ГЛАВА IX. Сон и Реальность

      Часы в приёмном кабинете громко тикали, неприятно отдавая эхом в затуманенное сознание Мирославы. В кабинете было тихо, но тишина давила на уши, как ватное одеяло. Девушка молчаливо сидела на потёртом кресле, что износился от большого количества пациентов за все годы своего существования. Сколько это кресло повидало больных душ? А сколько из них ушло счастливыми? А сколько из них так и остались сидеть мёртвой статуей здесь, пока их не вывели люди в белых халатах? Вененберг волновалась совсем не о том в этот момент, о чём должна была.        — Хотите помолчать? – донёсся тихий, но при этом дружелюбный голос доктора где-то впереди.        Мирослава снова ничего не ответила, пустыми глазами очерчивая комнату, пропитанную стерильным запахом и тяжестью чужих откровений. Девушка старалсь выглядеть расслабленно, но не знала, выходило ли. Внутри всё было сжато в комок, как пружина. А в голове молчало. Пока молчало.       Она сидела в кресле, сгорбившись в неестественное положение, в котором давно уже себя не ощущала привычно, будто боялась сделать лишнее движение, боялась, что кто-то снова напомнит ей о своем присутствии. Всё казалось ей каким-то приглушённым, словно между ней и реальностью ‒ стекло.        Послышался понимающий вздох и щелчок шариковой ручки. ­­­­­       — Значит помолчим.        Она плохо помнила последний вечер, плохо помнила, что происходило ночью в скорой помощи, плохо помнила, что бормотал зло и обеспокоено отец, сидя за рулём машины и мчась в местную больницу Форкса, пока она тяжело лежала на задних сиденьях автомобиля. Зато хорошо запомнила слова доктора, что вывели той ночью отца из себя: «Ей нужно не ко мне». Не к нему. Не к обычному терапевту и вряд ли вообще к врачу, что занимается физическим здоровьем пациентов.       Голос проявился как-то случайно и Мирослава не понимала причины этих рычащих монологов, что каждые пять минут давали о себе знать, да так механично, что казалось, этот оратор нарочно делал так, чтобы она не забывала о том, что теперь её жизнь разделена как последний кусок пиццы между двумя людьми, но в голове-то был не человек. Галлюцинации тоже были: что-то мелькало в углу и тут же исчезало, и на коже что-то бегало, оставляя после себя липкий страх.       Она не знала, что страшнее: поверить в то, что с ней действительно что-то не так, или пытаться снова убедить себя, что это было реальным, а не просто переутомлением от выискивания информации про легенды индейцев. И сейчас Мирослава хотела бы надеяться на последнее, однако понимала, что дело здесь не только в квилетах.       Она сидела здесь, ожидая ответов на свои молчаливые вопросы, но что, если ответ ‒ это приговор? Что, если врач не различит, где её боль, а где сама она? А вдруг, когда она выйдет из кабинета, мир уже не будет прежним? Или что еще страшнее, она сама окажется другой?       — Так… Вас сюда отправил доктор Каллен из Форкса? – внимательно осмотрел врач сидящую впереди девочку-подростка.       Макс, отец Мирославы, сглотнул и закивал в ответ на вопрос, с тяжелым вздохом ответив ей.       — Да, он говорит, что у нас в городе нет психиатра, пришлось в Сиэтл ехать.       Врач что-то спрашивал отца, голос у неё ровный, спокойный, с ноткой понимания и капелькой сочувствия, что была свойственна этому специалисту, ведь перед ней сидела Рэйчел Блэк, старшая сестра Джейкоба, которую она раньше редко видела из-за учёбы в городе. Мирослава, скорее, даже не обратила внимания на то, кто перед ней сидит и молча разглядывала своё лицо в стекле окна, будто высматривала кого-то или что-то.        — И… потом Мирослава с кем-то разговаривала, будучи одна в комнате? ‒ спросила она, чем заставила вздрогнуть и так напряжённую Вененберг.       Внутри что-то зашевелилось. Он слышит. Чувствует, что она говорит о нём. Это слабый отголосок его присутствия, словно кто-то невидимый стоит за её плечом. Девушка чувствует, как отец напрягается, как будто боится, что она сейчас что-то скажет, что-то не то, как будто и сама понимает, насколько это всё абсурдно. Он перехватывает инициативу диалога на себя и Мирослава снова расслабляется, не по-настоящему, но сидит так, будто её это не касается.       Доктор напротив для неё – статуя с блокнотом, безмолвный археолог, что пытался откопать истину среди осколков её сознания, а сама Мирослава – кукла с постепенно обретающимися нитями, словно новая марионетка в чьих-то руках. Ею кто-то дёргал за верёвки в реальности, теперь механика сломалась и она больше не знала, кто здесь настоящий – она или его отражение в стеклянной глади окна.        Она пытается сосредоточиться на словах врача, делая вид, что её здесь вообще нет, но мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Вопросы звучат уже не ей и приглушённо, отдалённо, будто их разделяет толстый слой воды. И вдруг короткая пауза. Тишина. А потом низкий хриплый рык прямо внутри головы.       — «Ты зря здесь сидишь.»       Её передёргивает и она вскидывает взгляд на Блэк, но та продолжает что-то записывать, спрашивая отца, не замечая ничего странного. Комната остаётся той же: стерильной, ровной, реальной. Но голос… Голос не исчезает.        — «Они не помогут.»              Это не похоже на мысли. Не похоже на привычные обрывки внутреннего монолога. Этот голос чужой, тяжёлый, но кажется ей почему-то родным, и звучит так, словно исходит не из её сознания, а откуда-то глубже, как будто она говорит не с собой, а с кем-то, кто засел в нём.       