Часть 4

Была ночь. Одна из тех глубоких ночей, когда фонари, в обилие расставленные в этой части города, не справлялись с темнотой, создавая лишь вокруг себя слабое кольцо света; когда всякий из людей, будь то слабая женщина, или крепкий работящий мужчина, лишний раз боялись выйти на улицу, суеверно прячась за стенами своих домов от того, что таилось во тьме; когда воздух умопомрачительно сильно пах дождём и надвигающейся грозой, недругами всем живым существам, которые, вопреки этому, тянули всех них, словно магнитом, окутывая таинственностью, первобытным трепетом от громкого гласа самой природы. Кармилла любила такие ночи, когда высоко в небе ясно светила полная луна, а где-то далеко в горах пели ей любовные серенады волки и оборотни, сплетаясь голосами в стройный, звонкий хор. Любила гулять в одиночестве по старинным улочкам, наблюдая, как чарующе-прекрасен пустующий город, в котором совсем недавно повсюду шумела на разные лады толпа. Как красивы очертания домов и часовен на фоне тёмного неба и как величественен вдали замок Дракулы. Она как раз подошла к мосту, откуда открывался наиболее лучший вид и замерла, увидев сидящую на перилах тощую мальчишескую фигуру. Внимательно посмотрела на чуть сгорбленную спину, втянула в лёгкие запах пота, свежих яблок и совсем слабый запах крови, сопровождающий незначительную рану или царапину. Должно быть, человеческий ребёнок ободрал колено во время свойственных ему игр. Мальчик, словно почувствовав на себе взгляд, обернулся через плечо и удивленно захлопал по-женски длинными ресницами. Развернулся в пол оборота. — Здравствуйте. Сказал он и улыбнулся широкой, обезаруживающей улыбкой во все зубы, той самой, которая была свойственна сорванцам, научившимся скрывать свои пакости за детской невинной шалостью. — Вы тоже пришли посмотреть на Замок? Спросил мальчик, не отводя от неё восхищенного взгляда. Кармилла хмыкнула. Люди всегда задерживали на ней внимание, глядя с интересом, завистью, злобой, желанием или же с таким вот простым, детским восхищением. Сколько она помнила себя, сколько помнила этот мир, меняющейся с неизбежностью падающей вниз горной породы. — Да. Сказала она и подошла ближе, облокотилась на перила в метре от ребёнка. Вид, открывающийся с моста, был завораживающим. Замок, пусть и был недалеко, терялся среди острых копий горных вершин и плотной кроны деревьев, и для обычного человека, должно быть, выглядел недосягаемой жемчужиной, добраться до которой мешало плотное кольцо длинных клыков оскаленной пасти и плотный ряд неподвижных солдат в нащенно-зеленых головных уборах. Кармилла же прекрасно видела его ровные, серые стены из темного камня, шпили плотно прилегающих к нему башен и пристроек, арочные окна и горящий в некоторых из них свет. Видела множество пустующих балконов и крохотные силуэты летучих мышей, летящих вокруг особенно высоких построек. Пейзаж перед глазами, не отпускал от себя, завладевал мыслями и сознанием, приносил спокойствие на душе. Быть может, ему в этом содействовала тишина замершей в ожидании грозы природы. — Как вас зовут? — Это имеет значение? Кармилла взглянула на мальчишку мельком, но прекрасно поняла, что так просто тот от неё не отстанет. — Вы вампир? Зато ребёнок повернулся к ней почти всем телом и теперь смотрел внимательно, впрочем, не забывая об первостепенной осязаемой осторожности и плотно вцепившись в холодную линию перил. С любой другой осторожностью у него были явные проблемы. — Ты мне поверишь, если я скажу «нет»? