Часть 2

      Мир погрузился в тишину. Всё движется медленно, как холодный мёд, вылитый из банки. Люк в ужасе смотрит, как Талия падает, её тело неестественно изгибается, из раны в груди хлыщет кровь. Эгида падает на землю и превращается обратно в браслет. Копьё выпадает из её рук и исчезает в траве. - НЕТ! Крик, вырывающийся из горла, не похож на человеческий. Он заставляет все звуки вокруг них вернуться. Аннабет рыдает и кричит, Гроувер в отчаянии блеет, лязгают доспехи, когда кэмперы сбегаются на холм, но Люку все равно. Он подбегает к Талии, безнадёжно пытаясь её спасти. У него есть нектар, наверняка скоро появятся дети Аполлона - если только она продержится - если только у него получиться вернуть кровь в её тело, он мог бы - Земля промокла, но не от дождя. Он снова кричит, падая на колени, но ударная волна, исходящая из её тела, отбрасывает его назад. Он скатывается с холма и ударяется головой о камень. Больше он ничего не помнит.

оО0Оо

В лазарете ему говорят. Талия мертва. Он ничего не мог сделать, дети Аполлона тоже. Её тело растворилось в огромной сосне, которая теперь стоит на холме лагеря Полукровок и защищает их всех. Чудо от Зевса, так ему говорят. Люк считает, что это была ничтожная попытка очисть свою грешную совесть.

оО0Оо

Официально Талия никогда не была признана Зевсом, но, в любом случае, все знают, кто был её отцом. Люку и Аннабет позволяют сшить для неё саван. Он должен быть белым, как у всех невостребованных, но Хирон сделал им исключение. Ярко-синий саван, как ей глаза, с вкраплениями серебра и золота. Аннабет плачет, когда они вдевают швейные иглы в ткань для создания узора, о котором они договорились. Никто больше не знает, что это такое. Неразличимое скопление чёрных точек, все думают, что это созвездие или какая-то карта. В каком-то смысле они правы. Люк часами сидел в темноте, изучая веснушек Талии, представляя, что это звёзды на бледном небе. Ни раскатов грома. Ни грозовых туч. Он не позволяет сжечь её память в саване, посвящённом её отцу. Аннабет плачет у него на плече, пока они смотрят, как пылает погребальный саван. Талия не завёрнута там. Она навечно погребена в холодной земле, и корни её уходят глубоко в Подземный мир. Это должно утешать Люка, но нет.

оО0Оо

Гермес признаёт его на следующий день. Аннабет признают на следующий день после. Ни у кого нет настроения праздновать. Люк всегда знал, кто его отец, и они с Талией уже некоторое время подозревали о божественной родительницы Аннабет. Дионис ворчит и отпускает пару комментариев, поздравляя и приветствуя их в Лагере Полукровок. Хирон призывает их подружиться со своему соседями по домиками и другими обитателями лагеря, но Аннабет держится поближе к Люку. Его это вполне устраивает. Он тоже не совсем готов её опускать. Она ходит за ним по пятам, сидит с ним за столом, даже спит рядом с его постелью по ночам, к недовольному ворчанию их братьев и сестёр. Но Люку всё равно. Он позволяет Аннабет плакать, засыпая в его объятиях, защищая её как от монстров, так и от ночных кошмаров, и это почти идеально, почти нормально. За исключением девушки, отсутствующей по другую сторону от Аннабет.

оО0Оо

Проходят года. Люк учится скрывать свою злобу, никогда не давать волю гневу, бушующем в нём. Он становится главным советником одиннадцатого домика, когда ему исполняется шестнадцать, после того, как Велдон Ансари, предыдущий староста, заканчивает среднюю школу и решает прожить как можно лучшую жизнь в мире смертных. Ему шестнадцать , и он отвечает за десятки младших кэмперов, как востребованных, так и невостребованных, братьев и сестёр, и это не так уж и отличается от его четырнадцателетия, когда он взял на себя роль отца и старшего брата для Аннабет. Это не так уж и отличается, но всё же ничто не остаётся прежним.