Она медленно переводит взгляд снова на окно, но там никого. Однако ощущение, что кто-то в её отражении, почти осязаемо.       — Вы что-то сказали? ‒ голос Мирославы звучит натянуто, будто принадлежит не ей.       Врач поднимает голову с лёгким удивлением и морщит лоб.       — Нет, а что вы услышали?       Ей становится холодно. Она трёт ладонями лицо, глубоко вдыхает. Этого не может быть. Этого не должно быть. Голос внутри усмехается с рыком, и в этой усмешке она слышит что-то знакомое, что-то, что каждый раз заставляло её сердце сжиматься от предвкушения и волнения, но теперь это волнение было непонятным, пугающим и отталкивающим.       — Я думаю, ей нужно обследование. – отрезвил её с перепутанных мыслей женский голос. ­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­      — Что? – хрипло отозвалась Мирослава, моментально повернув голову в её спасителя или будущего мучителя, пока она не знала.       В горле вдруг пересохло и ей пришлось пару раз прокашляться, и вновь перекрутить у себя в голове эту фразу. Ей придется остаться здесь. В этих четырех стенах, которые назывались палатами. Ей придется разделять с кем-то эти комнаты и делиться своими молчаливыми откровениями, что затаились где-то в её опустошённом взгляде. И ей это совсем не понравилось.       — Мирослава, то, что рассказал отец – это не шутки. Вам лучше остаться в отделении. ‒ с сочувствующим взглядом обратилась она.       Мирослава взглянула укоризненно на отца, что всё-таки сказал о её странном состоянии, а она ведь даже не слушала их, пыталась всё время прислушаться к голосу внутри, будто хотела точно убедиться и окончательно разочароваться в том, что ей это не кажется. Значит он слышал всё то, что она кричала прошлой ночью? Слышал, что именно она говорила? Пекло.       Она сидела в кресле напротив, напряжённая, как натянутая струна. Блэк говорила ровно, без нажима, но эти слова вызвали у неё физическое отторжение. Ощущение, будто её загоняют в угол, заграждают пути к отступлению. Вененберг считала, что ей не нужна ничья помощь и она легко справиться даже с такой чушью, что поселилась у неё недавно в голове, но так ли это?       — Вы хотели сказать, в дурке? С запертыми дверями и лекарствами, от которых я превращусь в овоща? ‒ усмехнулась она сухо.       — Мира. ‒ процедил сквозь зубы отец, осуждающе смотря на дочь.       Рэйчел на пару секунд опустила глаза, облизнув губы, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы не спугнуть.       — Я хочу стабилизировать ваше состояние. Ваши симптомы ‒ это серьёзно, к сожалению. Здоровый человек не кричит на неодушевлённый… – замолчала она, вздохнув, – и не разговаривает с самим собой, падая затем в обморок.       — Это не неодуш… ‒ огрызнулась она, но тут же успокоилась, поджав губы.       Она вздыхает. Иронично получается: доказывать, что твой сосед в голове настоящий и при этом говорить всем вокруг, что ты здорова. Мирослава вовремя прикрыла рот и сдержала себя от сарказма, не тот случай. Сейчас не самое лучшее время показывать себя во всей красе и со всех сторон, тем самым ещё больше подпитывая сомнения врача. Мира знала, что это звучало нелепо. Она понимала её, понимала доктора. Для них всё просто: девушка услышала голос ‒ значит, проблема с головой. Логично. Но она-то знала, что это не так. Это не глюк и не бред. Это что-то другое.        А кто будет работать? А кто будет в школу ходить за неё? Кто будет рассказ дописывать? Нет, нет, лучше она поприкидывается адекватным человеком, чем будет пару дней торчать неизвестно с кем и не пойми где.       Она впилась ногтями в ладонь, стараясь не показывать своего раздражения. Внутри медленно закипала злость, но она даже не была уверена, её ли она. От этой мысли девушка начала ковырять ногти на пальцах, пытаясь не вытеснить во внешний мир непонимание, разочарование и злость одновременно.        — Конечно. – неохотно согласилась она тихо. — Ещё скажите, что это обычный «нервный срыв» или я, может, что пострашнее услышу? ‒ усмехнулась она, пожав плечами равнодушно.       А что можно услышать страшнее того, что сейчас происходит у неё в голове? Рык вперемешку с чьим-то голосом, что почему-то ей казался уже знакомым, или диагноз по типу: шизофрения, диссоциативное расстройство личности или ещё вдобавок депрессию тяжёлой степени поставят, а считать себя официально душевнобольной подросток не хотела.       Отец смотрит на неё и сжимает подлокотники кресла. Мирослава знает, что он боится. Не её, ‒ за неё, но ведь она в порядке, правда? Да есть… кое-что странное, но разве это повод сразу отправлять её в палату не пойми к кому?       — Я поспешных выводов не делаю, но согласитесь, что голоса в голове ‒ это не норма. ‒ натянуто улыбнулась Рэйчел.       Не норма. Это слово звучало так пусто, так отстранённо, как будто можно было просто назвать это «ненормальным», поставить диагноз, подобрать таблетки и всё исчезнет.       — «Ты здорова.» ‒ тихо и с ленивым рыком пробормотало что-то в сознании.       Тепло пробежало по позвоночнику, накатило волной. Мирослава сжала челюсти и прикрыла глаза, сглотнув.       — Я здорова, не сумасшедшая. ‒ повторила она за ним.       — Я не говорю, что вы сумасшедшая, вам просто нужна помощь.       Просто? От этой фразы девушка фыркнула с лёгкой ухмылкой и помотала голову в неверии, что для врача казалось всё просто. Она-то, наверное, много повидала таких, больных.       Тишина. Мира чувствует, как внутри что-то глухо откликается. Он не хочет, чтобы она соглашалась. И что странно, она с ним согласна, однако сейчас её судьба не в её руках.       — Валяйте. ‒ так же просто отозвалась она, всё еще смеясь где-то в голове от абсурдности ситуации.       А что ей оставалось делать? С пеной у рта стоять на своём? Точно нет, да её же никто слушать не станет! Отец всю подноготную выпалил незнакомке. Ну как, незнакомке, Мирослава плохо знала её, но и знакомой она её не считала, поэтому доверия как к специалисту у неё не было.        — Хорошо. ‒ кивнул головой Макс, беря в руки шариковую ручку.       Мирослава сидела на жёстком кресле в кабинете психиатра, глухо уставившись в стол, будто могла взглядом прожечь в нём дыру.       Рекомендация на обследование.       Согласие родителя.       Всё это уже было предсказуемо, как и взгляд врача – сосредоточенный, оценивающий, будто Мирослава была не человеком, а головоломкой, которую он пытался разгадать, но она ждала не его слов. Она ждала отца.       Макс сидел рядом, чуть ссутулившись, подпирая подбородок рукой. Он молчал, пока врач говорил, держал стержень наготове, не перебивал, не качал головой в несогласии, не защищал её, как она бы хотела. Только смотрел на бумаги перед собой – взгляд тяжёлый, напряжённый. А потом – он застопорился. На мгновение он просто застыл, держа ручку в руке.       Она увидела это. Увидела, как его пальцы сжали пластик, как брови едва заметно дёрнулись, будто внутри него боролось что-то невидимое, но всё же он сомневался. Она даже задержала дыхание. Может, он передумает? Может, он скажет, что это ошибка? Может, хоть раз он выступит за неё?       Но секунды тянулись, а он так и не поднял на неё глаз.       Хруст бумаги под нажимом ручки раздался оглушительно громко. Мирослава почувствовала, как внутри всё опускается. Больше ничего не сдавливало её грудь. Она не злилась, не возмущалась. Просто… приняла. Он выбрал не её.       Она выпрямилась, скрестила руки на груди и, чуть склонив голову, разглядывала его, словно впервые. А ведь он и правда сомневался, но этого оказалось недостаточно.       Отец стал подписывать бумаги, давая разрешение на лечение Мирославы Вененберг. Девушка мимолетно посмотрела на распечатанный план и дальнейшее её обследование в психиатрическом отделении и тут же отвернула взгляд, встретившись глазами с Рэйчел Блэк. Не хотелось ей даже думать о том, что её ждёт ближайшую неделю здесь. Так было написано в документах. Семь дней подряд Мирослава обязана пролежать здесь, а дальше выписка будет только по усмотрению врача, чему подросток не особо обрадовалась, ведь ситуация могла стать хуже, а ей этого никак нельзя было допускать. С этого момента Мира твёрдо решила, что доверять направо и налево всем присутствующим здесь не будет, но и слишком подозрительно себя вести лучше тоже не стоит, играть так играть.       Мирослава шагала по длинному, тускло освещённому коридору психиатрического отделения, чувствуя, как её сердце сжимается то ли от волнения, то ли от отвращения, осматривая пугающие лица местных пациентов. Свет ламп над головой мерцал, отбрасывая неровные тени на облупленные стены, а запах сырости и дезинфицирующего раствора пропитал воздух, оставляя на языке горьковатый привкус. Коридор, казалось, тянулся бесконечно, как зловещая дорога, ведущая к чему-то неизбежному.         Вдоль стен, на мягких креслах, сидели пациенты. Они смотрели в никуда, их взгляды были пустыми или, напротив, наполненными странной, навязчивой мыслью, которую никто, кроме них самих, не мог понять. Некоторые что-то тихо бормотали себе под нос, словно разговаривали с невидимыми собеседниками. Другие просто ходили взад-вперёд, и тут же хохоча над чем-то.        Женщина лет пятидесяти с растрёпанными волосами и впалыми щеками вдруг хрипло рассмеялась, и её смех прозвучал так неестественно, что у Миры побежали мурашки по спине. Мужчина в больничной пижаме стоял у стены, пристально глядя на неё, но как только она встретилась с ним взглядом, он быстро отвернулся, словно боялся быть замеченным.         Вот оно. Место, куда её запрут, где решат, что она больна.       Но она не была больна. Она это знала. Голос в голове – не её воображение. Не галлюцинация. Он был реальным, и он говорил с ней так же, как любой человек. Но кто поверит? Блэк уже вынесла вердикт. А теперь её шаги эхом разносились по холодному полу, приближая её к двери с тяжёлым замком.         Она не боялась врачей, не боялась таблеток, которые, возможно, заставят её забыть, кто она, не боялась незваного гостя в её голове. Хотя, нет, страх всё же был. Страх неизведанного. Но сейчас единственное, чего она по-настоящему боялась, – это того, что в этом коридоре, среди этих людей, она действительно начнёт терять себя. Начнёт сомневаться в том, что правда, а что нет.  Ещё несколько шагов. Ещё одно тяжёлое дыхание и дверь перед ней открылась.       Чей-то аромат духов ударил ей в нос. Горьковатый и резкий, от чего ей сразу захотелось закрыть нос рукой и поморщиться. Тяжёлый, густой, пропитанный временем и чем-то старинным. Это был не просто запах старости и лекарств, которые вечно витали в стенах психиатрического отделения. Нет, здесь было что-то другое. Запах травы.       Горький, пряный, тёплый, он наполнял комнату будто скрытый дымок очага. Полынь, можжевельник, что-то ещё ‒ что-то, что было ей уже знакомо, но не могла распознать, от чего хотелось задержать дыхание. Запах прям цеплялся за горло.       Комната была просторной, несмотря на то, что здесь было два узких койко-места, что стояли друг напротив друга, открывая вид на большое пластиковое окно с решётками, высокие потолки и, испещрёнными мелкими трещинами, кафель.        