своей комнате и не находила сил открыть дверь.       И только когда её не стало — осознала, что мне больше некого винить.       Я опустилась обратно на кресло, глядя на книгу.       Слова о «жертве» теперь звучали иначе.       Может, жертва — не всегда смерть?       Иногда — это признать, что ты был не прав.       Иногда — это просто подойти и сказать:       «Прости.» А лучше — действовать.       Я поднялась. В груди было ощущение, будто воздух стал плотнее, тяжелее. Свечи догорали. На столе растекались тонкие следы воска.       Она заболела в этот год. Медленно угасая на наших глазах. Я должна предотвратить её смерть. Не дать даже малейшей возможности ей заболеть.       Я потушила свечу. В комнате стало темно, лишь за окном мягко падал снег. На стекле, под последним отблеском света, медленно растаяла снежинка.       Я улыбнулась.       Может, это знак.

***

      Я долго стояла в темноте, прислушиваясь к звукам дома. Где-то далеко хлопнула дверь, шаги слуги отдалились, стихли. Всё вокруг дышало покоем. Только ветер за окнами шептал в кронах старых елей, будто предостерегал: «Не тронь прошлое, оно уже мертво».       Но я не могла больше сидеть.       Тёплый свет из-под двери в дальнем крыле говорил, что она ещё не спит. Моя матушка.        Когда-то я избегала этого света. Он был для меня как знак — туда нельзя. Но сегодня я шагнула к нему.       Половицы мягко скрипели под ногами. Я шла босиком, прижимая к груди книгу, словно оберег. Чем ближе подходила, тем сильнее билось сердце. Не страх — нет. Что-то другое. Смесь стыда, ожидания и странного, тихого сожаления.       Перед дверью я замерла. Изнутри доносился приглушённый женский смех и лёгкий шелест ткани. Она разговаривала с кем-то — наверное, со своей горничной. Голос звучал мягко, уверенно. Живой. Не хриплый, не измождённый, как в моей памяти.       Я глубоко вдохнула. Постучала. — Войдите, — прозвучало за дверью.       Я приоткрыла створку и заглянула внутрь.       Комната была залита золотистым светом от камина. Огонь мягко трепетал на ковре, окрашивая всё вокруг в янтарные тона. На маленьком диване у окна сидела она — в лёгком халате, с распущенными волосами. Рыжие пряди сверкали в отблесках пламени.       Я невольно остановилась. Та самая женщина, к которой я столько лет чувствовала только раздражение… сейчас выглядела почти иначе. Спокойной. Настоящей. Живой. — Ариана? — Она удивлённо подняла голову. — Ты не спишь?       Я опустила глаза. — Не смогла уснуть. Простите, если помешала. — Что ты, милая. Проходи.       Я сделала шаг вперёд. Горло пересохло. Сколько лет прошло с тех пор, как я называла её по имени? Или хотя бы говорила без холода в голосе?       Присев на ближайщий к ней креслу. Я положила книгу на колени.  — Хотела… просто спросить, как вы себя чувствуете, — выдохнула я тихо. — Зима нынче суровая. Вы не мёрзнете?       Она удивилась. Настолько, что на мгновение даже забыла ответить. Потом мягко улыбнулась: — Какая ты внимательная. Нет, всё хорошо. Камин греет, и чай помогает.       Я кивнула. Молчание повисло между нами, тёплое и неловкое, как дыхание перед первой исповедью. — Иногда, — продолжила она, немного помедлив, — ты так похожа на свою мать… У тебя тот же взгляд, когда ты думаешь, что никто не видит.       Эти слова будто кольнули изнутри. Раньше они вызвали бы гнев. Теперь — только боль. И странное облегчение. — Я помню её плохо, — ответила я честно. — Но если хоть немного похожа… значит, не зря.       Леди Валентина опустила глаза, пряча улыбку. — Ты изменилась, Ариана. Стала… добрее, кажется. Или просто взрослее.       Я тихо рассмеялась. — Наверное, и то, и другое.       Она потянулась к столику, взяла заварник, налила мне чашку чая. — Пей, пока горячий. На улице мороз.       Я взяла чашку обеими руками. Пар поднимался тонкой дымкой, и в нём плавала тонкая нота жасмина.       Подняв взгляд, я оглядела комнату. В памяти всплыл тот день — первый и последний раз, когда я стояла здесь, среди запаха лекарств и холода.       В тот день, я вошла с гордо поднятой головой, сложив руки на груди. Для меня она была не кем, я не считалась с хозяйкой этих покоев. Она была просто той, кто занял место моей покойной матери.        Я шла медленно, без спешки. Времени у меня было вдоволь — не то, что у неё. Эта мысль показалась мне почти злорадной.        Он стоял в дверях, опустив голову. Его плечи, когда-то прямые и крепкие, теперь казались чужими — как будто он носил на себе не плащ, а груз утрат.        