оО0Оо

Одним утром Люк выходит на крыльцо домика Гермеса и останавливается, увидев письмо, ожидающее его на коврике у двери. Конверт сделан из пергамента кремового цвета и древнегреческие буквы адресованы ему чернилами цвета небесной бронзы. Даже не отрывая, он знает, от кого оно, но открыть придётся. - Что это? - рядом с ним возникает Коннор Стоулл, слишком хитрый для его же блага, но Люк выхватывает письмо у него из рук. - Ничего. - говорит он. - Отведите с Трэвисом каюту на завтрак. Мне нужно поговорить с Хироном. Не дожидаясь ответа, он шагает по лужайке. Он без обуви, и влажная от росы трава слегка щекочет его ноги, но он не обращает на это внимание. - Хирон! - Люк стучит в дверь Большого Дома и заходит внутрь, минуя лазарет и гостиную, в маленькую кухню на заднем дворе, где, как он знает, Хирон варит себе кофе перед завтраком, чтобы у него была энергия, когда придёт время разбираться с хаосом, царящим в лагере. И действительно, он находит кентавра, сидящего в своём инвалидном кресле с полузакрытыми глазами и держащего в руках большую кружку чёрного кофе. Перед ним разложена ежедневная газета, кроссворд наполовину разгадан, а его лук и стрелы перекинуты через спинку стула поблизости. Глаза Хирона широко раскрываются, когда Люк заходит на кухню, его нечеловеческие инстинкты подводят его в тот момент, когда Люк входит, несмотря на его почти бесшумные шаги. - А, Люк. - улыбается кентавр и жестом приглашает присоединиться к нему за столом. - Чем могу быть полезен в столь ранний час? Люк не двигается с места. Он протягивает Хирону письмо, гнев и гордость переполняют его до такой степени, что он не доверяет себе слова. Хирон берёт письмо и читает его, а потом со вздохом откладывает в сторону. Он делает большой глоток из кружки с надписью “Величайший в мире отец кентавр”, которую, как уверен Люк, подарили ему на Рождество кем-то из кэмперов. Только когда чашка опустела, он посмотрел на Люка. - Что ж. Полагаю, пора отправляться в поиск. Люк натянуто кивает. - Отправляйся на чердак и спроси оракула. Потом и поговорим. Люк собирается уйти, но останавливается в дверях. - Как вы думаете, зачем он это делает? - спрашивает он, не глядя на Хирона. Тишина. Люк почти видит задумчивое выражение лица Хирона, которое появляется всякий раз, когда он погружен в раздумья или чем-то обеспокоен. - Ты уже давно об этом просишь, - наконец произносит Хирон, - возможно, таким образом твой отец даёт тебе понять, что он слушает.

оО0Оо

Люк ненавидит чердак, ненавидит наблюдать, как артефакты давно умерших героев пылятся на забытых полках, словно бесполезные трофеи, которые не нравятся богам. Он ненавидит чердак по ещё одной причине. Это слишком напоминает о матери. Оракул поворачивается к нему лицом, когда он подходит, затёкшие суставы трещат, когда её блестящие безжизненные глаза впиваются в него. Подойди, Ищущий, и спроси. - Мой отец дал мне задание. - Люк подавляет подступающую волну тошноты и страха. - Что мне делать? Зелёный туман кружится по чердаку, окутывает его, пока дым не становится таким густым, что он едва может дышать. Пахнет умирающими рептилиями и серой, запахом, всё ещё преследующим спустя восемь лет. Голоса шипят на задворках его сознания так тихо, что он не слышит, о чём они говорят, но этого достаточно, чтобы вывести его из себя. Фигуры материализуются из тумана и так же быстро уносятся прочь, как песочные замки во время сильного шторма. Дети бегают по разрушенному войной городу, сверкая доспехами. Высокий мужчина с горящими глазами и косой на боку. Знамя, на котором гордо развевается орёл, сверкающий на фоне тёмной горы. Четыре фигуры взбегают на вершину знакомого холма. Цепи и кандалы, человек, лежащий в луже крови, его рука безвольно отпускается и превращается в пыль. Он хочет кричат, хочет убежать с чердака, но его ноги словно приросли к месту. Он может только в ужасе наблюдать, как изо рта мумии продолжает клубиться туман, а затем шёпот становиться громче, сливаясь в единый, скользящий голос. Крылатый на быстрых ногах летящий Любовь богов и друзей завоёвывающий Поиск, уже выполненный, чести не приносящий Когда Узурпатор смерти за кулисами ждущий Яблоко, второе и ещё одно - три всего их Один сбегает из сада, изуродованный Туман исчезает без предупреждения, оставляя Люка одного на затхлом чердаке, где не видно никаких следов пророчеств или видений. Его колени подгибаются, он может только тупо смотреть в пол, на то место, где образ этого человека превратился в пыль, и не может сдержать бешеного биения своего сердца, которое предупреждает его об опасности.

оО0Оо

Сделав глубокий вдох, Люк поднимается на вершину холма Лагеря Полукровок с рюкзаком за плечами и мечом на боку. Он уже попрощался со своими братьями и сёстрами, с соседями по каюте в темноте предрассветного часа, уже обнял Аннабет и вытер её слёзы, и теперь ему осталось сказать последнее “прощай”. - Привет, Талия. - шепчет он, проводя рукой по коре сосны. - Наконец-то он отправил меня в поиск. Совсем не то, о чём мы мечтали будучи детьми. - фыркает он, - Он даже не удосужился придумать что-то новенькое - я должен украсть яблоки из сада Гесперид, как это сделал Геракл. Но теперь у меня есть шанс проявить себя. - он прислоняется лбом к стволу, ощущая прохладу дерева на своей коже. - Я вернусь к тебе, обещаю. Семья, помнишь? До его ушей доносится шорох ботинок по траве, он понимает, что его партнёры по поиску скоро будут здесь. Он сжимает в руке своё ожерелье, прижимает бусинку с нарисованной на ней сосной к ладони и молча целует её, кладёт свою свободную руку на ствол дерева. - Я вернусь. - вновь обещает. - Ты будешь гордиться.

