Глава 21

Лава подбиралась к лагерю с одной стороны, а с другой были холмы и скалы, которые контролировали асы. Они проиграли. Лафей теперь не мог позволить себе никаких иллюзий. Он не принесет своему народу новый дом, только более быстрое истребление. Все надежды обернулись прахом, и этот прах из его рук выдул безжалостный ветер. — Пошлите асам весть. Я прошу перемирия и встречи с Одином. Лафей не отводил глаз от изможденных лиц своих воинов. Гнев, вина. Немая боль. Упрек. И отвращение к себе же самим. Вот что царь Лафей прочел на лицах солдат. Все осознавали, что сопротивляться дальше бессмысленно, и многие, почти все предпочли бы пойти в последний, обреченный бой. Забрать с собой как можно асов и умерев в славе. — Мы не можем себе позволить славной смерти. Наш удел - позор. Тихо сказанные царем слова пали, словно камни с высоких гор, на головы воинов. Возражений Лафей не дождался. Йотуны даже перед лицом поражения сохраняли воистину железную дисциплину. Все понимали, почему он решил сдаться и пойти на все унизительные условия Асгарда. Предпочел запятнать себя навсегда тем, что станет на колени перед Одином. Им всем нужно было выжить. Ради тех, кто остался еще в Йотунхейме. Тех немногих, до кого проклятые подлые убийцы не добрались. У Одина никогда не было чести, как и у его отродья - Тюра. Вести, что Лафей получил из дома, ужасали. Один позволил ему связаться с Йотунхеймом, чтобы сломить окончательно. Чтобы у Лафея подогнулись колени, когда он услышит, что ему некуда возвращаться. Некуда и не к кому. Евника убила себя. Его сын был убит. Столица сожжена и разрушена, вместе со всеми, кто нашел в ней укрытие. Из других Убежищ вестей не поступало. Всевидящий пес Одина - ударил по ним мощью Радужного моста. И Лафей знал, что это значит. Там не осталось живых. Женщины, дети, подростки, старики - все они мертвы уже луну. — Умереть, сохранив честь, легко, — Лафей улыбнулся треснувшими до кровавой сукровицы губами. — Но что станет с теми немногими, кто пережил вторжение асов в Йотунхейм? Мы бросим их погибать? Он стоял в самом центре двора на настиле из бревен. Стоял и смотрел в лица своих воинов, заставлял их очнуться. Проявить волю к тому, чтобы жить дальше. Не открыть ворота, не понестись озверевшей от горя и ярости толпой на укрепления асов. Это легкая смерть, простой выход. Облегчение лично для него уйти, так и для каждого йотуна в крепости. Но кем они будут, если выберут такой трусливый исход? Лафей был их царем и, следовательно, имел право спрашивать. Как спросил с самого себя, окаменев сердцем, раз и навсегда, получив новости из дома. Когда понял, что родич хладнокровно убил будущее ледяных великанов. Низвергнул их народ в такую бездну, что тысячелетия уйдут, прежде чем они смогут минимально оправиться. Именно поэтому Один примет его капитуляцию, будет доволен унижением врага и пощадит. Зная, что Лафей и йотуны ему больше не угроза, Всеотец не преминет проявить царскую милость, фальшивое великодушие победителя. И Лафей это от него проглотит без крика и ропота, встанет на колени перед убийцей своей семьи. На то он и царь. Он будет думать о Евнике, о сыне, которого зарезали в колыбели. И даже о тех детях, что толпами сгоняли на площадь перед дворцом, которых асы, невзирая на плач и крики, поднимали на копья и бросали в огонь. Тюр устроил последним выжившим, тем, кого асы смогли отыскать, огненное погребение. Ублюдок, истинный сын своего отца. Даже та смерть, которую это чудовище избрало для народа Лафея - это открытый плевок. — Сейчас Один примет мою сдачу, — Лафей ловит рукой пепел, который все сыплется с небес. — Мы для Всеотца больше не угроза. И как ваш царь, я приказываю сдаться и выжить вопреки всему. О мести он не стал с ними говорить. Не стал бросаться громкими словами и обещаниями. Лафей понимал, что не может дать своим людям надежды. Той, которую они так жаждали, потому что всякие его слова были бы сейчас ложью. Лгать тем, кто умирал, убивал и был готов погибнуть за него и Йотунхейм, Лафей не собирался. Сейчас царь взывал не к отмщению, а к сохранению тех крох, что у них остались. Сдаться и вернуться в обреченный мир, чтобы успеть помочь тем, кто остался. В этом Лафей видел свой истинный долг. Долг, который он ставил выше горя и боли. Жажды сомкнуть руки на горле Одина и Тюра. Речь шла не об амбициях, мести или ненависти. Он, фактически живой