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? Мальчик нахмурил черные брови, но через секунду улыбнулся. — Вы пьете людскую кровь? — Хочешь, чтобы я выпила твою? Он замолчал, не переставая улыбаться, и даже не вздрогнул под пойманным ответным взглядом. — Нам говорили, что вы — уроды. Страшные, сморщенные и скрюченные, как говорившие это старухи, что руки у вас длиннее колен и спины, как у горбунов. И что вместо лиц у вас свиные рыла, а зубы острые и мелкие… — Но? — Вы — очень красивая и совсем не похожи на вампиров из тех бредней. Ребёнок смутился, но показал это только мгновением отведённого в сторону взгляда. И — неосознанно — скудным румянцем на бледных щеках, из-за которых Кармилла смело приняла бы его за маленького вампирёнка, если бы до этого не учуяла запах крови и не увидела грубо зашитую дырку на мальчишеской коленке. Кармилла почувствовала первые капли дождя на своих ладонях. — Последние, кому стоит верить, старые дряхлые сумасшедшие, только и умеющие, что рассказывать истории. — Но ведь истории непроста возникают в их головах? Спросил он, и Кармилла повернула голову, удивлённая несвойственным ребёнку его возраста и статуса рассуждениям. Мальчик уже не смотрел на неё, всё его внимание, по всей видимости, было обращено к заданному им же вопросу. Дождь усиливался, сперва несмело обследуя территорию, покрывая редкими каплями волосы и одежду, затем, словно бы послушав приказ грома вдали, обрушился на них напористым ливнем. Ребёнок неприлично ругнулся, интуитивно вжал голову в плечи, но тут же выпрямился и потянулся к краю перил, но камень намок, заскользил под детскими руками. И мальчик, громко вскрикнув, потерял равновесие, сорвался вниз и полетел бы прямо в взволнованные буйством природы речные воды, если бы Кармилла не схватила его за шкирку, как котёнка, осторожно потянув ребёнка за намертво вцепившиеся в рукав её плаща руки. Она, не прикладывая особых усилий, перетащила его на мост, подальше от перил, и сказала требовательно, смотря на его испуганное лицо и ясно слыша сумасшедшее биение трепещущего в груди маленького сердца: — Отпусти. Вопреки ожиданиям, перепуганный мальчик послушался и тут же сжал собственные плечи, обхватывая до отразившейся на бледном лице боли. — Вы… вы… Господи… Великий Дракула… вы спасли меня! Он выкрикнул это. От эмоций, переполнявших его, от настойчивого шума дождя и потому, что отчего-то заложило уши. Поднял голову и посмотрел на неё большими глазами, зрачки которых, казалось, сожрали серую радужку. — Спасли… Я ведь уже думал, как… как поплыву. Как… как… Господи! — Будет лучше, если ты сейчас же вернёшься домой и забудешь об этом. И о многом другом. — Вы говорите мне забыть про ВАС? — Да. — Я… я не смогу! Вы спасли мне жизнь! Я должен вам! — Раз ты так думаешь, то просто забудь о том, что было. И мы будем в расчете. — Но… как же? Ладно! Если это ваше желание, я исполню его! Да! Исполню! — Мне очень хочется в это верить.

***

Кармилла оказывается права, когда не верит Рэйвену, потому что он не забывает ни спасения, ни её самой, прекрасной и чертовски холодной, не помнящей его или делающей вид. Более того, думает Рэйвен, она скорее всего его — высокомерного, хитрого и обаятельного, ненавидит, если судить по пренебрежению на красивом лице, вздернутой брови и секундному удивлению при взгляде на его стильный образ и белые волосы. Но это легко можно исправить, и уж он-то, взрослый, трёхсотлетний вампир, постарается это сделать, напомнив про мальчишку, которым когда-то был, показав, что чувствует тоже самое, что и тот мальчишка на мосту, до сих пор, разве что не такое яркое, но зато более крепкое и прочное. Что отзывается глухой болью внутри при взгляде на нахмуренные брови вернувшейся из экспедиции Кармиллы, сопровождающей чем-то опечаленную Скар, и заставляет идти туда, где можно абсолютно точно заглушить негативные эмоции. Ещё более негативными. Рэйвен бросает карты и взмахивает руками, выплескивая возмущение. Карты рассыпаются цветастым веером на тёмном дереве, пара из них падает на пол, но ему всё равно. — Где ты, черт возьми, научился так играть?! Восклицает он и смотрит на гнусную улыбку Алексиса, способную любому