оО0Оо

Сэмпсон Дебеллиато, шестнадцатилетний невостребованный кэмпер, находиться в одиннадцатом домике уже почти три года, Люк видит, как в его глазах кипит тихая ярость и желание доказать, что Люк всё понимает. Возможно, именно поэтому Люк выбрал его для этого задания, чтобы дать отцу обратить на него внимание. И Люк, и Хирон имели довольно хорошее представление о том, кто отец Сэмпсона, судя по вспыльчивому характеру и суровому выражению лица, присущее всем его сводным родственникам, но без знака они ничего не могут сделать. Другой его напарник, Элайджа Ричардс, провёл в одиннадцатом домике всего одно лето, прежде чем Деметра забрала его в начале учебного года. Ему тоже семнадцать, и, как и Люк, он тоже живёт в лагере круглый год. Он никогда не говорил о причинах, но они, очевидно, глубоко ранили его. Он тихий подросток, почти не говорит без необходимости из-за старой травмы, которая почти разорвала его голосовые связки и причиняла боль при разговоре, но Люк и другие дети из лагеря изучают язык жестов, чтобы общаться с ним. Какая-то его часть противилась идее взять с собой Элайджу, последняя строчка из его пророчества всё ещё звучала в голове, но, поскольку большинство разъехались с началом учебного года, он был лучшим вариантом для Люка. Возможно, это не самая обычная группа для поиска, но Люк никогда бы не отказал ни одному из них в возможности проявить себя перед родителями и всем миром. И если видения оракула преследуют его во сне, что ж, это его проблема, с которой он должен разобраться.

оО0Оо

Они устраивались на ночлег в заброшенном амбаре гдет-то на Среднем Западе, когда Сэмпсон наконец заговорил об этом. - Итак.. что сказал оракул? Ты был довольно молчалив. Люк, роящийся в своём рюкзаке в поисках еды, останавливается. - Она сказала, что мы украдём яблоки. - Ну да. - Сэмпсон закатывает глаза. - Но что она сказала? У Люка перехватывает горло, когда он вспоминает проклятые слова, произнесённые мумией, о смертях, которые она предсказала, и стыд скручивает его изнутри от того, что он был слишком труслив, чтобы рассказать об этом своим друзьям. - Ничего. Просто обычная болтовня. Глаза Элайджи сужаются, а его руки изображают шквал знаков. Ты уклоняешься. - Ерунда! - огрызается Люк, бросая рюкзак на землю. - Просто.. замолчите! Всё, что нам нужно, это украсть яблоки! - Что ты скрываешь, Люк? - лицо Сэмпсона краснеет. - Мы должны быть вместе, если ты забыл, ты не можешь просто оставить нас в неведении! - Забудьте об этом! - он подходит к сухому участку земли, где несколько старых мешков из-под семян сложены в комковатую подушку, и ложится, не говоря больше ни слова. Он чувствует, как Элайджа и Сэмпсон переговариваются у него за спиной, но не поворачиваются к ним лицом. Он просто смотрит на гниющие брёвна и молча проклинает судьбу, пока его веки не тяжелеют и он не засыпает.

оО0Оо

Элайджа владеет луком так же искусно как дети Аполлона, а Сэмпсон управляет кописом, как любой другой мастер, но, в конце концов, этого недостаточно, чтобы спастись им обоим.