Он ждал меня. Ждал когда я войду в ее покои и попрощаюсь с ней. Ведь, она умирает. Так я услышала от слуг. Они об этом шептались. Но я не пришла по своему желанию. Даже зная, что со всем скоро, ее не станет. Отец отправил за мной. Меня под конвоем нескольких рыцарей привели к этой двери. Не хотя, мне пришлось.  Я остановилась прямо перед отцом. Подняв голову, он посмотрел на меня. Я не узнавала его. Всегда сдержанный и властный мужчина, превратился в уставшего мужчину, которого стало даже жаль. Его было так трудно узнать.  Мне даже стало интересно. А когда не стало мамы, он был таким же? Ему было так же больно, как сейчас?        К сожалению, я этого не помнила, была еще совсем малышкой.        Опустив руки, я последовала за отцом.       Я помню тот день слишком ясно, хоть и старалась забыть.       Всё в её покоях тогда дышало тлением. Воздух был густым, тяжёлым, будто сам не хотел двигаться. На прикроватном столике стояли чаши с травами — горький запах полыни и мёда стоял повсюду. Камин трещал, но не грел.       Она лежала, опустив веки, и только едва заметное дыхание говорило, что жизнь ещё держится за неё.        Я стояла у изножья кровати, выпрямившись, будто на суде. — Подойди, — попросила она тогда слабым голосом.       Я не двинулась. Мне хотелось сказать, что не обязана. Что не прощу. Что она сама выбрала — быть чужой.        Но рядом стоял отец, и его взгляд был таким усталым, что я не осмелилась перечить.       Я подошла. Осторожно.       Она открыла глаза. Они были удивительно ясные — не глаза умирающего, а будто живого, слишком живого человека. — Ариана, — прошептала она, — не будь жестока. Прошу тебя.       Тогда я не поняла, к чему эти слова. Мне хотелось ответить — «поздно». Но почему-то не смогла. Только отвернулась, чтобы не видеть, как она грустно улыбается. Улыбается, прощаясь.        Треск полена в камине вернул меня в настоящее. Пламя дрогнуло, осветив лицо Леди Валентины. Та же улыбка — теплая, спокойная, только теперь не прощальная.       Я вздрогнула. Она заметила. — Всё хорошо? — тихо спросила она.       Я кивнула, прижимая чашку к груди, будто в ней можно было спрятать дрожь в пальцах. — Просто… вспомнила кое что, — ответила я. — Иногда это полезно, — сказала она. — Чтобы понять, сколько мы прошли.       Её слова легли на сердце, как шелест старого письма. И вдруг я поняла: то прошлое, от которого я бежала, не исчезло. Оно просто ждало, чтобы я смогла на него взглянуть — без злости, без стыда.       Я подняла глаза. — Спасибо, — прошептала я.       Она улыбнулась чуть грустнее, чем прежде. — За что, милая? — За то, что вы остались.       Ветер за окном снова прошелестел в елях, но теперь его шёпот звучал иначе — не предупреждением, а словно разрешением.

***

— Чудесная погода, не так ли, дорогая? — матушка, сидя в седле, улыбалась легко, будто сама зима сегодня была ей под стать. — Да, прекрасная, — ответила я, стараясь удержать спокойный тон, хотя внутри чувствовала лёгкое раздражение.       Сегодня за завтраком матушка предложила мне прокатиться с ней верхом. Идея показалась чудесной: возможность побыть с ней наедине, поговорить, узнать её лучше… Но стоило мне представить эту идеальную прогулку, как судьба, видимо, решила посмеяться. — Великолепно! — заявил Клод, даже не дожидаясь, пока мать закончит. — Мы с Аароном присоединимся. Прекрасный день для езды, не находите?       Я почти услышала, как в голове треснуло что-то хрупкое — мои планы на тихую, искреннюю беседу с матушкой.       Аарон, стоявший рядом, приподнял бровь, будто хотел возразить, но не успел. Клод, не давая ему шанса, уже похлопывал друга по плечу, уверенно заявив: — Решено! — Конечно, — только и смог ответить Аарон, едва заметно выдохнув.       Теперь мы ехали вчетвером.       Снег скрипел под копытами, воздух был прозрачный, холодный, и казалось, будто весь мир вокруг застыл — только дыхание лошадей поднимало лёгкий пар.       Я ехала рядом с матушкой, чувствуя, как её рыжие волосы мягко колышутся под шляпкой, а изредка — как её взгляд скользит на меня. — Ты выглядишь усталой, Ариана. Не простудилась ли? — Нет, матушка. Просто плохо спала, — ответила я спокойно.       На самом деле я плохо спала не от холода, а от мыслей. О ней. О том, как через два года в прошлой жизни она начала угасать. О том, что сейчас я могла бы что-то изменить.       