Часть 2

— Она вполне способная, как думаешь? Спрашивает Владислав, поправляя белоснежное жабо на рубашке. Уже одетый, он полуоборачивается к ней, лежащей на кровати в свою очередную выходную ночь. Смотрит вопросительно, приподняв бровь, и ждёт ответа. — Думаю. Скарлетт очень даже способная. Не заставляет ждать Кармилла, переворачиваясь на бок, подпирая щеку ладонью. Она обнажена, но не спешит прикрыться нежно-розовой простынёй, позволяя Владиславу скользить взглядом по своему красивому телу и мимолётно сожалея, что не может сделать того же с самим Дракулой. И о том, что он не позволил укусить себя во время оргазма, хотя охотно подставлял шею будучи лордом, получая укусы и кусая самостоятельно. Кто-то бы сказал, что это вполне нормально, ночи бывают разные, как и предпочтениям свойственно так или иначе меняться со временем, но для Кармиллы это на подсознательном уровне вполне очевидный знак потери прежнего доверия, болезненное клеймо её новой жизни, в которой старое поблекло и медленно превращается в пыль, уносимое неистовствующим горным ветром. — «Скарлетт»? Спрашивает Дракула и поворачивается к ней полностью, поправляющий волосы, готовый уйти из её спальни. — Она настояла на том, чтобы я звала её по имени. Говорит Кармилла и поднимается, отчего-то не видя смысла лежать дальше. Всего лишь год назад она бы ни за что не сделала этого — раскованность и изящность женского тела, её тела, непременно бы привела к тому, что Владислав остался дольше, и все минуты или даже часы они провели бы вдвоём, отдаваясь любви и страсти. Но не сейчас. — Вот как. На чём ещё Скарлетт настояла? — Только на этом. Она исправно выполняет обязанности лорда-протектора. Впрочем, ты и сами видел. — Видел. У неё есть потенциал? — Она — дампир. Конечно. Кроме того, она твоя приемница. Ты бы не сделал наследником бесперспективного. — Иногда создаётся ощущение, что ты знаешь меня куда больше, чем я сам. — Хорошо, что всего лишь «иногда». Кармилла одевается, следуя примеру «повелителя». Нет смысла задерживаться в постели, когда в комнате неожиданно становится невыносимо душно, и хочется как можно скорее вылететь из всего замка навстречу морозному горному воздуху.

***

Миссис Паймон тяжело вздыхает, садясь в кресло рядом со столом директора. Полы её длинной грязно-зеленой юбки колышет легкий ветер из раскрытого окна, обнажая края серых носков выше щиколоток. — Мы… мы с моим мужем хотели взять её. Хорошая, добрая девочка, но… но… — Скарлетт, будь добра, посиди в коридоре. Скарлетт почти десять, и она уже понимает, что скрывается под этими театральными «но». Непонятно, почему бы не оставить её на прежнем месте у самой двери, рядом с узким книжным шкафом, чтобы услышала это и приняла к сведению. — Скарлетт. Директор стар, и смотрит на неё из-под кустистых бровей, как Гэндальф. Только никаких чудес он совершать не умеет. По крайней мере, для «хороших и умных». — Да. По ту сторону двери Скарлетт прислоняется к крашенному дереву и прислушивается, потому что отчего-то хочется услышать то, что она знает. Это странное желание, и так просто не уходит, как бы Скарлетт не пыталась избавиться от него, думая о Марлен, думая о Джеке и фантастически вкусном какао, которое им по вечерам четверга обычно давали. — Она нам не подходит… Не знаю, как объяснить, но ни я, ни Грэг не можем… полюбить её. Думали, что ничего, что такая активная, даже прекрасно, но она слишком. Слишком, понимаете? По крайней мере для нас, не знаю, как родители справляются с такими своими. — Скарлетт что-то сделала вам? Подожгла, порвала? — Нет-нет, в этом плане она знает, что нельзя. Но в других… Она три дня назад пришла за полночь, понимаете? Дома была моя мать, и сказала, что в руках у неё была… странная книга. Она просила её рассказать, ласково, ненавязчиво, что это и откуда, но Скарлетт начала огрызаться. И… вообще. Разве нормальный ребёнок станет каждую свободную минуту на улице проводить с книгой? И смотреть всякие передачи про жизнь ацтеков и древних племён?.. — Извините, миссис Паймон, но я пока не понимаю причин… — Причин много, но следствие одно: она нам не подходит. Мы, боюсь, не справимся с ней. Но с кем-то другим… я помню, вы предлагали мне… Кейт? Бейт? Шесть лет, золотые косички… Скарлетт презрительно фыркает и выпрямляется. Супруги Паймон выглядели тихими, скромными и благовоспитанными, но на деле оказались гадкими и завистливыми. Жадными до чужого мнения и глухими к своему собственному, они пытались, стоило признать, понравится ей, пытались понять её интересы, но все их попытки легко разрушились парой подруг Шарлотты Паймон в таких же грязно-серых длинных юбках, как у неё самой. Скарлетт в какой-то степени рада, что они сами отказываются от неё, потому что в приюте говорили, что от таких обычно только сбегают, но всё равно чувствует в груди горькую и жалящую обиду, от которой хочется плакать, как маленькой девочке.