оО0Оо

Сэмпсон был первым. Горькая ирония в том, что его убивает дикий кабан. Сэмпсон чувствует опасность за мгновение до неизбежности. Похожие на бусинки, налитые кровью глаза зверя устремляются на них в тот момент, когда он выскакивает из кустов, и с мощным рёвом опускает голову, бросается в атаку. - Бегите! - кричит Сэмпсон, обнажая клинок. - Это калидонский вепрь! Люк злобно ругается. В древние времена на этого кабана охотился целые отряды и многие охотники погибали, прежде чем его удалось усмирить. Град стрел вонзается в спутанную шерсть кабана с влажным стуком тук-тук-тук, и все они попадают в цель плотным скоплением. Наконечники из небесной бронзы, даже одной из них хватило бы, чтобы поставить зверя на колени. Но, к ужасу Люка, это, похоже, только разозлило его. Он вытаскивает свой меч из ножен и едва успевает отразить удар ужасных клыков, когда кабан мотает головой из стороны в сторону. Стрелы причиняли боль, но недостаточно, чтобы вывести из строя. А потом это случается. Один удар сердца, Сэмпсон стоит с поднятым щитом и мечом наготове, а в следующие миг он уже лежит, широко раскрытыми и невидящими глазами уставившись в небо, из уголка его рта сочится кровь. Его щит прижат к груди, металл разорван и деформирован от удара кабана. Кабан вопит от ярости, когда его клыки вонзаются в металл и остывающее тело перед ним. Лицо Сэмпсона уже становится серым, кровь - слишком много крови - собирается под ним и пропитывает траву. Когда монстр дёргается и бьёт копытами по земле, свет отражается от зубов Сэмпсона, жемчужно-белых с розовыми пятнами, Люк отмирает. Быстрым движением он отделяет голову кабана от туловища. Пойманный в ловушку он ничего не мог сделать, чтобы защитить себя, и Люка не особенно волнует, что он беспомощен. Он только что убил его друга. Кабан рассыпается в прах, оставляя только клыки, глубоко вонзившиеся в грудь Сэмпсона. Элайджа издаёт полный боли звук и бросается к его телу, чтобы открыть аптечку, но Люк останавливает его, прежде чем он потратил нектар на раны мертвеца. - Он мёртв. - просто говорит он, наклоняясь, чтобы закрыть глаза Сэмпсону и кладя драхму ему под язык для Харона. На его пальцах остаётся кровь. Элайджа медленно встаёт, его дрожащие руки тоже в крови, но ему удаётся держать их достаточно крепко, чтобы обозначить. Я мог его спасти. - Вероятно, он умер ещё до того, как ударился о землю. - качает головой Люк. От этой мысли у него всё внутри переворачивается. Засыхающая на пальцах кровь вызывает кровь. Он быстро вытирает её об рубашку. Глаза Элайджи наполняются слезами, когда он смотрит на тело их мёртвого друга. За что? Наконец спрашивает он. И Люк знает, что он имеет ввиду. - Потому что богам всё равно. Элайджда бросает на него острый взгляд. Осторожно, Люк. Но Люку на это наплевать. Смерть. Его пророчество предсказывало смерть. Почему он должен был надеяться на что-то другое?

оО0Оо

Люк и Элайджа продолжают двигаться вперёд через всю страну с новыми силами. Жестокая смерть Сэмпсона разжигает огонь в душе Люка, и он клянётся, что каждый его шаг сопровождается их вина, их ошибка. Снова и снова, как биение его сердца и шум крови в ушах. Их вина. Боги виноваты. Они почти не останавливаются, пересекая Средний Запад и садясь на поезд, направляющийся в Аризону. Даже когда им удаётся отдохнуть в относительной безопасности и подкрепиться тёплой едой, Люк ещё долго не спит после того, как в купе гаснет свет, переходящий в ночной режим. Элайджа тихо похрапывает рядом с ним, но Люк просто смотрит в окно на проносящиеся мимо тёмные поля. Несмотря на то, что от усталости слипаются веки, он знает, что сегодня не заснёт. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит изломанное тело Сэмпсона и застывшее на его лице выражение шока и страха. Люк выдыхает и меняет позу, поправляя голову и скрещивая руки на груди, пытаясь устроиться поудобнее на дешёвых сиденьях, которые они могли себе позволить. Он жалеет, что не сохранил один из клыков кабана в качестве трофея, чтобы швырнуть им в Ареса при следующей встрече. Он вонзил бы его в грудь бога войны, пока тот не истёк кровью так же сильно, как и его сын, пока не понял бы, через какую боль и мучения он заставил пройти Сэмпсона. Что он заставил Люка и Элайджу пройти через тоже самое, заставив их стать свидетелями жестокой кончины их друга. Он сжимает рукоять своего меча, ножны которого лежат у него на коленях, и жалеет, что в окнах недостаточно света, чтобы увидеть звёзды снаружи. Что-то в звёздах, в их неизменной, непреклонной природе придавало ему уверенности. Заставляло его чувствовать, что у него меньше шансов быть унесённым ветром, быть забытым после смерти. Один сбегает из сада, изуродованный. Люк не хочет думать об этой строчке, думать о мальчике, беспокойно спящем рядом с ним с украшением из шрамов на шее, и о том, что может означать его собственная смерть в пророчестве. Поэтому он снова смотрит в окно и жалеет, что рядом нет Талии. Она всегда знала его лучше, чем он сам. Но если пророчество сбудется, он увидит её достаточно скоро. Поезд уносится в ночь, приближая их на один шаг к саду и на один шаг к его судьбе.

