Глава 22

Еще когда Один заметил зарево пробудившейся Огненной Горы, стало понятно, что это Суртур. Проклятый, ненавистный и побежденный им, обреченный пророчеством сжечь Асгард. И с этим Всеотец ничего не мог поделать. Даже убить. Та давняя победа, когда он был много сильнее и много моложе, была почти что счастливой случайностью, подстроенной целиком и полностью. С самой унизительной для царя Одина платой за нее. Настолько, что до сих пор Один не любил вспоминать свою выдающуюся победу над Владыкой Муспельхейма, потому что неминуемо за славословием в его честь приходили горькие воспоминания. И являлся бледный лик нелюбимой дочери. К лавовому потоку Всеотец вышел не во всем великолепии и блеске славы, а просто мрачный и уставший, тяжело опираясь на собственное копье. Он чуял, что страшный враг где-то здесь, чего быть не могло. Если Она не обманула или не пришел час Рагнарёка, когда Суртур выжжет Асгард, то огненный демон должен был быть заключён на своей проклятой планете. Один ощущал, что час пророчества все так же не близок. И это значило лишь одно - мать Хелы ему солгала. Внутри Один кипел от ненависти. Не будь дочь уже сейчас заточена им - убил бы. Так что для Хелы ее пустой ад даже благо. Один и на отца злился. На закате своей бесконечной жизни царь Бер стал слаб и сентиментален. Толкнул его на договор с этой тварью. Принял отродье, которое сам Один так и не смог полюбить. Ведь с прекрасного, запрокинутого к нему личика девочки-асиньи на него смотрели темные глаза матери Хелы. Он так и не смог простить дочери преступной схожести с единственной, что поимела его во всех смыслах этого слова. — Суртур, явись! — повелел ас, призывая всю мощь Гунгнира и все царское величие. — А кто сказал, что я прячусь? Ядовитый, зловонный серный туман рассеялся, и тогда Один увидел своего врага. Не в образе исполина, повергающего земную твердь и задевавшего рогатой короной небеса. Темноволосый мужчина, не выше самого царя, с костяной маской на лице. Только сквозь прорези уродливого черепа горят алым и оранжевым глаза демона. Суртур сидел на камне, опустив руку в лаву. Одина передернуло. Не стоило так откровенно показывать свою нервозность и ненависть. Но терпеть демонстрацию собственного превосходства от демона Один был не в силах. Хотя с каждым мгновением все более отчетливо понимал, что драться с Суртуром ему нельзя. В этот раз не победить. Отец больше не заключит сделку за него, продав его семя для рождения чудо-девочки. Здесь и сейчас Один сам, один на один с Кошмаром. И как бы это позорно ни было признавать, он Суртуру не ровня. — Здравствуй, Один! Смотрю, ты весь в делах. Воюешь немножко? Нижняя половина лица демона была открыта, и Один увидел, как в темноте, подсвеченной алым, красным, оранжевым и яхонтовым, блеснули белые зубы. Пока что владыка Муспельхейма жалил его лишь словами. Надежд сия терпимость не внушала никаких. Всем было известно, насколько Суртур коварен и жесток. Что он забыл в Мидгарде? Если освободился, так почему не отправился в Асгард мстить? Или еще куда… Демон был жаден до власти и, став свободным, мог продолжить победное шествие по Вселенной. Неужели пришел мстить? Пот потек по спине, смачивая нижнюю рубаху из тонкого полотна, скроенного заботливыми руками Фригги. И не только от непереносимой жары. Один не мог здесь вот так умереть. На кого он оставит свое царство? Кто защитит Асгард? Жена всего лишь женщина, да еще и ванская женщина. За царицей-регентшей при малолетнем Торе мгновенно встанет ее братец. А это означает лишь одно - гражданскую войну. Его старший сын, Тюр, такого позора не снесет. Тор, он уж очень мал, чтобы Один мог на него надеяться. — Как ты освободился, демон? — Тебе что за печаль? — весело спросил Суртур, вставая. — Или уже портки мокрые от ужаса? Кровь бросилась царю Асгарда в лицо. Так низменно груб в их беседах с ним прежде демон не был. Суртур использовал насмешки куда изящнее. Он изменился. К такому выводу пришел опытный Один. Кроме того, самое главное, раньше Суртур умел быть лишь гигантом, но