***

— Давайте, я помогу вам? — О, лорд-протектор, боюсь, вы не можете мне помочь. — Мне сломать ему одну руку или две? Шепчет ей на ухо Рэйвен, но Скарлетт не обращает на его заговорщический тон внимания. Нострадамус — старик, к тому же, весьма вероятно, выживший из ума, так что не стоит обращать на его слова внимания и реагировать, обдумывая дольше нескольких секунд, вспоминая того, кто, наверняка, помочь мог бы. Ни к чему, ведь у неё множество других дел и поручений, которые надо бы решить до начала тренировочных боёв на арене и оценки навыков смотрителей. В которой она мало, что смыслит, но всё равно должна присутствовать и оценивать, благо, что в компании с Ульфредом или же… Скарлетт замечает за собой некий страх перед Дракулой и упоминанием его имени. Совсем как шрамированный мальчик из сказки про волшебников. И это допустимо, будь она таким же мальчишкой или девчонкой в подобной сказке, а не лордом-протектором, ответственным за множество вещей и обязанным соблюдать хладнокровие. Или невозмутимость. — Очень жаль, Нострадамус. Говорит Скарлетт и отворачивается, уходя прочь и зная, что раздосадованный Рэйвен последует за ней. — Будешь вот так вот молча глотать оскорбления, лорд-протектор, и сама не заметишь, как потеряешь власть. — Ну ты же ведь не будешь особо убиваться по этому поводу? Спрашивает Скарлетт, улыбаясь и невольно вспоминая единственную ночь, с вином и наручниками, обжигающе-горячую после ледяной воды ручья. — Почему же? Буду. Ты оказалась не такой уж слабой и глупой, какой показалась… — Так может я и сейчас не поступаю глупо? Перебивает его Скарлетт и ускоряется, не желая больше обсуждать эту тему. — Может. А может, как раз наоборот. Ты так боишься показать зубки Дракуле? Сказать, что теперь — с его указки — ты здесь главная и тебя должны любить и уважать, а не его, занявшего пост простого Смотрителя. — Я не боюсь. — Разве? — Да. — Тщетно храбришься, лорд-протектор. Или это в твоём характере? Храбрилась же ты, говоря, что можешь убить ребёнка! — Тебе больше заняться нечем, Рэйвен? Скарлетт останавливается, складывая руки на груди. Мягкая и особо не конфликтная, она, тем не менее, не могла терпеть насмешек в свой адрес. Тем более от таких типов, как Рэйвен, на которого соблазнилась, которого не смогла убить, когда был выбор. — Ты сама разрешила пойти с тобой, лорд-протектор. — И жалею об этом. — Не жалей! Лорду-протектору не следует ни о чём сожалеть! И бояться тоже никого не следует! — Прекрати.