оО0Оо

Они сходят с поезда в Аризоне, теперь они ближе к месту назначения, но всё ещё недостаточно далеко от того клочка мягкой, пропитанной кровью земли, где они похоронили Сэмпсона. Шаг за шагом их вина, их вина, их ошибка, и теперь он готов поклясться, что в его голове есть голос, который тихо повторяет ту же песню. Они потратили последние человеческие деньги на билеты и тёплый суп в ресторанном вагоне, поэтому он прибегает к тому, чтобы брать батончики мюслей и вяленую говядину с полок хреновых круглосуточных магазинов, как в старые добрые времена. Когда они выходят из одного из таких магазинов, он видит гидру. Он замирает, украденная еда тяжелеет во внутреннем кармане его куртки, он понимает, в какой момент Элайджа замечает её, потому что он тоже замирает. Он также осознает момент, когда зверь учуял их запах. Все девять голов одновременно поворачиваются и издают ужасающий визг. Люк чертыхается и выхватывает меч, а Элайджа бросает их рюкзак и тянется через плечо за стрелой. Гидра скользит к ним, девять пастей открыты, из них торчат десятки рядов острых, как бритва, зубов, с которой капает кислота, оставляя на асфальте пар. Первая стрела Элайджи попадает ему в глаз, но это только приводит существо в ярость. Его руки слишком заняты для разговора, но он отчаянно ищет у Люка плана. Он осматривает окрестности, в панике все детали сливаются воедино. Они стоят на парковке заправочной станции, магазин у него за спиной. В нескольких ярдах от них пересекаются две улицы. За круглосуточным магазином парковка выходит в лес, они могли бы убежать, но гидра, несомненно, настигнет их прежде, чем они успеют убежать далеко. Элайджа выпускает ещё один залп стрел, из его горла вырывается низкое ворчание, которое поторапливает Люка. - Хорошо. - говорит он, оценивая быстро сокращающееся расстояние между ними и гидрой. - Не отвлекайся, когда я скажу, беги в лес со всех ног. Элайджа бросает на него недоверчивый взгляд, словно спрашивая: Серьёзно? Таков твой план? Но Люк бежит к автомойке и панели с яркими кнопками, которые нажимают водители, чтобы начать мойку. Позади себя он слышит яростный визг гидры и надеется, что Элайджа сможет отвлечь её на достаточное время, чтобы его план сработал. Он никогда раньше не был на автомойке, во всяком случае, не для мытья машины, но его отец - бог обмана и озорства, и он надеется, чтобы ему не нужно знать, как работает каждая кнопка, чтобы испортить машину. Он даже не пытается прочесть исчезающие слова и начинает наугад нажимать кнопки и переключать рычаги. Он позволяет пальцам бездумно работать, доверяя своим инстинктам, когда машина содрогается и яростно гудит. Дисплей начинает гореть красным при перезагрузке системы. Он хватает насадку, дёргает её насколько позволяет слабина на шланге, и поворачивается лицом к парковке как раз в тот момент, когда гидра нависает над Элайджей, который всё ещё выпускал стрелы и поливал чешуйчатую шкуру монстра снарядами из небесной бронзы. Люк нажимает на спусковой крючок, и его чуть не сбивает с ног сила пузырьков, вырывающихся из насадки и окатывающих монстра радужным мылом. Давление огромное, шланг дёргается и брыкается под его хваткой, когда он с ошеломляющей скоростью выливает на чудовище весь запас густой пены из автомойки. Этого будет недостаточно, чтобы убить его, даже близко нет, но Люк молится, чтобы этого было достаточно, чтобы замедлить его. Шланг резко обрывается, он кидает его, бросаясь к Элайдже и бензоколонке. - Беги! - кричит Люк, и Элайджа не упускает ни секунды. Он выпускает стрелу и, развернувшись, бежит в лес, расположенный рядом с магазином. Люк добегает до насоса и пинает его, ругаясь от боли, пронзающей его ногу, затем пинает снова и снова, пока не выбивает панели, скрывающие насосы. Одним быстрым движением он рассекает их мечом, обливая бензином и себя, и парковку. Гидра кричит, когда её обрызгивают соляркой, и вдыхает пропитанные топливом пузырьки. А потом Люк бежит. Он бежит быстрее, чем когда-либо в жизни, и чувствует, как ветер дует ему в ноги, а крылатые кроссовки, подаренные отцом, несут его через всю парковку. - У тебя есть зажигательные стрелы? - подбегает он к Элайдже, задыхаясь. Тут до него доходит, что ему следовало бы спросить об этом до составления плана, основанного на этой конкретной детали, но Элайджа протягивает ему стрелу с красным наконечником, подозрительно пахнущую порохом. - Хорошо. - он снова выдыхает воздух, делая резкие вдохи через боль в боку. - Стреляй в гидру. Краем глаза он видит, как свободная рука показывает что-то. Жесты, которые он делает одной рукой, отрывочны и неполны, но Люк улавливает общую идею. Взрыва будет недостаточно, чтобы уничтожить её. Не все девять голов! - Какая разница. Я обо всём позаботился - просто запусти эту чертову штуку! Он не поднимает взгляда, чтобы посмотреть на Элайджду, всё ещё согнувшись пополам и хватая ртом воздух, но слышит резкий свист стрелы, рассекающую воздух, и выпрямляется, чтобы увидеть, как стрела вонзается в пузырьки, покрывающие змееподобное тело гидры, а потом - Сила взрыва сшибает их обоих назад. Люк ударяется затылком о камень и на мгновение теряет сознание, перед глазами у него кружат звёзды. Химические вещества, смешанные с пузырьками, и топливо воспламеняются в великолепном огненном шторме, который быстро уничтожает заправочную станцию и круглосуточный магазин. Люк едва успевает почувствовать вину за кассира и других смертных, оказавшихся поблизости, как гидра издаёт вопль, и её огромный силуэт, окутанный пламенем падает на землю и исчезает. Стоящий рядом с ним Элайджа что-то бормочет и хватает его за руку. Наш рюкзак. Возле заправки. И Люк выругался, когда понял, что это значит. Все их припасы - амброзия и нектар, запасная одежда, золотые драхмы - всё сгорело в огне. - Это был единственный выход. - говорит он, убирая мокрые от бензина волосы со лба, и встаёт, воздерживаясь от очередного ругательства. - С остальным разберёмся позже, но нам лучше уйти, пока не приехали копы. И я думаю, нужно найти душ и прачечную. Молчание Элайджи кажется ещё более гнетущим, когда они исчезают в лесу. Люк оборачивается всего раз, чтобы увидеть, как сын Деметры с отсутствующим выражением лица смотрит в землю, и вздыхает. - Мы бы не спаслись от гидры, если бы я её не взорвал. Руки Элайджи застыли на счёте до десяти, а потом показали. Я знаю. Но смертные.. Он останавливается на полуслове, и Люк тяжело сглатывает, но не может заставить себя пожалеть. - Это был единственный выход. - повторяет он. Больше они не разговаривали.