показаться задорной и искренней. Тому, кто не знает этого рыжего проходимца и, наверное, влюбленной в него Скар. Но Рэйвен видит его гнилую душонку насквозь. Подумать только, одержать верх над вампиром в такой игре, как карты! Какая радость, какое счастье! Одарённые лучше вампиров, возьмите видеозапись и засмотрите её до самых дыр! — Ну, везде по-немногу. Ирландия, Кентукки, Амстердам, Россия, Чехия… — Ты всё будешь перечислять? — …Канада, Париж, Диснейленд. — Диснейленд? Ты был в Диснейленде? — Да. А ты? О, я и забыл, что ты боишься мышей. — Заткнись. Рэйвен поднимается на ноги, наблюдая с каким-то мстительным удовольствием, как Алексис собирает карты в аккуратную стопочку. Складывает руки на груди, усмехаясь. В «покоях» Алексиса всё до ужаса стерильно и педантично-убрано, даже кровать в смежной комнатке выглядит так, будто на ней не спали несколько дней подряд. — Наверное, у тебя была масса свободного времени, чтобы так отточить навыки. — А у тебя для этого была целая вечность, но что-то, очевидно, пошло не так. — Да, мне было не до этого. В отличие от кое-кого. — Мы опустились до шарадных оскорблений? Или это твой привычный способ общения? Алексис усмехается уголком губ, смотря на Рэйвена со смешинками во взгляде. Рэйвен жалеет, что эта наглая из-за своего положения рыжая морда из-за положения же неприкосновенна. Скар явно не обрадуется, если он «слегка» потреплет её любимчика. И этот чертов Виктор. И его вонючее отродье «Перси». — Если ты так считаешь, то я удивлен, что мы продолжаем общаться. — Я, признаться, тоже. Но что поделать. У нас есть… хм… слегка общие интересы. — «Слегка общие интересы»? Это какие же? — Счастье Скарлетт. — Это с каких же пор оно стало общим? — Когда она пощадила тебя? Сдаётся мне, что ты здесь только из-за этого, и если Летти по какой-то причине не сможет обеспечивать тебе протекцию или не захочет, что вероятнее, то кто-то из твоих ненавистников — а это почти целый замок! — распорет тебе горло. — Вы с Карми сговорились, что ли? Она мечтает мне в шею вцепиться, ты грезишь о подобном… — «Карми»? Кармилла? О, уверяю тебя, просто распоротая шея — абсолютно точный показатель того, что ты не воскреснешь. — Спешу тебя заверить, таковым является оторванная голова. — Ничто не мешает оторвать её после раны в шею. — Если ты кончил, то говори, что именно тебе от меня нужно. — Э-это было весьма грубо, знаешь ли. — Представь себе, мне наплевать. — В последнее время Летти… Скарлетт… сама не своя. Алексис тоже встаёт, отходит к окну, и Рэйвен отмечает нервозность в его позе, волнение, просачивающееся сквозь синюю ткань его костюма. Задумчивый взгляд, устремлённый в окно. Слышит учащенный пульс. — И? При чём здесь я? Ты? — Я подумал, что мы бы смогли… Или ты… помочь ей справится с навалившимся на неё. Она выговорилась мне, но я же вижу, что этого мало, и что-то осталось… неозвученным. Может быть, она расскажет тебе?.. — Ты настолько дерьмово знаешь её? — В смысле? Рэйвен фыркает, вспоминая бегающий взгляд их лорда-протектора, задумчивость Дракулы и ещё большую суровость на лицах Карми и Ульфреда, который, казалось, достиг лицевой суровости максимума. Понимает, что может разузнать об этом подробнее, что не просто так променял клуб на карточную игру с этим шулером. — Я не в том положении, чтобы она открывалась мне. — Что? Но я думал… Что ж. Может, это и к лучшему. — А что Скар успела тебе рассказать? — Не так важно. — Ну уж нет. Скар могла сообщить тебе подробности между строк, чтобы не мучится, высказывая их прямо. И я хочу знать всё дословно. Может, помочь смогу. Твой мозг наверняка не был способен прочитать её подсказки. — Ты преследуешь свои интересы? Алексис говорит после недолгой паузы, не обратив внимания на оскорбление. Смотрит пристально, изучающим взглядом. — Всегда. Так ты поделишься со мной? Или это тайна?