А сзади — Клод и Аарон. Голоса доносились до нас обрывками. Клод говорил оживлённо, шутил, смеялся. Аарон — молчал. Лишь изредка коротко отвечал.       Я чувствовала на себе его взгляд, даже не оборачиваясь. Он всегда был таким — тихим, внимательным. Словно наблюдает за всем и каждым, запоминая мелочи.       Но теперь я знала: за этим спокойствием скрывается слишком многое. — Рия, — позвала матушка, отвлекая меня от мыслей. — Ты ведь любишь кататься?       Я кивнула. — Тогда почему выглядишь, будто хочешь сбежать с поля боя?       Я чуть улыбнулась. — Просто думаю. — Опять слишком много думаешь, — мягко сказала она. — Ты похожа на своего отца. Он тоже любит молчать и всё держать в себе.       Её голос был лёгким, но внутри у меня кольнуло. Я хотела сказать, что именно это молчание когда-то разрушило всё между нами. Хотела сказать, что я теперь не такая. Что я всё исправлю.       Но не сказала.       Вместо этого я посмотрела на неё — живую, тёплую, смеющуюся — и почувствовала, как в груди растёт тихое, колющее чувство. Страх.       Я не позволю тебе умереть. Не в этой жизни.       А позади послышался смех брата — громкий, искренний. И рядом с ним тихий, сдержанный голос Аарона: — Осторожнее, снег скользкий.       Я обернулась.       Он смотрел прямо на меня. И на мгновение мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то. Но он резко отвернулся в сторону, даже не дав понять, что это было.       Мы ехали уже почти час. Белый блеск снега отражал солнце, воздух был чист и остро пах морозом. С каждым вдохом лёгкие будто обжигало. — Думаю, хватит, — сказала матушка, придерживая поводья. — Лошадям нужен отдых, да и нам не помешает размять ноги.       Мы остановились у кромки леса, где снег ложился особенно мягко, а ветви ели были усыпаны инеем, будто серебром.       Слуги отстали далеко позади, так что вокруг стояла тишина — только хруст снега под копытами и редкое карканье ворон где-то над головой.       Матушка и Клод направились к лесу, обсуждая что-то оживлённо, а я осталась у лошадей, поправляя перчатки.       Аарон остановился рядом. Его конь фыркнул, выбрасывая облако пара, и он провёл рукой по гриве — молча, будто давая животному отдохнуть.       Тишина между нами была странной — не неловкой, а… знакомой. Как будто мы уже стояли вот так когда-то — среди снега, среди дыхания зимы, среди слов, которые нельзя произносить. — Леди Ариана, — тихо сказал он, не глядя прямо, — вам не холодно?       Я взглянула на него — ровный профиль, спокойный голос, ни намёка на эмоции. Тот самый, ледяной самообладанием Аарон, каким я его помнила в конце своей первой жизни. — Нет, всё хорошо, — ответила я. — Я привыкла к холоду.       Ветер усилился, шевеля полы плащей. От копыт лошадей поднимался хрустящий снег, а воздух звенел — чистый, тонкий, как натянутая струна.       Я не могла отвести взгляда от Аарона. Он стоял чуть поодаль, спина прямая, движения точные — человек, привыкший держать всё под контролем.       Но было в нём что-то… неуловимое. Тень в глазах, как будто он смотрит не на меня, а сквозь меня. В другое время. В другую жизнь. — Вы и раньше это говорили, — прозвучало тихо, почти шёпотом.       Я затаила дыхание. Эти слова будто вспыхнули в воздухе и тут же обожгли кожу холодом.       Мир замер. Снег, солнце, дыхание лошадей — всё словно исчезло, остался только он и его голос, в котором было что-то похожее на… боль. — Что? — мой голос дрогнул едва заметно.       Он повернулся ко мне, и на мгновение я увидела — не ледяного, безупречно спокойного Аарона, каким его знали все, — а человека, уставшего от собственных воспоминаний. Глаза его, серо-стальные, смотрели так, будто он пытался вспомнить сон, давно ускользнувший, но всё ещё живущий в сердце. — Ничего, — тихо сказал он, опуская взгляд. — Просто показалось.       Он отвёл коня чуть в сторону, будто уходя не от разговора — от себя самого.       Я стояла неподвижно. Снег падал на мои перчатки, таял мгновенно, оставляя крошечные капли.       И вдруг меня пронзила мысль — опасная, неуместная, безумная:       А если он тоже помнит?       Ветер пронёсся сквозь деревья, принося запах хвои и холода. Сердце билось слишком громко, и я впервые за долгое время испугалась не прошлого, а настоящего.       Я сжала поводья, чтобы не выдать дрожи. Но где-то глубоко внутри, под страхом, под сомнением, вспыхнуло другое чувство — странное, острое, тёплое.       Надежда.