оО0Оо

Три дня спустя они бредут, спотыкаясь, по лесу где-то на побережье Калифорнии, Люк поддерживает Элайджу, который закинул руку ему на плечо. Рана в боку Элайджи багровеет, и из неё сочится кровь. Его лицо перекошено от боли. Обычные лекарства, которые Люк украл из аптеки, похоже, ему не помогли, и без амброзии или нектара лучшее, что они могут - это обеспечить ему комфорт и молиться, чтобы он продержался до тех пор, пока они не вернуться в лагерь. Они так близко в горе и к яблоне, и тогда, может быть, Люк попросит об одолжении своего отца, бога путешественников, чтобы он поскорее проводил их домой. Сумерки быстро сгущаются, и они выбирают укромную рощицу, чтобы переночевать. Люк опускает Элайджу и укладывает его у одной из больших секвой. Он морщится, вытягивая ноги, так как при движении, болит рана в боку. Рана была не такой уж и глубокой, всего лишь порез от дикой гарпии, обошедшей их охрану в Сан-Хосе, но она кровоточила - сильно - и даже когда им удалось остановить кровотечение, используя носки и полоску ткани рубашки Люка, рана всё ещё болела. Не заживала. Полубоги выздоравливают быстрее смертных, но они не бессмертны и не застрахованы от серьёзных травм. И рана Элайджи не заживает. Она остаётся опухшей, ярко-красной, даже когда начинает покрываться корочкой - только для того, чтобы она сдиралась каждый раз, когда им приходилось действовать быстро - и теперь, спустя два дня у Люка сводит живот, когда он снимает носочную повязку для промывания и обнаруживает жёлтый гной, сочившийся по опухшим краям раны. - Вот и всё. - рычит Люк. - Я поеду в больницу и найду тебе подходящее лекарство. На лбу Элайджи выступили капельки пота. Его кожа бледная и влажная, когда он поднимает руки. Тебя поймают. Я этого не допущу. - Черта с два ты не допустишь! Ты можешь.. Тебе станет только хуже, если я этого не сделаю! - огрызается Люк. Он не позволяет себе рассматривать альтернативу. Ему хочется сказать: “Потому что ты не можешь умереть! Пророчество не позволит! Ты просто продолжишь страдать, а я этого не потерплю!” Но он слишком малодушен, чтобы произнести это вслух. Тишина, а потом - Ладно. - Хорошо. - вздыхает Люк с облегчением. - Рад, что ты наконец-то пришёл в себя. Но не уходи до завтра. - Продолжает Элайджа, его руки дрожат. - По ночам в лесу бродит слишком много монстров и Г-А-Р-П-И-И могут быть всё ещё там. Пойдём завтра вместе. Люк знает, что это лучшее, чего он может добиться от него, поэтому не протестует, устраиваясь на траве у подножия секвойи и позволяя звукам леса убаюкивать его.