***

Насыщенно-бордовая земля, прорезанная трещинами, словно лицо старика — морщинами. Она горячая, и обжигает босые ноги, но Скарлетт идёт по ней вперед, к тёмному провалу пещеры, ровно, по одной линии, словно канатоходец на цирковом представлении. Бесчисленные пары глаз наблюдают за ней, невидимые, бестелесные, они, словно зрители, следят за каждым её шагов. В ожидании ошибки, в ожидании падения и возможности броситься к ней, обессиленной, сломанной в нескольких суставах. Пока она идёт по тонкой, воображаемой линии, они не покажут свои искаженные морды, наблюдая из тени, витая в воздухе крохотными частицами магматической пыли. Разбитые, отчаявшиеся и отверженные, они не могут приблизиться к Скарлетт, как бы не стремились, и это злит их, вырывается из обожженного нутра беззвучным криком слепой ярости. Но ещё больше бестелесных мучает то, что она приближается к их Храму, к их Adevăr putred, которую они чтят превыше всего, несмотря на всю боль, на все увечья, что названная «святыня» причиняет их телам и душам. Но Скарлетт всё равно, она вспоминает тёмные коридоры, большой круглый зал с алтарём и несколькими разветвлениями выходов. Чёрные фигуры и яркие алые глаза, гипнотизирующие, отвлекающие всё внимание. В душу пробирается сомнение, но повернуть назад — значит обесценить все страдания, поддаться трусости и вновь сбежать, пожав хвост, пугаясь одной только мысли взглянуть своему страху в лицо. Скарлетт идёт, и чем ближе она к раззявленной пасти пещерного хода, тем сильнее жар, кусающий за голую кожу, тем больше ком в её горле. Она собирает все силы в кулак и ныряет в неизвестность, делая шаг, второй, понимая, что беззубый рот беззвучно захлопнулся за ней, отрезав от лунного света. Но паника не успевает овладеть сознанием: взгляд тут же зацепляется за множество кристалликов, загорающихся во тьме огоньками светлячков. Они оплетают пещеру по обе стороны и ползут вперёд, в самую темноту, мерцающие, далеко впереди более яркие, будто путеводные звёзды, приглашая следовать за собой. Ступить после в глубь залы, с расставленными по периметру факелами, от пламени которого и шли отсветы, кажущейся слишком яркой после полутьмы пещерных коридоров, кажется самым важным шагом всей её жизни, и Скарлетт делает его. Не задумываясь, без лишних сомнений, прекрасно понимая, что каждая потраченная секунда обрывает веревки моста, отделяющего Скарлетт от того, что скрыто, от истины. Позволившей ей утонуть в алом океане крови, замерев испуганным зверем перед искаженной фигурой у самого алтаря.

***

«В тебе скрыт огромный потенциал, который я хочу увидеть» Слова не дают покоя даже неделю спустя, когда загруженная обязанностями лорда-протектора и происшествиями, связанными с наплывом незадачливых туристов, Скарлетт всё же позволяет мыслям свободно скользить, не будучи занятыми каким-либо делом. Всплывают, как внезапно возникшие воспоминания, отсылая и заставляя задаваться вопросами, в чём именно потенциал заключается, ведь всё вроде бы как прежде, не считая менее холодных взглядов Дракулы при их продолжающихся встречах. Крутятся по кругу, как заезженная пластинка, заставляя гадать и думать, анализируя каждое своё действие и слово. И это так утомляет, что Скарлетт всё чаще думает о том, чтобы расспросить Дракулу, наверняка не получив ничего дельного, но всё-таки попытавшись уловить хотя бы направление, в котором надо использовать этот самый потенциал. Тем более, что и Алексис говорит так же, внимательно выслушавший пересказ событий, лишенный особо кровавых подробностей, но не почти дословного монолога Дракулы. «Поговори, спроси, выброси груз со своей души и развивайся там, где он видит в тебе потенциал. Я думаю, что это исследования» Она также рискует спросить мнение у Виктора, почти сутки напролёт занятого в своих лабораториях.