***

— Что ты можешь сказать о своём последнем бое? Они вновь были одни, и Дракула вновь анализировал со Скарлетт детали её последнего похода, случившегося три дня назад. Стоя над ней, сидящей за столом в библиотечном зале, он напоминал школьного учителя, отчитывающего провинившегося в чём-то ученика. Скарлетт всё ждала, когда он поставит ей «два» и отошлёт из кабинета прочь, но этого не происходило. Более того, Дракула не заставлял её корпеть над домашними заданиями и не сданными контрольными. Он полусидел на краю стола, а она повернула стул к нему, забросив ногу на ногу и откинувшись на деревянную спинку. И они обсуждали её правление, как лорда-протектора. — Он показал, что некоторые из моих Смотрителей достаточно слабы, и нуждаются в тренировках и большем количестве опыта. Пусть основной упор я делаю на нескольких, но все подчиняющиеся мне, охраняющие меня, люди и вампиры должны быть в состоянии дать бой. — Чего именно им не хватает? — Сноровки. Ловкости. Умения наносить удар с нужной стороны и с нужной силой. — Верно. Дракула удовлетворенно кивнул, и Скарлетт невольно прикусила губу, понимая, что недостаток навыков у сопровождающих её смотрителей не был приоритетной темой обсуждения. Поход трёхдневной давности неожиданно оказался тяжелым, и вымотал Скарлетт и её людей, не принеся взамен ничего, кроме смутной наводки на древний храм или древнюю крипту, где собирались существа/культисты, в теории способные угрожать Макабрии и всем её жителям. Перевела взгляд за широкое плечо, скрытое собирающимися множеством складок рукавом рубашки, вспомнила, что за время изучения библиотеки так и не нашла раздел о племенах Африки или — на крайний случай — Северной Америки, хотя он должен был быть: в библиотеке, некогда принадлежавшей самому Дракуле, не могут не храниться описания различных ритуалов или оккультных деяний разных стран. — А что ты можешь сказать про Templul adevărului putred? — Храм… «Гнилой истины»? Пожалуй, то, что не буду рваться туда, где потенциальная опасность может в теории быть. Не за чем тратить ресурсы и утомлять Смотрителей. — Что, даже разведку не пошлёшь, мой маленький дампир? Скарлетт передёргивает. Наверняка заметно, потому что Дракула бросает секундный взгляд, ледяной и пронзительный. Но она не может ничего с собой поделать: обращение кажется пренебрежительным и невыносимо-тошнотворным. Каждый раз, когда Дракула его произносит, собираясь или похвалить, или уличить в чём-то не очевидном, Скарлетт хочется уйти, закрыть уши руками, начиная напевать детское «ла-ла-ла» или же наплевать на всё и самолично заткнуть искривлённый в насмешке рот. — Не вижу смысла. Марк не настолько значим и порядком безумен, чтобы верить его словам. — Хороший лорд посылает Смотрителя даже после простого «слуха»… Или же ты боишься за своих верных слуг? Храбришься, не воспринимая Adevăr putred всерьёз, хотя сама не можешь не признавать вероятность высокой опасности. — Вы правы, но прекратите поддевать меня. В конце концов, лорд-протектор — я, а вы всего лишь мой Смотритель. Разве не так? — Почему же? Дракула наклоняется к ней, осматривает внимательно лицо от бровей до подбородка и чуть щурить алые глаза, возвращаясь к её карим. — Абсолютно так. — Вам что-то нужно в этом Храме? Спрашивает Скарлетт, чтобы сменить тему на более приемлемую, чтобы не иметь под своими ногами дорожки из очень тонкого льда, способного расколоться в любой момент и утянуть в обжигающе-холодную воду. Потому что бывают такие темы, которые обсуждать или не следует вообще, или только в определённый момент. В остальное же время любое упоминание о ней повиснет в воздухе облаком ядовитого газа, более чем красноречивым предостережением: хватит только искры, чтобы всё сгорело до тла. — Будучи лордом-протектором, я слышал, что в этом храме находится что-то, что может дать великое могущество… — И не послали разведчика. — Да, но видишь ли, мне, увы, было не до этого. Как в эти моменты пошли многочисленные бунты, а после всё забылось. — То есть, вы слышали об этом храме ещё несколько веков назад? Почему тогда вы уверены, что там ещё что-либо осталось? — Потому что осталась сама Adevăr putred, мой маленький дампир. Скарлетт поводит плечами и морщится. Кажется, сейчас Дракула щелкнет её по носу, как глупого, несмышлённого ребёнка. — Вы хотите, что я пошла с вами? — Хочу. Ты, лорд-протектор, и пара смотрителей. Уверяю тебя, награда окупит риски. Скарлетт отворачивается, рукой дотрагиваясь до сережки на левом ухе.