оО0Оо

Люк не уверен, что именно разбудило его посреди ночи. В мире царила тишина, как при полном отсутствии звуков, и ему потребовалось мгновение для осознания, что заставило лес затихнуть.        - Элайджа? - он садится и трясёт его за плечо.       Ничего. Парень даже не шелохнулся.        - Элайджа! Но его тело неподвижно, из груди не вырывается тихий храп. Его кожа бледна и холодна наощупь, Люк в ужасе отшатывается, осознав, что лежал рядом с трупом своего друга. Он бросается к сыну Деметры, в отчаянии переворачивает его на спину и хлопает по одеревеневшей щеке в безнадёжной попытке разбудить его. - Элайджа! Глаза мальчика закрыты, потрескавшиеся губы слегка приоткрыты, он выглядит просто спящим. Но его кожа вздутая и покрыта серыми пятнами, и когда Люк поднимает рубашку, чтобы снять промокшую повязку, его тошнит и ему приходиться отвернуться от острого запаха гнили и разложения, которы разносится в свежий ночной воздух. Похоже, Элайджа скрывал от него степень тяжести раны, никогда не показывая, насколько серьёзной она стала. И Люк не осознавал, не видел признаков того, что его друг медленно умирает от заражения крови и инфекции. Эта мысль заставило дёрнуться его в сторону, его рвёт его скудным ужином, он давиться желчью, подступающей к горлу. Он содрогается, его тело сотрясает сильная дрожь, а из глаз брызжут горячие слёзы. Элайджа не сказал ему. Неужели он не верил, что Люк примет необходимые меры предосторожности, или не понимал, насколько смертельной становится его рана? Люк кричит в ночи, потому что это должен был быть Элайджа. Элайджа был тем, кто должен был выжить - в пророчестве говорилось, что он должен выжить. Воздух перед ним мерцает, и Люк вытирает глаза, смотря, как на земле перед ним появляется букет из маков, хризантем и асфоделей. И он понимает. Он знает, что это подарок от Деметры. Предсмертный букет для сына, которого она с самого начала не потрудилась спасти. Ему хочется швырнуть его в дерево, закричать и воззвать к богам, но он не делает этого, потому что Элайджа такого не заслуживает. Потому что он заслуживал лучшей участи, чем ту, которую получил. Поэтому он собирает цветы. В центре самого большого мака спрятана золотая драхма - плата Элайджи за перевозчика. И поскольку все припасы были потеряны, Люк считает, что ему стоит быть благодарным за то, что душа его друга не будет обречена вечно скитаться в поисках покоя, но в нём кипит только ярость. Он кладёт монету ему под язык и обхватывает букет негнущимися пальцами, прижимая его к груди. Он выглядит спящим. Люк хотел бы, чтобы он просто спал. Он натягивает рубашку обратно на ужасную рану на боку, жалея, что не может похоронить или сжечь тело, лес слишком сухой и густой, чтобы безопасно разводить костры, земля слишком твёрдая и густо усеяна корнями и камнями, чтобы копать её только руками и мечом. Так что его тело достаётся падальщикам. И хотя сейчас середина ночи и до рассвета ещё несколько часов, Люк отправляется в путь, желая оказаться как можно дальше от застывшего, холодного тела своего друга. Каждый шаг его повторяет слова их вина, их ошибка. Их вина, их ошибка. Это их вина.

оО0Оо

Люк кричит, когда когти впиваются в его кожу и раздирают лицо, плоть горит, как кислота, вылитая на открытую рану. Удар когтей дракона едва не попадает ему в глаз. Он выходит из сада, спотыкаясь от боли, яблоки, которые он собрал, вываливаются у него из рук где-то по пути. Он не знает, куда они делись, да его это не особо волнует. Один сбегает из сада, изуродованный. Один, потому что у него не осталось друзей, и один, потому что у него нет яблок. У него не получилось. Он цепляется за обломанный коготь, как за спасательный круг. Слёзы смешиваются с кровью, обильно стекающей по лицу.

оО0Оо

Домик Деметры сжигает пустой зелёный саван, расшитый золотыми стеблями пшеницы, позволяя памяти об их брате превратиться в пепел и улететь в ночное небо. Сэмпсона должны были сжечь в саване, сшитым домиком Ареса, но его отец так и не предъявил на него права, и ткань, сгоревшая на погребальном костре - голая, ничем не украшенная белая ткань невостребованного. По традиции одиннадцатый домик также сшил саван для Люка на всякий случай, он держит в руках мерцающую серебром и бронзой ткань, изучая вытканный по краю кадуцей, прежде чем положить его рядом с другими на погребальный костёр. Он смотрит, как горит его погребальный саван, и жалеет, что не завёрнут в него.

