ii

⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ Эйгон находит Дрифтмарк невыносимо угрюмым: серые волны бьются о серые камни под серым небом, полным чаячьих воплей. Новый дублет темной шерсти кусает кожу, а плащ душит у горла. Или, быть может, его просто мучает жажда — вина никогда не бывает достаточно. Неудивительно, что кубки всегда пустеют так быстро, а на каждом застолье хватает слуг, готовых подлить еще. Рождения, свадьбы и похороны — всегда найдется какое-то бедствие, достойное чаши поглубже и пойла покрепче. Благо, его кубки впервые не разбавляют водой. Так куда проще дается не думать: о леди Лейне, красивой жене дяди Деймона, о черной скорби на лице ее брата, о ее нерожденном младенце, что, говорят, обратился пеплом, не покинув материнской утробы. Не думать о принцессе Хелейне, его сестре, его нареченной, у Эйгона выходит куда сквернее, и даже три кубка вина не в силах разогнать охватившей его тоски. — Я бы исполнил свой долг… Если бы только матушка пожелала нас обвенчать, — та же тоска вдруг звучит в голосе его младшего брата, и Эйгон насмешливо фыркает. — «Если бы»!.. — но Эймонд все не отводит глаз от сестры, что играется с водяным пауком. Если бы, если бы… Будто бы много толку — мечтать о несбыточном!.. Но Эймонд так по-детски еще упрям, что у Эйгона не выходит даже как следует обозлиться на брата. Нужно бы — оборвать тень всякой надежды, да высмеять тоску в его голосе, чтобы он и подумать не смел, будто боги не будут к нему жестоки, но Эйгона все крепче забирает мягкая винная дрема. Пускай тешится. Тихий, застенчивый Эймонд — кто увидит в нем скрытый огонь?.. Он завистлив и жаден, а впрочем, может, это ему и на пользу, рассеянно думает Эйгон. Должен же хоть у кого-то среди их безумной семьи быть хребет. Стоит подумать ему о семье — и он видит, как головы окружающих оборачиваются навстречу кому-то, точно цветы за солнцем. Ну конечно же, делает Эйгон новый глоток. Как же иначе. Рейнира. Дочь короля, всадница Сиракс, наследница трона. Его сестра. Лучше его во всем: старше, строже, властнее. Прекраснее, даже сейчас, когда лицо ее обескровлено свежей потерей, а под глазами таятся тени бессонных ночей. И все же она сияет — Эйгон слышал, будто в свое время Деймон Таргариен провозгласил ее самой красивой женщиной всех Семи Королевств. И голоса смолкают, и шепотки утихают, и насмешка в голосе их дяди, принца Деймона, истаивает тоже, стоит только тому взглянуть в лицо наследной принцессы. Эйгон следит за ними, позабыв о благостном забвенье вина — и на один долгий, глубокий миг ему кажется, будто взгляды их — Рейниры и Деймона, — ведут свой немой разговор, неслышимый более никому. Ему хочется закричать. Его мать, похоже, желает того же — у нее делается такое лицо, с каким переходят всякую грань отчаяния. Но сир Кристон произносит что-то, склонившись к ней, и Алисента отводит горящий взгляд. Как же, должно быть, она ненавидит Рейниру!.. Даже сильнее, чем сам Эйгон когда-либо был на это способен. И все же он — ненавидит. Бурлящее, темное, страшное чувство находит на него волнами, а сойдя, оставляет в опустошении. Рейнира — все, кем он когда-либо желал стать. Все, чего он когда-либо желал получить. Дело не в короне, конечно. Не только в короне. Не в Железном троне, не в вассальных клятвах, не во власти даже, что так ей к лицу. Ее — видят. Кровь дракона, ее любят или же ненавидят, и третьего не дано никому. Нет, Эйгон никогда не получит того, что есть у Рейниры. Никогда не получит — ее. Судьба его уже решена: несчастливый брак с нелюбимой сестрой. Брак Рейниры также едва ли можно назвать удачным, учитывая дворцовые слухи, но даже и так — она смеет любить, кого хочет, и делить постель с теми, кого желает. Рейнира играет своими клятвами и словами, словно на ней одной нет цепей, словно она одна — всех свободней. И дети ее, темноволосые, темноглазые сыновья, обступают ее кругом любви и защиты с молчаливого дозволения короля. О, Эйгон действительно ее ненавидит. Так сильно, как мог бы, должно быть, любить, сложись все иначе. Если бы только отец дал согласие обвенчать их!.. Все бы сбылось иначе, и дети ее были бы светловолосыми и светлоглазыми, и, когда Эйгон стоял бы по правую ее руку, всегда за ее плечом, ее невозможный свет сиял бы также и для него. «Если бы!..» Он пьет, покуда способен удержать выпитое внутри, а после добавляет еще, чтобы вернее забыться. Чтобы не помнить, как Рейнира незамеченной ускользает из виду, и как, помедлив, вслед ей ступает их дядя, принц Деймон Таргариен. Как они говорили между собой — без слов. *** В тронном зале Дрифтмарка горят факела и свечи, и Эйгон болезненно морщится, пытаясь не слишком шататься, покуда рыцари белой гвардии сопровождают его и Хелейну. Он просыпается наполовину, наполовину трезвеет, стоит только взглянуть на Эймонда и свежие швы, что смыкают его левый глаз. Эйгона мутит, так сильно, что, не выдержав, он отворачивается к пламени камина. Лицо горит, изнутри поднимается тошнота, он вдруг чувствует себя так, будто его наотмашь ударили по лицу — растерянно и ошеломленно. Эймонд сжимает ладонь их матери, пальцы его бледнее пены морской. Новый всадник, всадник Вхагар. Рейнира — по