***

Проходит мимо внимательно вчитывающегося в книгу сказок Перси, переступает разбитые колбы и разбросанные платки, рубашки и множество оторванных манжет. Опасается подходить и первые несколько секунд просто стоит, заглядывая в проём смежной комнатки, в которой Виктор что-то тщательно рассматривает, наклонившись к столу. Тот стоит у самой тёмной стены, и Скарлетт невольно думает, что у вампиров чертовски хорошее зрение. Или же Виктор настолько увлечён своей работой, что не замечает ничего вокруг. Такое тоже вероятно, потому что с самой первой встречи Виктор показал себя человеком идеи, способным легко плюнуть на всё и вся, и собственное здоровье в том числе. Она наконец решается потревожить его и стучит фалангами указательного и среднего пальцев по дверному косяку, внимательно вслушавшись в получившийся звук. — Ja? Что? Кто та… О, Лорд-протектор… Скарлетт! Подожди eins минуту, я закончу… Сядь… где-нибудь. Виктор неопределенно показывает рукой на пространство комнаты, в которой из мебели только стол у самой стены, не отрываясь от предмета на его поверхности. Скарлетт надеется, что там не чья-то оторванная рука или отрезанный хвост мутировавшей крысы. Стоит, скрестив руки на груди, подбирая слова и анализируя их снова, снова и снова. Может быть, она не видит очевидного, продолжая искать истинный смысл в том, что его не содержит. — Alle. Виктор оборачивается к ней, но Скарлетт не видит ни испачканных в крови кистей, ни пятен на рубашке или жилете. Вытирает руки о полотенце, взятое с края стола, тщательно, палец за пальцем, и смотрит на неё внимательными, слегка больными на вид, глазами не спавшего сутки напролёт человека. — Ты о чём-то хотела поговорить со мной? Или пришла на обследование? — Обследование? — Я уведомил Дракулу о том, что тебе желательно провести его после посещения… хм… пещеры. Он не сказал тебе об этом. — Да. Но я, наверное, из-за пещеры и пришла. Мне… нужно твоё мнение. — Mein мнение? Хорошо, хорошо, тогда проходить в основной зал, я всё-таки осмотрю тебя, раз ты здесь. Дракула рассказал мне подробности того, что вы видели. Мне необходимо выяснить, влияет ли это на тебя. Садись на стул. Nein, тот, что справа, ближе к окну. Выпрями плечи. Что ты хочешь узнать? Скарлетт вздохнула, собираясь с мыслями, готовясь услышать истину или что-то, что наведёт на неё. Ведь не мог же Дракула, создавая её, не поделиться хотя бы крупицей планов с коллегой? Вопрос звучал как риторический, и Скарлетт поспешила перевести внимание на окружающие её медицинские принадлежности, прикусив внутреннюю сторону губу. Где-то в коридоре старательно проговаривал текст «Короля-лягушонка» Перси, расхаживая вперёд-назад, если судить по доносившемуся грохоту. — Что именно хотелось видеть Дракула в своём наследнике? — А? Виктор обхватил её руку своими холодными пальцами, стянув перчатки из черной кожи, и прощупывая пульс, параллельно неприятно светил на зрачки Скарлетт карманным фонариком, проверяя реакцию. — Какие качества? — Силу, ум, величие. Дракула рассчитывал получить достойного наследника или наследницу. — Только это? — Что ещё? Вытяни руки, закрой глаза и дотянись указательными пальцами до кончика носа. — Что-то, что он бы хотел видеть в своём приемнике. Особенного. На самом деле Скарлетт понимала, что получила достаточно. Но мысль о том, что Виктор, один из её создателей, не играется, не выкручивается, не переводит темы, а спокойно и вполне развернуто отвечает на заданные вопросы, воодушевляет и в какой-то степени пьянит её. — В последнее время не было тошноты, головокружений? Ты спокойно пить, есть? — Да, всё было нормально. — Поверни руки ладонями ко мне. Я посмотрю предплечья? Хорошо. Если быть откровенным, Дракула… Nein, nein, nein. — Что Дракула, Виктор?.. Это как-то связано с Храмом? Если даже Виктор и хотел перевести тему, неумело, как не