не человекообразным существом. Или же просто не показывал, что может быть таким? Один раздумывал, тем самым проглатывая оскорбление. Со скрипом, но приходилось признавать, что создатель Муспельхейма и его дрянных обитателей древнее Одина и Асгарда. Когда его еще не было, Суртуру уже были миллионы лет. Именно поэтому Один, только ставший царем после отречения отца, честно, один на один, никогда бы его не победил. В той хитрости мало что зазорного было, кроме цены за нее. — Ты мне помогаешь, — Один уронил это тяжело, не возжигая Гунгнир. — Зачем? Было полное и четкое ощущение, что за попытку прижать себя силой, Суртур сойдет с камня, сломает копье и кое-куда Одину его запихает. Уже от одной перспективы такого сын Бера ежился, очень зябко. Будто за пару мгновений до этого не страдал от жара, нестерпимого даже для прочного аса. Приходилось играть в дипломатию, делать вид, что оглох и оскорблений не слышит. Гордость Одина страдала, Но он царь и должен думать об Асгарде, пока там некому править. Достойный наследник еще не вырос, ему нельзя умирать. Суртур полыхнул глазами. — Помогаю, но не тебе, ас, — Демон сошел с камня и, присев, набрал в ладонь земли пополам с пеплом. — Мидгард мой. Земля принадлежит мне, Один. Ты и твой родич Лафей заканчиваете бузотерить и сваливаете. Иначе я не буду столь добр дальше. Один поразился. Эта помойка? Зачем? Однако спрашивать он не стал. Глотать новую порцию яда от Суртура было мучительно. И демон бы точно не сказал Одину и тени от правды. Хорошо было уже то, что Суртур говорил и не рвался мстить за свой проигрыш. Смотрел как на грязь под своими ногами. Это было терпимо, однако Всеотцу казалось, что демону плевать на то, что давным-давно его победили. Один победил. Не было никакой ярости. Глумление да, презрения - еще больше. — Мне нужно, чтобы Лафей капитулировал. Намек на родство через мать Всеотца порядочно взбесил. Так что он сильнее сжал пальцами древко Гунгнира. Верное копье отозвалось теплом и ощущением силы. — Тебе нужно? Суртур неторопливо ссыпал землю с ладони. — Так шевели царственной жопой и воюй, о царь. Я и так прижал Лафея и его воинов. Неужели ты думаешь, что я сожгу йотунов, чтобы тебе угодить? Схера ли, Один? Один закрыл глаза и досчитал до пяти. Если только это возможно, но огненный демон стал еще хуже, чем был. Прежде так Суртур не говорил. Все же помнил, что он правитель. А теперь Один словно с работорговцем или пиратом беседует с задворок Вселенной. Еще те ощущения. — Лафей услышит то же предложение, что и я? Царь понял, что неосмотрительно сказал, не те слова подобрал. Лава за спиной Суртура загорелась огнем, а сама его фигура расплылась. Он почти стал привычным собой в огне и мраке. Но сдержался, хотя Один выставил копье впереди себя, готовясь драться. — Это ультиматум, а не предложение, сын Бера, внук Бури. У вас время до новой луны, или все-все умрете. Мое слово. Один кивнул. И повернулся к Суртуру спиной. Каких это ему стоило усилий? Царь и сам сказать не мог, но недлинная дорога до челна показалась Всеотцу вечностью, полной страданий. Он дошел и дошел живым. Демон не ударил его в спину. Отпустил, кажется, мгновенно, потеряв всякий интерес, озвучив свой оскорбительный для царского достоинства ультиматум. Для Одина с тех мгновений его победа в Мидгарде будет навсегда отравлена памятью о стыде, пережитом по милости Суртура. В глубине своего естества он будет знать, что струсил, позволил себе приказать. Даже унижение Лафея никак не искупит этого для него. Смех демона тысячи лет будет звучать в голове Одина в худшие моменты его жизни. Поэтому однажды, увидев, как приемыш, заложник и козырь против Лафея, играет с огнем, засунув обе ручонки в ревущее пламя очага, Всеотец испугается. И сперва возмутится своему страху. Мало ли чему Локи научила мать? Мальчишка - маг. Но после страх перерастет в ненависть и вечное подозрение. Но это будет потом, спустя целую бездну времени. А пока Один летел отдавать приказы, с осадой йотунов пора было заканчивать. Он принял ультиматум Суртура.