оО0Оо

Не то, чтобы Люк ненавидел детей - на самом деле, он их любит, и его сны наполнены днями, проведённых в бегах, и мыслями о том, что было бы, если бы они с Талией были вместе, доживи она до двенадцати лет - но его возмущает, что его заставляют утешать потерянных, тех, кто ждёт знака, которого никогда не будет, тех, кто понимает, что их родители на заботятся о них. Он ненавидит, что боги не признают их, пока они не проявят себя или не станут нужными, как дети, которые должны быть полезны, чтобы быть любимы. Эти дети - те, что заперты в каюте Гермеса, те, что умерли раньше времени, те, кто смотрит на небеса в поисках хоть какой-то надежды - заслуживают лучшего, чем то, что они получили, и именно ради них Люк начинает прислушиваться к этому мрачному голосу с своих снах.

оО0Оо

Люк ждёт своего часа. Голос говорит, что ему нужно подождать - дождаться подходящего момента, пока не придёт нужный человек. Так он и делает. Он ждёт катастрофы и клянётся, что заставит богов заплатить. Ради Талии. Ради Элайджи и Сэмпсона. Ради Халкиона Грина. Ради себя. Ради детей, которыми они были, и сломленных солдат, которыми они вынуждены были стать. Он заставит богов истечь кровью.

оО0Оо

Люк несколько раз видит своего отца на экскурсиях в честь зимнего солнцестояния, но больше никогда не заговаривает с ним после той встречи в доме его матери много лет назад. Гермес пытается привлечь его внимание, но каждый раз, когда бог приближается, Люк находит себе занятие по душе: разнимает споры между младшими, планирует мероприятия с другими членами совета, утешает невостребованных, которые отчаянно смотрят на богов в поисках хоть малейшего сходства или узнавания. Но никто так и появился. В конце концов, Гермес сдаётся.

оО0Оо

Когда домик Гермеса переполняется настолько, что кэмпером приходилось спать на полу и в душе, возникла проблема. Но богам по-прежнему всё равно. Они не признают своих детей. В его каюту набивается всё больше и больше детей, и он начинает чувствовать, как растёт давление. Рано или поздно что-то сломается - что-то должно сломаться. Ему интересно, будет ли слышен этот треск, будет ли он единственным, кто разрушит это. Ему интересно, скольких полубогов можно будет последовать за ним, когда придёт время.

оО0Оо

Тринадцатилетний Итан Накамура появляется в одиннадцатом домике в один из самых жарких дней. Он такой же невостребованный, как и многие другие, но он другой. Во-первых, он знал, что он полубог, задолго до прихода в лагерь. Во-вторых, он знает, кто его мать, и она, в свою очередь, признала его. Но она не входит в число олимпийцев, поэтому над его головой не вспыхивает знак, и он вынужден ютится в тесной каюте с остальными. Люк садится на грубые доски крыльца рядом с Итаном после экскурсии по лагерю. - Слишком много для осознания. - говорит он. - Ты как? - Прекрасно. - грубо и отрывисто. Не похоже на слова ребёнка. Повязка на его левом глазу тёмная, как чёрная дыра, и точно так же притягивает к себе весь мир. Его тянет к ней, пусть Люк и пытается быть сдержанным, нездоровое любопытство терзает его внимание. - Моя мать. - говорит Итан. Когда Люк озадаченно смотрит на него, он поясняет. - Немезида забрала мой глаз. - Что? - Люк вздрагивает, выпрямляясь. - Ты смотрел на мою повязку. Моя мать предложила мне сделку: однажды я уравновешу чашу весов власти. Но за это придётся заплатить. Глаз просто напоминание. - И тебя это устраивает? - спрашивает Люк. - У действий есть последствия. - Итан поворачивается к нему, выражение его лица жёсткое, а единственный глаз холоден как лёд. - Я верю в равновесие, в то, что долги должны быть выплачены, а наказания - свершиться надлежащим образом. Моя мать - богиня баланса, наказаний и мести. И слишком много тех, кто заслуживают эти вещи. Чаши весов должны быть сбалансированы, и я это сделаю. Люк пристально смотрит на юного сына Немезиды, заново оценивая, что он приобрёл. Могущественный союзник, потенциальный помощник в его деле. Он хлопает ему по плечу и наклоняется ближе, будто успокаивает напуганного новичка, но шепчет на ухо. - Мы поговорим позже. Он шагает по лужайке, засунув руки в карман, в его голове уже формируется план действий. Итан, возможно, и говорил о том, чтобы уравновесить чашу весов, но Люк уверен, что она только что склонилась в его пользу.

оО0Оо

Две недели спустя Перси Джексон приходит в лагерь, спотыкаясь, таща Гроувера через границу. И всё меняется.