привыкший врать первоклассник, то его удивленный взгляд после её вопроса раз и навсегда лишил его этой возможности. Виктор молчал, но Скарлетт и не торопила его с ответом. Он сосредоточенно осматривал её предплечья, легко нажимая подушечками больших пальцев на линии вен, слегка растирая кожу. Руки у него были очень холодные, почти ледяные, тогда как у остальных встречавшихся ей вампиров они были вполне себе теплыми, только лишь отдавая лёгкой прохладой. — Я… могла принести оттуда что-нибудь? — Возможно. Но всё в порядке, исключая небольшую бледность кожного покрова. Ты здорова. Виктор поднялся, спешным движением сложил все инструменты в специальную ёмкость, и полуобернулся к Скарлетт, чем-то смущенный, напомнивший пристыженного уличением проказы щенка. — Дракула… быть уверенным в нескольких вариантах нужного обряда. Но, по очевидным причинам, не попробовать… — Подожди. Скарлетт встала, надела на себя рубашку, позволив привычно сползти с плеч и уставилась прямо на Виктора, хлопая глазами. «Тысячелетиями короли женились на наследницах» Тысячелетиями приносились и человеческие жертвы. Значило ли это, что, если бы зала была пуста или пуст сам алтарь?.. Скарлетт передёрнуло. Она скривила губы, перенесла вес с одной ноги на другую. Перси за несколько метров позади оглашал пустынный коридор громким: «Дело, сударь, тут не в этом, Это обруч с сердца спал, Что тоской меня сжимал» Очевидно, пробуя имитировать голоса и интонации. И если Дракуле так нужно было могущество, то почему он не попробовал второй вариант? Взыграла совесть, и он пощадил итак расшатанные нервы Скарлетт? Или же Виктор сказал неправду, убежденный Дракулой? Самостоятельно сделавший выводы? Вопросов было много, ответы на них мог дать лишь один. Эмоций было практически столько же, и их необходимо было загасить, чтобы спокойно начать разговор, а не тащить Перси с собой в библиотечный зал в качестве живой и очень грубой силы. Почему Скарлетт вообще настолько сильно взволновало то, что недавно поселилось в её мыслях? Что было, в общем-то, закономерным следствием характера Дракулы? Потому что это озвучили? Масштаб проблемы зачастую и правда сложно понять, пока не выскажешь его вслух или не дашь другим сделать это. Но чтобы так?.. Или причина была в том, о чём Скарлетт задумываться не хотела, перекрывая мысли об этом логичным и не таким затрагивающим её чувства: «она — приемник лорда»? В обе версии верилось поразительно легко, и Скарлетт с неприятным потрясением поняла для себя то, что её покоробил факт того, что кто-то чужой вскрыл то, что не должно было вскрыться. Ткнул носом в не принятое очевидное. — Ты хочешь сказать, что Дракула готов был?.. разложить меня на алтаре — Nein! Он думать пустить тебе немного крови. Должно быть, она посмотрела на него красноречиво, раз ей не потребовалось заканчивать свою мысль. Несмотря на то, что озвученная спешным тоном версия звучала правдоподобно и объясняла практически все моменты, Скарлетт не успокоилась, услышав её. Дампиры просто не могли быть столь могущественными, чтобы одна их кровь могла сделать то, что не могла кровь человеческого младенца. В таком случае дампиров бы создавали десятками, если не сотнями, используя в самых корыстных, самых гнусных целях. Или же Дракула хотел изначально порезать её ладонь или вену, но увидел тела и передумал? Увидел её реакцию?.. Хотя, может, Скарлетт просто уже зацепилась за пришедшее ей в голову объяснение, может, уже сковырнула нарыв и кровь, хлынувшая оттуда, мешала отстранёно воспринимать ситуацию, не касаясь личных мотивов и спрятанного глубоко-глубоко, в подсознании. Как бы то ни было, она кивнула Виктору, удовлетворенная его словами, попрощалась, напомнив, что надо «заботится о себе» и спешно ушла, похвалив успехи неумело улыбнувшегося её словам Перси. Вопросов было много, и ответить на них мог только один.