***

— О, лорд-протектор сейчас не может подойти. Рэйвен с наигранным сожалением вздыхает, сложив руки на груди. Без плаща, в кроваво-красной шелковой рубашке, он с наслаждением ощущает прохладу полутёмного каменного коридора, в котором стоит, опираясь на дверь своих покоев. — Скарлетт с тобой? Спрашивает Кармилла, нахмурившись и недовольно сжав губы. Лорд не предупреждала её о посещении гарема, не говорила ничего, что касалось переноса ежевечернего отчёта, на которых настаивала сама, предпочитая быть в курсе событий каждого прошедшего дня, чем каждой прошедшей недели. — Была бы она здесь, я, так и быть, позволил бы вам встретиться. Кто я такой, чтобы мешать встреч?.. — Ты — наглый, противный мальчишка. Кармилла делает шаг к нему, раздраженная насмешливым тоном и лукавством в серых глазах. Вспыхнувшая за какую-то долю секунды от банального поддразнивания, на которое — таким, как она — следовало не реагировать вовсе, игнорируя, как надоедливого таракана. — Которого не надо было даже тащить в замок? Усмешка на губах, но колкий лёд во взгляде, и Кармилла хмурится, не понимая причин подобной ответной эмоции. — Можешь не стараться, мне Алексис и так все уши прожужжал. И Виктор, куда же без этого психа, возомнившего себя близким другом Скар. Ты знала с каким пренебрежением он разговаривает со мной? — Нет, и не хочу знать. Мне достаточно того, что кто-то напоминает тебя о твоём месте. Если бы не протекция лорда, я бы самолично вонзила когти тебе в глотку. — Ух, любишь по жестче? У меня в комнате как раз завалялись наручники. — Где Скарлетт? — У Мишель. Или у чокнутого Энки. Мне нет дела, на ком наш лорд-протектор вымещает злость. — Злость? Кармилла удивленно смотрит на Рэйвена, вспоминая все возможные эмоции Скарлетт, но только не злость, заменяемую максимум раздражением в движениях и аллегоричных африканских ругательствах. Вспоминает фаворитов, расположение их комнат. — Или что-то похожее. Но, по крайней мере, глотки лорд-протектор при мне не вскрывала никому. — Спасибо за информацию. Кармилла разворачивается. — Может, останешься у меня? Обещаю, Скар не узнает. Но Кармилла уходит, даже не ответив наглому, самодовольному мальчишке, во внешности и повадках которого, несомненно, есть обаяние, но терпеть которые дольше нескольких секунд абсолютно невозможно.

