Глава 24 Хела

В ее безнадежном одиночестве любое развлечение - большая радость. Абсолютная серость небес и земли. Тишина, от которой закладывало уши, и понимание, что кричи не кричи, да хоть горло сорви - никто не придет. Хела, внучка царя Бера и царевна Асгарда, была теперь лишь тенью себя прежней. Но эта тень отчаянно цеплялась за жизнь и целостность собственного разума. Что же, сражаться она всегда умела. Первое, чему ее учили - это убивать. Девушка, чью голову венчал костяной венец, казалась призраком из тьмы. Длинные густые черные волосы, уложенные волосок к волоску. Белая кожа, неестественно красивое даже для асов лицо. И огромные темные глаза, окаймленные черными длинными ресницами. Густые прямые брови. Брови ее деда Бера. Сначала нелюбимая дочь, потом орудие в отцовских руках, потом пленница, навеки проклятая и отверженная. Девочка, которая никогда не знала имени своей матери. Дочь, которую собственный отец ударил в спину и заточил здесь. Но Хель помнит и другое. Она воин, полководец и хороший друг. Правда, все ее друзья мертвы. Страх Одина был так велик, что он убил всех их. Вернее, он отдал приказ, и шавка-Тюр его радостно выполнил. Она уже не может лить слезы. Их просто не осталось. Но своих солдат, друзей Хела оплакивала всей душой. Она у нее все-таки есть, чтобы там ни говорил Всеотец. Она скорбела. Из-за их жертвы отец никогда не сможет ее сломить. Ни за что. Хель будет держаться вопреки, потому что тысячи умерли за верность ей. Она воин, ее растили так, и царевна правильно ценит преданность. Тонкая улыбка на бескровных губах. У нее ведь, в конце концов, есть честь. Та честь, которая так часто шла вразрез с приказами Одина. И та честь, о которой все знали. У царя так и не получилось вылепить из нее монстра для собственного народа. Запугать ужасной некроманткой. Хела жила среди них. В городе бывала чаще, чем во дворце, а на войне провела втрое больше времени, чем в самом Асгарде. Она не была безумна или жестока. К ней всегда бежали дети. Хела привыкла таскать с собой сласти для маленьких асов и не только. Царевна любила животных и даже училась исцелять. Быть некросом не значило быть чудовищем, жаждущим только смертей. Напротив, царевна ценила жизнь. Жизни своих воинов прежде всего. Она была разумна, осторожна и преданна своему народу. Дура! О предательстве своего царя Хела даже не мыслила. Знала, что не слишком любима Одином, скорее наоборот. Но верила, что общей крови и полезности хватит, чтобы царь оставил ее в покое. Дал право жить. Однако теперь Хела ясно видела, что каждая ее победа, каждое свершение, восхищение и любовь, что она знала от других, лишь усиливали паранойю Одина. Отец ее боялся. Дед, наверное, любил. При нем и помыслить нельзя было, чтобы обидеть первую внучку царя Бера. Он научил ее читать и писать, понимать звездные карты, рассказывал сказки и показал, как правильно потрошить дичь. Дед посадил Хелу на ее первую лошадь. Но это прошлое. Крохотные искры тепла, что у нее еще были. Хела запахнула плащ и подошла к озеру. Вода казалась черным зеркалом, холодная настолько, что обжигала. Но, пожалуй, это любимое место царевны Хелы в Хельхейме. Зеркало. Как водится здесь, с той прямотой, что каждая грань режет. Правда была в том, что не она убила Хельхейм, превратив его почву в камень, прах и пепел. Не она стерла процветающую цивилизацию. Здесь во всей своей всесокрушающей мощи погулял один из Камней Бесконечности. Хела была уверена, что это был Камень Времени. В руках Целестиала или же нового смертного Хранителя? На этот важный вопрос у нее пока ответа не было. А он был важен Хеле. Она вообще была любопытной и жадной до знаний. Лишь малая часть ее умений - это работа учителей, что приставил к ней Всеотец. Ее изначально растили ограниченной и заточенной только под одну войну, совсем не приспособленную к мирной жизни. В то далекое время Хель хватило разума остановиться и задуматься. Окончательно не позволить превратить себя в цепную собаку, которую бы