другую сторону зала, и против собственной воли Эйгон замечает о ней — все. Высокая прическа ее растрепана, платье зашнуровано наспех, а на бледном лице дурманом горят глаза. Деймон следит за ней от дверей, подобравшийся, готовый к движению. Сыновья-бастарды Рейниры прячутся подле ее юбок, а дочери Деймона обступили Корлиса и Рейнис. Все они ищут защиты, и находят ее — а вслед плывет холодом голос Рейниры — нужно с пристрастием допросить мальчика. Допросить?.. Хелейна к Эйгону обращает свой взгляд, полный немой мольбы, мать замирает, глядя поверх придворных — страх и отчаяние на ее лице перецветают в ярость, такую чистую, что Эйгон невольно делает шаг назад. И, когда отец грозным голосом требует от него ответа, Эйгон едва не смеется, до того это все похоже на дурной пьяный сон: — Все это знают. Да ты только взгляни на них!.. Рейнира принимает его удар, дрогнув только на миг, и Эйгон не отводит воспаленных глаз. Как смеет она!.. Она, преступившая свои брачные обеты и клятвы, как смеет так гордо держать себя? — Он же твой сын, Визерис! — звенит отчаянием голос матери. — Твоя кровь!.. Но что тому — кровь? На стороне Рейниры, его жестокой и лживой сестры, сам король, лорд и леди Приливов, порочный принц, и, кажется, сами боги. На их стороне — только дикая, нутряная ярость матери, чей сын изувечен, и некому, кроме нее, требовать равной за это меры. Эйгон прежде не видел ее в таком страшном гневе. Она слаба, его бледная, заплаканная мать, исполненная страхов, и она сильна — так сильна, что никто и ничто не может уже ее удержать. Сойдясь в центре зала, она и Рейнира танцуют причудливый танец, и огонь поет на клинке валирийской стали в ее руке. Ему остается только смотреть. На короля-отца, всегда бессильного что-либо предотвратить, на сира Кристона, что бросается к его матери, своей королеве, на Деймона, что заступает рыцарю путь с тонкой опасной улыбкой. Эйгона ведет все сильнее, перед глазами плывут цветные круги, голову давит обручем боли. Взаимные обвинения его матери и его сестры — глас вражды и старых обид, и он вдруг понимает, что прежде они, должно быть, были одна другой всех дороже. Вспышка — слепая, острая боль пронзает хрупкий висок. Когда он приходит в себя, по белой коже Рейниры струится темная кровь, и кинжал брошен о камень дрожащей рукой его матери. Морок рассеивается, но ничего уже не повернуть вспять — на лице Алисенты проступают вина и стыд, стыд и вина, — и тогда его младший брат, прильнувший к ней из любви, второй раз за долгую ночь возвышает осипший голос: — Матушка, это честный обмен. Может, я и потерял глаз, но получил — дракона. Неумелая попытка утешить их королеву-мать. Примирить стороны с пролитой сегодня кровью, и примириться с ней самому. Будто бы даже успешная, если не понимать об Эймонде ничего — и отцу, и Рейнире этих слов от него достаточно. Но Эйгон знает младшего брата всю его жизнь. Эймонд от крови дракона — тоже, и не ведает ни смирения, ни прощения. Только кровь и огонь. *** — Так значит, Вхагар, — говорит он брату наутро, вместо приветствия. На лицо Эймонда страшно смотреть: свежие раны опухли и налились кровью, швы будто способны вот-вот разойтись. Эйгон морщится, корча гримасу. — Вхагар, — шепчет согласно Эймонд. — Один из самых крупных драконов среди живущих, — цитирует Эйгон и усмехается. — Ну кто бы подумал!.. — Не «один из», — поправляет Эймонд несколько монотонно, должно быть, влияние макового молока, — а самый крупный, что есть на свете. Эйгон сует нос в кубок у его постели, но тот уже пуст. Какая жалость!.. — Никак не пойму, храбр ты или попросту глуп. — Глупцы не седлают драконов, — лицо его брата так бледно, что веснушки на нем из золота перецветают в темную бронзу. — Верно, верно… — торопливо соглашается Эйгон. — С другой стороны, тебе повезло добраться до этой развалины первее девчонки. Да и вообще на нее взобраться, если на то пошло… — Пришел посмеяться? — даже вспыхивает Эймонд с промедлением, заторможенный и усталый. — Поздравить, — поправляет Эйгон, наконец взглянув брату в глаза — зрячий и тот, что закрыт теперь навсегда. — Обрел дракона, но лишился глаза… Жаль, нельзя получить всего. — Я, по крайней мере, пытался, — отвечает Эймонд, и по лицу его идет судорога, вызывая шипящий стон боли. Боль — это сейчас хорошо. Боль его отрезвит. — Не во всем, — вкрадчиво говорит Эйгон, опустившись на край его постели, склонившись ближе. — О чем это ты?.. — Эймонд пытается хмуриться, но лицо его искажается мукой. — О, братец, ты знаешь. Долгий миг он и вправду не понимает. А затем — движенье обметанных солью губ, беззвучный шепот: — Хелейна… И даже сейчас, отупленный маковым молоком, Эймонд умудряется мучительно покраснеть. — Нельзя получить всего, — повторяет Эйгон под тяжестью его взгляда. — Или все-таки можно?.. Эймонд вздыхает — сбито и сорванно, раз, другой, третий, — а потом отвечает, и голос его серьезен и глух: — Говори же. Улыбка торжества сама собой наплывает на губы Эйгона, и он открывает младшему брату, о чем размышлял позднюю половину долгой, бессоной ночи и остаток этого утра: — Когда отец придет тебя навестить, вот что ты скажешь… ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