***

Мальчику десять, у него короткие чёрные волосы и несколько выпавших молочных зубов, которые портят его чарующую улыбку. Он невообразимо худ, рёбра буквально торчат, обтянутые бледной кожей, которая никак не хочет приобретать яркий, смуглый цвет. Он бос и скачет по земле легко, как кузнечик или, скорее тушканчик, высматривая жертв и возбужденно кусая пухлую нижнюю губу. Прячется в тени проулков меж домами, внимательно следя за проходящими мимо леди и джентльменами, просчитывая, сколько монет может прятаться в карманах их дорогой, но очень неудобной одежды. Считая, что попасть в эту часть города было по-истине чудом. Родившийся в одном из самых бедных районов, он рано сбежал из дома, одолеваемый злостью слабохарактерного отца и преданным ему обожанием в глазах матери, тремя старшими братьями и двумя младшими сёстрами, несправедливостью людей вокруг и смрадом, царящим на улицах. Сбежал сначала в торговый квартал, где всегда мог схватить яблоко с прилавка и найти тёмный тёплый угол у одного из них, закрытых и пустующих в ночное время суток. Или увидеть собственными глазами глупых лордов, решивших интереса ради увидеть, жизнь «низших людей», как, по-словам других мальчишек, их называли аристократы. Увидеть округлившиеся глаза, изумление на лощенных, кажущихся искусственными, лицах. Приоткрытые в удивлении рты и оскаленные в отвращении зубы, постоянные оглядки на сопровождающих слуг, смотрящих на всё или с брезгливостью или с неясной мальчику теплотой. Прочувствовать всё это самостоятельно, а не через рассказы других, и понять, что такие вот зажиточные «господа» — самая лёгкая, самая доступная возможность попасть туда, где не нужно каждый день думать о своей безопасности и пропитании, где не пахнет мёртвыми крысами и дерьмом. Украсть несколько монеток, пока людской поток подхватил аристократа, пригрозить, если нужно, другому карманнику сломанным носом, или дольше, но проще: подкараулить лорда до самой кареты и немного дальше, подхватив выброшенные им вещи, не расшитые золотой нитью, но всё равно куда крепче и лучше того, что носит мальчик. Одежда выбрасывается не всегда, нужны особенно шокированные, особенно возмущенные и особенно испуганные. И мальчик, нашедший одного такого, извалявшийся в траве недалеко в лесу, нацепивший на волосы все найденные ветки и даже одну шишку, сбегает с торговой улочки туда, где живут зажиточные люди. По факту, его, плачущего, но смотрящего с надеждой в серых глазах, привозит проезжавший мимо управляющий одного из домов, но мальчику это не важно. Этот район — совершенно иной, он ощущается другим миром, городом, местом, и, если бы мальчик не видел пути до него, он бы точно решил, что очутился в сказке, одной из тех, которые рассказывали старухи у церкви. Из него легко можно выйти проулками, узкими, вымощенными ровным серым камнем, дорожками, на главную площадь с белоснежным фонтаном в центре. А оттуда — устремиться вслед за господами и дамами, с ленной важностью прогуливающимися под ясным небом без единого облачка. Мальчик не любит здешнее «высшее общество», но влюблён в гротескную архитектуру и роскошь, которую «высшее общество» источает одним своим видом. Ему хочется также вальяжно ходить, расправив плечи, кидая на людей вокруг высокомерные взгляды, но одеваться более просто, как встреченные охотники, в рубашку, штаны и длинный тёмный плащ, расшитый серебряной нитью. Мальчик влюблён в блеск серебра на карманных часах дворецких и огромных перстнях на пальцах богатых сгорбленных стариков. Он высматривает очередную жертву, явно не пострадающую от потери нескольких золотых, и находит её. Высокий бледный мужчина в тёмном плаще спешно идёт вдоль улицы, что-то вычитывая в книге и не смотря по сторонам. Его шаг широк из-за роста, но под него можно подстроиться, и мальчик уже готов пойти следом за ним, как мужчину нагоняет красивая высокая женщина. Статная и аристократическая, она безжалостно крадёт внимание всех в округе и мальчика в том числе. У женщины серебристые волосы, уложенные в высокую прическу, но она молода, и это кажется странным, кажется удивительным, как и её бледная, будто бы совсем лишенная цвета кожа. Мальчик не может отвести от женщины взгляда, и провожает каждый её шаг, околдованный чем-то таинственным, какой-то страшной тайной её красоты и невидимой силы. Хочет последовать за ней, за ними, чтобы узнать, куда свернут, но замирает, окаменевший, прикованный к месту: женщина поворачивает к нему голову, и её глаза сверкают в солнечном свете странным, будто бы алым, светом, что мальчик списывает на игру света, но запоминает, кажется, на всю свою жизнь.