мертвец, мог все это отбросить. Живя не ради себя, а потому, что его смерть лишь приблизит конец остальных. Лафей заставлял себя так думать, ведь бесчувственным он все-таки не был. И если бы на нем все не держалось, выбрал бы смерть в бою, чтобы уйти к любимой и сыну. — Принесите мне Ларец. Ропота не последовало. Лафей был благодарен подданным за понимание. Он был в шаге от того, чтобы сломаться. Ларец Вечных Зим удерживал подступающий к крепости огонь. Позволял им продолжать сражаться льдом и холодом. Но его мощи уже не хватало. Лафей хотел бы знать, что Один пообещал Суртуру за помощь. Родичу настолько припекло, что тот пошел на поклон к огненному демону? Было бы даже лестно, не проиграй они войну. Или Суртур, как обычно, влез самостоятельно, путая планы Одина и добивая Лафея? Неужели правитель Муспельхейма зарился за Мидгард? Ответов на эти вопросы у него не было. Лафей коснулся крышки, погладил узор, повторяющий снежные ветра родного мира. Один потребует Ларец, чтобы окончательно лишить их шанса восстановить былую мощь. Окончательно заморозить Йотунхейм так, чтобы оставшиеся жители все ресурсы пускали на борьбу с родным миром. — Тунис, возьми лучших. Ты будешь вестником для асов. Алые глаза Лафея остановились на высоком, вровень с ним самим, воине. В столице у него осталась сестра, беременная жена и родители. Все равно Лафей бы выбрал его, потому что Тунис выполнит поручение, не реагируя на грубость асов. Посланника попытаются спровоцировать. Поэтому нужен тот, кто всегда думает головой, и тот, кто жаждет попасть домой, чтобы хотя бы отыскать тела. — Да, мой царь. Я дам им понять, что мы заберем множество жизней, прежде чем падем. Нужно заставить их опасаться нас. — Верные мысли. Думаю, потери, что они уже понесли, Одина не радуют. Новых он предпочтет избежать, — Лафей безразлично добавил, — зная, что уже раздавил меня. — Это так, мой царь. Что мне следует сказать? Лафей перечислил Тунису, что и как говорить, если Один в лагере. Снисходить до кого-то другого он не будет. Да и родич не упустит шанса принять его капитуляцию. Унизить, конечно же. Только после проигрыша войны, уничтожения родного мира, смерти ребенка и Евники Лафей смирился с унижением. Один уже не может сделать ему больнее. Он отправил вестника и лично наблюдал, как Тунис скачет к холмам, размахивая белым флагом. А затем отдал приказ сохранять бдительность, пошел проверять раненых. Задачей было выходить каждого бойца, поддерживать жизни. Позже Лафей поднялся на стены, туда, где на землю и ледяные плиты наползала лава. Инеистые великаны были сродни миру, любому из миров. Лафею было достаточно закрыть глаза, начать осязать все вокруг, как он ощущал чужой и тяжелый взгляд. Суртур, заботливо разогревший планету, остановивший ледяной панцирь, который начал покрывать мир. И так же очень сильно помогший Асам. Хотя все знали, что повелитель Муспельхейма ненавидел Одина. — И зачем тебе ему помогать, Владыка? - Лафей спросил пустоту, точно зная, что “пустота” обманчива. Демонстрировать бессильную ненависть не имело смысла. Он и Суртур существа очень разного порядка. И раньше Лафей мало что мог против него, а теперь тем более. В отличие от Одина, он умел говорить не языком повелений. На ответ Лафей особо не надеялся. — Потому что мог, царь Лафей, — хрипловатый насмешливый голос. — Не верти головой. Все равно меня не увидишь. У Лафея вспотел затылок. Его буквально опалило жаром. Смертельным жаром. — Земля моя, Лафей. Или, если тебе понятнее, Мидгард мой. Отныне и навек. В сумраке, где тень сгустилась, соткалась в кровавых отсветах лавы колоссальная фигура. Соткалась и растворилась во мраке, что нарастал в такт быстрым биениям сердца Лафея. — Эту же мысль я донес и до Одина. Лафей вдруг ухмыльнулся. Он представил, что это был за разговор, и сколько “удовольствия” он принес Всеотцу. Невозможно. Но царь Йотунхейма почувствовал себя чуть лучше. Ему будет легче смотреть в рожу Одина и знать, что он тоже утерся от плевка в лицо от более сильного. — У вас луна, чтобы убраться из этого мира. Я щедр, царь. - И ощущение присутствия Суртура схлынуло. Лафей оперся руками на парапет крепости. С чего его вообще удостоили разговором? И как демон разорвал те цепи, которые приковывали его к проклятому всеми миру? Как это случилось? Ведь Лафей был уверен, что говорил не с иллюзией, а самим Владыкой Муспельхейма.