***

Скарлетт четырнадцать, и она со слезами на глазах стучится в родные двери приюта. Выкрашенные коричневой краской, кое-где облупившейся, с крохотным, оборванным «fu» под самыми ручками — признаком активности молодого поколения. Те отзываются на её просьбу приглушенным ворчанием старой древесины, немного скрипучим, немного влажным. Скарлетт ждёт, десять секунд, двадцать, замирая и вновь повторяя стук всеми костяшками пальцев. Тридцать секунд и целую минуту, прежде чем отходит и садится на первую с крыльца ступень лесенки, обхватывая колени руками, прижимаясь к ним носом, совсем как в детстве, когда оцарапала коленку или локоть при падении с велосипеда. Но сейчас, кажется, всё иначе, и детства больше не будет. Она — взрослая, ей четырнадцать и она «никчёмная, паразитирующая на чужих шеях маленькая шлюха, похотливо смотрящая на чужих мужей и сыновей». По словам Патриции Милк, славной женщины, не отказавшейся от неё, как прочие, спустя несколько встреч и месяц совместной жизни. Грубой суки, у которой для тощего телосложения удивительно тяжелый удар. Которая охотно верит своему любимому мужу, в коем не чает своей никчёмной завистливой души, и в кривое враньё не умеющего врать старшего сына, рослого туповатого парня со внешностью сельского деревенщины. Конечно, она прожила с ними бок о бок семнадцать лет, а с ней — «высокой черномазой пигалицей», предпочитающей книги про ацтеков женской романтике — всего каких-то четыре месяца. Патриция не знает её также, как их, и ещё больше заводится от девичьих слёз, принимая бессилие за манипуляцию. Скарлетт зло усмехается, вспоминая, как пожелала от всей души, чтобы Патриция «хорошенько трахнулась со своими мальчиками», и после без какой-либо реакции на шок уехала на первом же автобусе до приюта, в десять часов вечера, злая, разбитая и обиженная до глубины души тупостью «приёмной матери». И сейчас сидит, смотрит на высокие решетчатые ворота точно напротив входной двери и подкатывает к себе чемодан с вещами и книгами, вновь одинокая и вновь сирота, возвратившаяся к ставшими родными стенам. Может, не стоило ей соглашаться, поверив красивым словам? Не стоило и пытаться обрести семью, когда за плечами было уже столько красноречивых провалов, горьких и не очень? Ей было хорошо в приюте, месте, где совершенно чужие люди становились родными и близкими, где она сама была для кого-то крохотной семьей, пусть и названной. Да, наблюдать за тем, как увозят ребёнка младше тебя, обнимать его на прощание, всегда счастливого, несмотря на горькие слёзы из-за расставания с приютом, порой было невыносимо тяжело, но к этому можно было привыкнуть. Человек ведь, как известно, привыкал по своей природе ко всему. И что это сейчас, поздним вечером тёплого летнего дня, как не знак? Остаться в приюте до совершеннолетия, радоваться за других, обретших семью, и, достигнув восемнадцати лет, выпуститься на пару с Джеком, которого «никто никогда не возьмёт, а если и совершат такую глупость, то тут же вернут», как говорил старина Гард, всё такой же голубоглазый и морщинистый. Тихо скрипнувший старыми петлями, севший рядом и без слов приобнявший за плечи. — Что, не получилось? — Lit se nei de hel gean. — Не знаю, что именно ты сказала, но предполагаю, что что-то не особо цензурное. — Дедушка Гард… может, я проклята кем-то? С самого рождения. Спросила Скарлетт, смотря на уходящую вдаль серую асфальтированную дорогу за территорией ворот, наблюдая, как она теряется в полоске деревьев, которая для всех детдомовцев младше двенадцати была «лесом». Мысль о проклятии давно приходила ей, любопытной, в порывах своего интереса докопавшейся до ритуальных обычаев племён на реке Сепик в Новой Гвинее, в голову. Ведь не может же это быть просто «неудачей»? Только не в случае с потенциальным удочерением, когда его значение — одно из самых сильных за всю жизнь, такое же судьбоносное, как и то, которое приняли родители Скарлетт, подбросив новорожденного младенца на порог приюта. Тот самый, на котором он сейчас сидит, скрипучий, с выцветшими под солнцем досками. — Может. Отвечает он серьёзным тоном. Не отшучиваясь, не пытаясь перевести тему, оставаясь всё таким же прямолинейным человеком, относящимся к детям без снисхождения, свойственного большинству взрослых. — Человеческая жизнь такова, Летти, что каждый из нас может быть либо проклят, либо благословлен и не знать об этом. Списывать всё на невезение или удачу, вовсе не подозревая о том, что даже самое сильное проклятие, даже самое большое благословение, не обеспечат постоянства. В белое обязательно вплетётся чёрное, а чёрное — белое, и это не изменить, от этого не уйти… — Ты пытаешься подбодрить меня? Сказать, что когда-нибудь со мной всё будет просто прекрасно? — Да. А что, плохо получается? — Нет, получается прекрасно. Спасибо.