Один спускал с поводка на врагов. Ей было трудно сперва учиться новому, никак не связанному с войной, но когда начало получаться, Хела уже не могла остановиться. — Тебе не кажется, что братец Тюр совсем забылся? Она обратилась к голове, насаженной на деревянный толстый шест. Хела выкопала руками яму, воткнула туда шест и подперла камнями. Без всякой магии. Маленький жест уважения достойному врагу. Той, что без сомнений повела своих сестер на убой по приказу своего царя. Брунгильда. Темные волнистые волосы, красивые карие глаза и бронзовая кожа. Ее так и сожгли без головы, в погребальной ладье с остальными погибшими сестрами. Один так и не рискнул приблизиться к Хеле и забрать голову своей валькирии. А Хела сжимала ее крепко. Плевать, что ей руку перерубили почти до основания. Всеотец их обоих сослал сюда. Дочь и голову. Веки поднялись, и Брунгильда открыла глаза. Зрячие и такие живые. Хеле нужен был собеседник, чтобы не забыть, как это говорить в принципе. Нужна была подруга. У Брунгильды, так ненавидящей ее и так преданной Одину, не было иного выбора. Не в руках Некроса. — Его мать известна. И ее ваш отец не ненавидел так люто, — заговорила Голова валькирии. — И он мальчик. Верный, преданный и побеждающий по приказу царя. Верит, что ему нечего бояться. — Зря? — вопрос был риторическим и они обе это знали. Однако Хела любила поболтать. — Тюр забыл, что я тоже была верна. Измены не было. От дочерней любви ничего не осталось. Но своему царю я была верна. — Одно и то же нытье, царевна, — отрезала (иронично же, если это применимо к голове? ) Брунгильда. — Будь добра, почеши мне нос лучше. И, быть может, когда-нибудь я заслужу хотя бы одну руку? Тебе ведь ничего не стоит ее приделать мне, Твое Высочество. Хела улыбнулась и пошла чесать нос. Это в первые сотни лет Брунгильда могла только кричать и плакать, проклинать свою мучительницу. А потом смирилась. Они вполне нормально сосуществовали. Жизнью сие не могла назвать даже привычная к суровым условиям Хела. — Тюр уверен, что отец его ценит и не прогневается. А вашу мачеху он не боится. Зря, на мой взгляд. Спасибо, царевна. Что делать будешь? — Наложница Лафея отдала мне свою душу, — Хела опустила руку и посмотрела на недвижимую воду. — Добровольная жертва, в момент величайшего отчаяния. — Придурок Лафей ее не заслуживал, — закатила глаза голова валькирии. — Йотуны вообще ничего не заслуживают, тем более такой любви. Ледяных великанов, как и положено Асгардской деве-воину, Брунгильда на дух не переносила. Резню, что учинил Тюр, даже одобрила — громко и неоднократно. Хель с ней не спорила, пусть, каждая из них останется при своем мнении. Однако царевна знала, что до такого скотства, как младший брат, она сама бы не опустилась. Она воин, а не мясник. — У тебя там, дома, — Брунгильда дернула носом, — брат подрастает, да еще и приемыш. Делать-то что будешь, царевна? — Тебе должно быть известно, валькирия, — мягко сказала Хела, — что я с детьми не сражаюсь. Пусть растут. Они - забота своей матери. И Тор виноват только в том, что у нас с ним общая кровь от Одина. И все. Хела опустила кисть в воду. Рука моментально онемела. — А с приемышем что? Локи, правильно? Наложница ведь за него тебя просила? — Да, за своего ребенка, — подтвердила Хела. Брунгильда притихла, а потом помянула “Суртуров зад и язык Одина”, не очень верноподданнически. Но до валькирии дошло, что Всеотец и ее бросил, сослал вместе с дочерью-некроманткой. Хела была почти мертва, когда Один с ней так поступил. Но царь все равно даже не попытался забрать голову валькирии, которая умерла за него. Точно зная, что для Брунгильды не будет покоя. — Дети — вечно твое слабое место, царевна. Пошли бы Один за тобой в тот день сопляков, ты бы никого не убила. Но нет, отправил нас. Все мои сестры мертвы, а я здесь всего лишь говорящая голова. — Цена верности моему отцу, — мягко напомнила Хела, вставая и стряхивая с руки лед. — Мы обе пьем эту чашу до дна, Брунгильда. Пока жив Один - уж точно.