Мирослава на секунду замерла на пороге, оглядываясь.       — Всё нормально? ‒ потревожил её голос отца, что проводил её до палаты.       Она лишь кивнула, не желая сейчас смотреть в глаза отцу. Маленькое чувство предательства засело где-то на душе. Он позволил ей остаться здесь. Внутри затаилась детская обида. Это вызвало у неё чувство беспомощности, чувство слабости, это был не её выбор. Она ведь не должна здесь оставаться, так почему отец так легко позволил познать это уродливое место? И уродливое оно было не потому, что палата была такой же, как и все остальные: узкие железные кровати, выцветшие простыни, белые стены с трещинами, а потому, что сама атмосфера и душа этого места ‒ была уродливее, чем старуха, что сейчас сидела на своей койке.       Здесь не было ничего примечательного, кроме неё. Она сидела на своей кровати с жёлтыми сухими пятнами на простынях и первое, что пришло в голову подростку: бабушка явно чем-то болеет. Деменцией или подобной болезнью, от чего внутренне скривилась, мало ли, что может вычудить старушка. Вененберг хоть и поморщилась при виде этого, но тошнотворного запаха мочи она не почувствовала, а значит всё уже не так плохо.       Женщина на вид восьмидесяти лет была повёрнута к ним лицом. Спина согнута, в руках простая деревянная бусина, которую она перекатывала между пальцами, а лицо… Вот лицо-то Мире первое в глаза и бросилось. Чудовищный шрам наперекос лица и мутно-серый цвет глаз. Сама кожа была бронзовая, как медь, а длинные седые волосы, что были заплетены в две тонкие косы выдавали её происхождение. Индейская кровь ‒ глубокая, древняя, несущая в себе что-то необъяснимое. Она не смотрела на них, лишь медленно качала головой, словно слушала кого-то невидимого.       — Что ж, вот ваша койка, постельное бельё здесь чистое, так что обустраивайтесь. ‒ с каким-то весёлым настроем отозвалась Рэйчел.       Девушка повернула на неё плохо скрываемый недовольный взгляд и усмехнулась.       — «…И чувствуйте себя как дома»?       Блэк не обиделась на саркастичную натуру подростка и кивнула головой с улыбкой.       — Будем надеяться, что это окажется всего лишь шуткой.       Ухмылка Мирославы тут же сползла с лица и сзади послышался хрипловатый смех Макса. Даже в таком положении они оба находили весьма комичным ситуацию.       — Я постараюсь завтра тебе вещи привезти. ‒ похлопал он её по плечу.       — Уж постарайся, занятой… ‒ пробубнила недовольно подросток, расстилая себе новую постель.       Сейчас она не волновалась об одежде или зубной щётке, которые были бы ей в данный момент необходимы, учитывая всю ночную и утреннюю нервотрёпку с больницами и врачами. В горле было сухо и на языке оставался неприятный запах горечи. Мирослава стряхнула хлопковый тяжелый пододеяльник и тут же сморщилась от выброшенного густого облака пыли. Чёрная ночная рубашка, в которой она легла спать ещё вчера, тут же окуталась серым цветом и ей пришлось всё это дело стряхивать, недовольно хмурясь. На прикроватной тумбочке она заметила свёрнутую больничную пижаму и решила, что позже наденет её, ей хотелось ощутить ещё пару мгновений запах дома на своём теле и не привязываться к этому месту, закладывая свои руки в оковы этой больницы.       Отец разговаривал с Рэйчел и кивал головой, та смеялась, видимо, как обычно, шутки шутит, чтобы отвлечь от какой-то темы. Он к ней повернулся и натянуто улыбнулся в знак прощания. Девушка кивнула без особых эмоций и продолжила непринужденно заправлять кровать простынью, будто уже находилась здесь не первое время, хотя какое-то волнение всё равно было. Только вот какое? Она же никогда не была в таком месте, не знает, какой здесь контингент, но догадывается, и именно поэтому боится оставаться здесь с незнакомцами. Однако выбора ей никто не дал, поэтому придётся спать с открытыми глазами.       Простыни пахли крахмалом и медикаментами. Она провела рукой по ткани, расправляя складки, и почувствовала, как холод больничного воздуха пропитывает её изнутри.       — Ты новая. ‒ подался голос соседки с хрипотцой, в нём не было ни удивления, ни агрессии, это был факт.       — Да. ‒ так же спокойно отозвалась она.       Женщина перестала качать головой и посмотрела на неё своими серыми глазами, что были скрыты в тени палаты, такие глубокие и внимательные, словно пронизывали её насквозь. Мирослава ощущала взгляд старухи, но не торопилась идти на контакт. В её глазах была не та внимательность, что бывает у врачей и санитаров. В этой внимательности было нечто иное, древнее, что-то, что заставило Мирославу напрячься.        — Ты боишься. ‒ снова сказала она очевидное.       — Нет. ‒ с усмешкой покачала головой подросток, натягивая на тяжёлую перьевую подушку наволочку.       Мирославе показалось это смешным. Она не любила, когда её пытаются прочесть, отгадать, заставить всплыть наружу то, что не должно всплывать по её мнению и эта женщина казалась ей не просто больной. Больные так не общаются с посторонними, она точно что-то знала, чего не знали многие.        — Нет, ты боишься не так, как все здесь. Они боятся своих мыслей, а ты боишься, что твои мысли ‒ правда. ‒ уголки тонких губ женщины дрогнули.       Вененберг скользнула мимолетно взглядом по соседке. Старуха неотрывно смотрела на неё, будто видела сквозь кожу, глубже. Это её не пугало, но заставляло держать себя в руках и под контролем. Она знала таких людей. Не конкретно её, но подобных. Она встречала их, видела, как они молчаливо наблюдают за миром, словно читают книгу, недоступную другим.        — «Ты ей не доверяешь.» ‒ снова напомнил о себе рычащий голос, появившийся раскатом.        Мирослава села на кровать, натягивая на себя серую больничную рубашку и штаны спешно, не желая пронизывать своё тело колючим холодом. Девушка без стеснения разделась перед незнакомкой, быстро запрыгнув в чужую одежду. Ткань была грубой, неприятной на ощупь, но ей было на это сейчас наплевать. Она не спешила отвечать. Ни голосу, ни женщине. Её пальцы легко пробежались по шершавой ткани простыни, и в голове мелькнула мысль: «этот мир ‒ не её». Она здесь чужая, всегда была чужой. Но если это так, то почему старуха смотрит на неё так, будто знает её лучше, чем она сама?       Мирослава лежала на больничной койке, уставившись в потолок. Весь день прошёл в этом положении ‒ она не вставала, не ела, даже не говорила. Просто смотрела в одну точку, позволяла времени течь мимо, будто её самой здесь и не было. Аппетита не было. Желания двигаться тоже. Она чувствовала себя пустой, выжженной изнутри. Её окружал белый цвет: потолок, стены, простыни, даже халаты санитаров, мелькавших за дверью. Этот цвет не успокаивал, не давал ощущения чистоты ‒ он раздражал, давил на глаза, впитывался в сознание липким осадком.         Сегодня утром её отец подписал бумаги. Без лишних слов. Он даже не спросил её мнения. Он просто поставил подпись, соглашаясь, что его дочь нуждается в обследовании. Может, он думал, что так будет лучше? Может, он не знал, как иначе помочь? Или… он просто решил, что так проще? Она не злилась, не испытывала ненависти. Но глубоко внутри разрасталась обида ‒ глухая, тяжёлая, напоминающая камень в животе. Её отец всегда был человеком закрытым, немногословным, предпочитал держаться от всего на расстоянии. Но всё же она надеялась… Что? Что он поверит ей? Что хотя бы попробует понять? Глупо.         Окно всё это время было зашторено и единственным источником света была лампа. Старуха целый день то ходила из стороны в сторону, то жгла травы, при этом дым сигнализация не уловила, видимо, уже не первый раз делает; то ела сухари, пережевывая их с громким хрустом, а затем выплёвывала эту кашеобразную смесь и клала себе под подушку. Вененберг это не удивило, но слегка смутило, похоже, ей придётся быстро привыкать к привычкам здесь живущих.       Голос в её голове пытался заговорить с ней весь день. Сначала тихо, осторожно, затем чуть настойчивее. Он звал её, пытался пробиться через её безразличие, но она игнорировала его. Лежала молча, позволяя мыслям рассыпаться в пыль, чтобы ничего не оставалось. Не хотела слушать. Не хотела отвечать. Потому что Мирослава была слишком упряма даже для того, чтобы мысленно вести с ним светскую беседу, как давние друзья. Она слышала, как он рычит, негодует, мечится где-то в груди, но по-прежнему не вела с ним разговор. Боялась. Боялась отвечать ему, ведь если она ответит ‒ значит, примет его существование, пути назад не будет. А если примет, то ей придётся признать, что её жизнь изменилась навсегда. Что ничего нормального в ней больше нет и никогда не было, что всё кончено.       Заговорить с ним, – для Мирославы означало то, что она создаст узы, разрешит ему чувствовать себя как дома в её теле, но она не хотела этого, тогда почему у неё такое странное чувство, будто так и должно быть. Что то существо, что теперь живёт с ней – это не просто лярва, а оно живое? Оно всё чувствует, понимает, оно – не зло. От этого ей стало немного легче.       Вененберг не моргающим взглядом изучала белые высокие потолки палаты и поцарапанные стены с известью, словно, кто-то специально выковыривал шершавую краску из них, считая здесь последние дни или ища ответы на вопросы. А ей придётся тоже считать? Она тоже будет сдирать пальцы в кровь от тревоги и страха? А будет ли этот страх вообще? Всего какая-то неделя, но один день из семи ей показался мучительно долгим. Она впервые так долго молчала. Не просто молчала в тишине, рисуя что-то в блокноте в своей комнате или смотря сериал на ноутбуке. Впервые это была гнетущая тишина, только вот внутри не было тихо. Разговаривал он, но она ему не отвечала.        Тусклый свет лампы делал тени на стенах длинными и причудливыми, будто комната жила собственной жизнью. А какая теперь у неё жизнь? Точно не старая, но и новой не назовёшь. Всё было слишком непонятно. Настолько, что Мира не знала, куда себя девать, куда податься. Всё было не то, не тем и не так. Что теперь с ней будет и что её дальше ждёт, ‒ никто не знает, кроме неё самой? Но она тоже не знает, что происходит с её жизнью. Была бы какая-нибудь мудрая женщина и дала бы ответы на все её вопросы, что-то бы изменилось?       Старуха сидела на своей кровати, расчёсывая пальцами длинные седые волосы, что были недавно заплетены в косу, а теперь лунный свет перекатывал серебряный оттенок по её локонам. Женщина сидела так, будто между ними не было натянутого и невидимого напряжения. Она молчала, но Мирослава знала, что та что-то думает. Девушка уже заметила, что у этой женщины все движения осмысленны, словно даже вздох несёт в себе смысл.       — Ты не должна быть здесь. ‒ тихо прозвучал голос соседки, но в нём было что-то весомое.       Мира перевела взгляд на неё, но ничего не ответила. Как вести разговор с тем, кто тебя уже знает?       — Они думают, что знают, что с тобой. Они ищут ответы в книгах и лекарствах, но у них их нет.       — И чем меня тогда нужно лечить? ‒ хмыкнула она равнодушно, разглядывая белёсый потолок.       — Тебя и не нужно. Я знаю, кого сюда приводят по ошибке, знаю, кого боятся те, кто называет себя докторами. Они боятся не тех, кто болен, а тех, кто не такой, как они. ‒ с улыбкой проговорила женщина, изучая свою новую знакомую.       Мирослава шмыгнула носом и сглотнула. К чему эта старуха весь этот сумбур говорит? Словно без разбору, что в голову придёт, то и вещает. Она не привыкла к таким вещам. К людям, которые говорили так, будто знали её. Но ей почему-то хотелось её слушать.       — И кто должен быть тогда на моём месте? ‒ всё также без особого интереса спросила она.       — Тот, кого сломал этот мир. Тот, кто заблудился в тенях и не нашёл дорогу обратно, но ты… Ты идёшь по прямой дороге, даже если ещё не знаешь, куда она ведёт.       — А кто я по-вашему? ‒ присела она слегка.       — «Она знает.» ‒ раздался голос в её голове, низкий, рваный, словно пробившийся сквозь толщу воды.       Женщина не ответила сразу. Она покрутила в руках расчёску, но в итоге отложила её на тумбу, сцепила пальцы на коленях и повернула голову в её сторону, смотря прямо на Мирославу. И теперь-то она увидела её глаза. Они были пустые, слепые, но не безжизненные. Это был не серый цвет, а беловатый оттенок с ярким ослепляющим зрачком. Но в них было много жизни. Они видели больше, чем должны были. От этого взгляда у неё внутри что-то дрогнуло.       — Ты слышишь его, не так ли?       Вененберг не моргнула, не шелохнулась, не была удивлена. Она продолжила держать лицо бесстрастным.       — Кого?       Старуха усмехнулась, не зло, скорее, с пониманием.       — Того, кто идёт за тобой, даже когда ты не видишь его. Тот, кто не отпустит тебя, даже если ты захочешь. Тот, с кем связаны ваши пути. ‒ спокойно ответила она, не переставая спускать взгляда с её глаз.       Где-то в глубине сознания раздалось низкое рычание. Мирослава не дала себе возможности дрогнуть в этот раз, внутри всё сжалось, но виду не подала. Эта женщина явно знает больше, чем показывает.       — Вы говорите загадками. ‒ усмехнулась она слабо, уверенно смотря на старуху.       Мирослава любила разгадывать тайны, но когда тайной становилась она, ‒ её не на шутку это выбешивало и, в какой-то степени, пугало.       — Ты не понимаешь их, потому что время ещё не пришло, но когда оно придёт, ты вспомнишь этот разговор.        Подросток снова откинулась на подушку, глядя в потолок и переваривая её слова. Она устала задаваться вопросами, устала отвечать, устала от всего, что происходит с ней. Устала от самой себя, от своих мыслей, ей хотелось закрыть глаза и заснуть, желательно надолго, навсегда. Шума в голове уже не было и в ушах было тихо, но глубоко внутри тишины не было. Был он.        — Твой голос – не враг, он нечто большее. – ответила на её немой вопрос старуха, взяв кроссворд в руки.       Мирослава только сейчас разжала руку, что до этого сжимала простынь. Воздух в палате ей показался спёртым и она сначала не ответила ей, прокручивая информацию, которая была слишком непонятлива для неё. Диалог был для неё странным, но опасности женщина у неё не вызывала.        — Я не выбирала себе… такое. – сухо усмехнулась она.       — Выбранные редко хотят этого. – всё так же спокойно пояснила она.       — Что? – моментально присела Вененберг на кровати, хмурясь и смотря прямо в сторону седоволосой женщины. — Что вы имеете в виду?       Бабушка ответила не сразу. Её сухие, тонкие губки с морщинками чуть дрогнули в улыбке и тут она подняла глаза, положив журнал на матрац. Мирослава тут же скользнула взглядом по исписанному кроссворду, который не был отгадан. На квадратиках и полях виднелись какие-то символы и знаки, похожие на руны, где-то просто были кляксы и непонятные рисунки. Девушка ещё раз убедилась в том, что старуха чем-то обладает, помимо своей причудливости.       — Я думаю, что тебя выбрали. – наклонила она чуть набок голову.       — Ну да, он-то. – постучала она указательным пальцем себе по голове.       Незнакомка покачала медленно головой, слегка сощурила глаза, но не настороженно, словно задумчиво.       — Не только. Они тебя выбрали.        Она произнесла это спокойно, но в её словах было что-то окончательное. Как будто она не гадала, а знала наверняка. Мирослава опять нахмурилась и проморгалась, чувствуя какую-то усталость, что, видимо, сказалась на её состоянии, пролежав весь день пластом.       — Они – это кто?       — Духи. – по-простому ответила женщина, сидя совершенно со спокойным лицом.       Вененберг долго молчала и смотрела на соседку без удивления, без замешательства. Однако её тревожило. Тревожило не то, что говорила старуха, а то, что она верила каждому её слову.       — А вас? Вас они выбирали? – смягчился голос Мирославы, безотрывно смотря на лицо старухи.       Старуха что-то пробубнила себе под нос, прикрыв глаза, словно читала молитву и некоторое время она просто сидела, сложив руки на коленях, слушала, как в коридоре кто-то прошаркал мимо двери.         — Я родилась в резервации, где всегда знали, что есть вещи, которые не видны обычным глазам. Мы с детства учимся их слышать. Учимся понимать, что мир – это не только то, что можно потрогать руками. – посмотрела она в окно, где отражался лунный свет.       Лампа в палате всё ещё горела, отбрасывая их тени на обшарпанные стены. Она провела пальцами по своим глазам, один из которых соприкасался с большим и неровным шрамом, по морщинам, что пролегли по её лицу, как трещины по старому дереву.         — Когда мне было тринадцать, духи выбрали меня.       — Почему вас? – поддалась Мирослава вперёд.       Старуха вздохнула, её лицо слегка опустилось, а взгляд был устремлён точно в звёздное небо, словно она задумалась о чем-то.       — Духи не выбирают просто так. Они приходят, когда нужно. В ту зиму наш шаман в племени умер. А без него племя оставалось без проводника, без того, кто слышит, что говорят предки. Они искали нового. – замолчала она и повернулась лицом к девушке. — И тогда я ослепла.       — Вот так подарочек. – пробормотала себе под нос подросток, усмехаясь, но не насмешливо.       — В первую ночь я ещё видела, во вторую – нет. Это был их знак. Они забрали мой взгляд, чтобы я научилась видеть иначе. – продолжила она.       Она повернулась к Мирославе, и хотя её глаза не могли видеть, у девушки появилось ощущение, будто её всё равно изучают, будто её разглядывают куда глубже, чем это могут делать обычные глаза.       — Вам не было страшно?       — Страшно? – посмеялась она тихо. — Я была ребёнком. Конечно, мне было страшно. Но в резервации страх – не повод отвергать судьбу. Если духи дают тебе дар, ты принимаешь. И несёшь его.       Подросток какое-то время молчала.       — И что было потом?       — Я начала слышать их. Слышать так, как никто в племени. Я могла сказать, когда придёт буря, когда кто-то родится, когда кто-то умрёт. Духи говорили со мной. Они водили меня.       Она снова повернулась к Мирославе.       — Так же, как и тебя.       — Я не шаманка и не из Резервации. – сухо ответила она, опять укладываясь на подушку.       Старуха чуть склонила голову.       — Нет, но ты тоже была выбрана. И если пока не понимаешь, почему, – значит, твоё время ещё не пришло.        Девушка отвернулась на бок, подложив руки под щёку и уставилась на стену впереди, рассматривая чьи-то вычурные рисунки, что остались от прошлых пациентов. Сразу так и нельзя было отгадать: ребёнок ли рисовал или взрослый человек, учитывая, какие обитатели тут находятся.        — А если я не хочу быть выбранной? – прошептала Мирослава, не желая мириться со словами соседки.       — От судьбы не убежишь, ты и сама понимаешь. Всё по воле духов.       «Всё по воле духов». Тьфу. Ей захотелось сплюнуть эти слова, отказаться, перестать слушать эту женщину, внутри было непринятие, отторжение этого. Вененберг невольно напряглась.       — Говорите так, будто знаете меня.       — Знаю, потому что ты не больна.        Слова прозвучали тихо, но отчётливо, будто разрезали холодный воздух между ними. Мирослава фыркнула в подтверждение её слов и, немного помолчав, спросила.       — Если не больна, то, что со мной?       — Голос. Ты носишь в себе голос, но он не принадлежит тебе. Он принадлежит кому-то другому.       — «Она знает.»       — Наверное, это просто мои мысли. – криво усмехнулась она, не веря тому, о чём сама говорит.       — Нет, этот голос имеет форму, дыхание, жизнь. Он не твой, но он с тобой.       Мирослава почувствовала, как что-то холодное скользнуло по её позвоночнику.         — И кто же он?       — Ты его знаешь. – улыбнулась женщина.       — Опять ваши загадки. – недовольно пробурчала подросток, хмурясь.       — Я говорю так, как мне велят духи. А ты… – старуха наклонилась чуть ближе, будто всматриваясь в неё своими слепыми глазами. — Ты сама услышишь ответ, когда будешь готова.       Девушка ещё долго смотрела в окно, особо ни о чем не думая. Точнее старалась ни о чем не думать, пока в отголосках сознания раздавался низкий рык, но не злобный. Она чувствовала его и чувствовала жар, который опалял её сердце, но это был не её жар, чей-то, принадлежал он не ей. Для неё это было странно, ведь там никогда не было так… тепло. Может это лишь начало чего-то хорошего? Чего-то, чему она так долго противилась?

Дом Свон. 17:43.

      Все трое стояли недалеко от дома Свон в тени деревьев. Лес пах сыростью и хвоей, но даже этот привычный запах перебивал гниль и неприятную вонь вампира, что стоял в нескольких шагах от них.        — «Чёрт, как же от него несёт» ‒ проворчал в мыслях Джаред, стоявший рядом.       Пол молча согласился. Оборотни не привыкли сдерживать эмоции, но сейчас им приходилось, волчья форма не давала спрятать раздражение. Любая мысль звучала в головах так отчётливо, как если бы они говорили это вслух.        — «Слышь, он как-то смотрит подозрительно.» – прошептал Джаред в общем чате.       Тёмно-коричневый и серый волк стояли рядом друг с другом, не спуская глаз с рослого мужчины. Эмметт ухмылялся, переглядываясь между ними двоими, словно забавлялся их реакцией. Пол прорычал утробно на него и тот сразу же рассмеялся, а затем резко успокоился, оглядываясь по сторонам, будто кого-то услышал, но затем тот хмыкнул и повернулся обратно к ним с лёгкой ухмылкой, не увидев ничего странного.       — «Он дурачок просто.» ‒ издевательски хмыкнул Лэйхот не только в чат, от чего Эмметт расплылся в широкой улыбке.       — «Если бы мне кто-то сказал пару месяцев назад, что мы будем дежурить бок о бок с кровососами…» ‒ фыркнул Кэмерон, будто пытался избавиться от этого гадкого ощущения.       Пол скосил взгляд на Каллена. Тот стоял, сложив руки на груди, и, похоже, чувствовал себя вполне комфортно.        — «Вампиры же не общаются между собой мыслями?»  ‒ вдруг подумал Лэйхот.       — «Нет, но их слух слишком хороший.» ‒ откликнулся Джаред. — «Уверен, он слышит, как под лапами снег хрустит.»       — «Отлично, значит, слышит, как сильно мы их ненавидим.» ‒ проворчал Пол с усмешкой.       Эмметт, будто услышав их, вдруг усмехнулся и бросил взгляд в их сторону.       — Вы, ребята, такие молчаливые. Я думал, патрулирование будет веселее.       — «Можем голову оторвать, будет покрепче, чем мяч Сэта.» ‒ посмеялся Джаред в эфир.       Пол сжал челюсти, подавляя желание зарычать на впереди стоящего. Внутри него вскипало привычное исступление.       — «Забавный урод, да?» ‒ ехидно бросил Кэмерон.       Лэйхот не ответил. Он ненавидел это. Ненавидел стоять бок о бок с пиявкой, ненавидел эту вынужденную «дружбу», ненавидел запах, что вечно бил в нос, мешая сосредоточиться. Всё в нем кричало, что рядом враг. Но, чёрт возьми, они не могли сейчас уйти, не могли так подло предать друга, что был одержим подружкой вампира. Вампирша, охотившаяся на Беллу, была слишком опасной, чтобы оставлять её без защиты. Слишком быстрой, слишком хитрой, и пока этот вечерний патруль был необходимостью.        Пол скосил взгляд на дом.       — «Из-за чего это всё? Чем она так важна?» ‒ пробормотал он в мыслях сварливо, хотя уже знал ответ.       Белла Свон. Девчонка, в которую по уши влюбился Каллен, и ещё впридачу их брат по стае. Девчонка, из-за которой сейчас и оборотни, и вампиры вынуждены терпеть друг друга.       Квилет раздражённо передвинулся с лапы на лапу.        — «Вон он, ещё один влюблённый идиот.» ‒ съязвил Джаред, мгновенно считывая его настроение       — «Ты о чём?» ‒ резко отозвался Пол, словно понял, о ком он.       — «А ты как думаешь?» ‒ усмехнулся он. — «За девчонкой так бегаешь, прям как Сэт.»       Лэйхот глухо зарычал, но мысленно, чтобы не привлекать к себе много внимания. Его разозлило не то, что Кэмерон пытался пошутить над чувствами волка, а то, что у него язык повернулся сравнить его поведение с Клироутером, который, как он знал, слишком мило себя ведёт с его нареченной. И это его злило.        — «Чушь не неси.» ‒ огрызнулся он.       — «Ну-ну. Забавно наблюдать, как ты злишься.»       — «Может мне снова припомнить, как ты Ким пятки «целовал». И кто из нас бегает, я или ты?» ‒ насмешливо прорычал Пол.       Кэмерон фыркнул в ответ и Лэйхот победно ухмыльнулся в мыслях. Снова уставился на дом. Где-то вдалеке треснула ветка. Оба волка тут же напряглись, вскидывая голову в сторону звука, но Эмметт был быстрее. Он мгновенно развернулся, глаза его вспыхнули янтарным блеском.        — Спокойно, это просто белка. ‒ лениво бросил он.       Пол ощетинился.       — «Без тебя бы-то точно не догадались.»        Эмметт явно чувствовал напряжение в воздухе и, судя по ухмылке на его лице, наслаждался этим.              — Вы какие-то мрачные, парни. Прямо ходячие комки злости. ‒ протянул он, переплетая пальцы за головой. — Ну расслабьтесь вы, а.       Пол стиснул зубы.       — «Не твоё дело, кровосос.» ‒ мысленно огрызнулся он.       Каллен усмехнулся, забавляясь двумя свирепыми мордами.       — Ой, да ладно. Мы же тут все как большая дружная семья, да? ‒ Эмметт широко улыбнулся, явно издеваясь.       Пол почувствовал, как его передёрнуло от одного этого слова: семья. Это слово было слишком личным, слишком дорогим, чтобы какая-то пиявка им разбрасывалась.       — «Вы нам не семья.» ‒ сощурил свои желтоватые глаза Джаред.       — Да ну чего вы такие злые. ‒ усмехнулся Эмметт. — Вам бы не помешало чувство юмора, а то стоите так, будто у вас кто-то корм отобрал.       Каллен отвечал им так, словно считывал их внутренний диалог, совершенно не боясь, что может быть разодран в клочья и оставлен разобранным подарком под окнами Свон.        Пол зарычал. Тело напряглось, внутри взвилась горячая волна ярости. Он ненавидел, когда чужие дразнили его. Ненавидел этот тон, эту ухмылку. Даже своей стае он давал взбучку и не позволял насмехаться над ним. Всё в нём кричало, что надо напасть. Сделать хоть что-то, чтобы заткнуть этого идиота. Но прежде чем он успел рвануть вперёд, рядом мелькнула тёмная тень, и Джаред резко боднул его боком.       — «Остынь!» ‒ рявкнул он мысленно.       Лэйхот ощетинился, тяжело дыша. Он чувствовал, как в груди гудит злость, готовая разорваться наружу.       — «Он нарывается!» ‒ прорычал Пол.       — «И что?» ‒ повысил голос Кэмерон. — «Ты хочешь испортить весь этот грёбанный договор, потому что в руках держать себя не умеешь?»       Пол зарычал ещё громче, но стоял на своём.       — «Да срать я хотел на этот договор!»       Он с трудом оторвал взгляд от Эмметта, пытаясь успокоиться. Полу было трудно себя контролировать, но еще труднее было не подраться с Джаредом, что возомнил себя вожаком сейчас. Он-то Сэма иногда не слушался, так, с какой стати, должен его? Ему нужно было что-то, что-то, за что можно было уцепиться и не сорваться. И вдруг в голове вспыхнул образ.       Глаза цвета светлой летней зелёной листвы, окутанная туманом. Мирослава. Пол почти чувствовал её запах, что-то лёгкое, отдающее спелой вишней и холодной розой. Вспомнил, как она смотрела на него в автомастерской, на парковке, дома, как она почти стянула с себя заляпанную огромную футболку, что скрывала её стройную фигуру, как она язвила ему, когда он пытался подколоть её, сказав, что она продала ему бракованное колесо, а затем странно смущалась, сидя вместе с ним на своей кровати, держа стойкий и непоколебимый вид после его улыбки и капли неожиданной нежности в глазах.       Но она ведь бесила его. Раздражала. Чёрт возьми, только вот мысль о ней заставляла его немного выдохнуть. Почему из всех девчонок ему попалась такая заносчивая, такая грубая, холодная и… такая загадочная для него. А он не любил загадки, терпеть не мог, когда его водили за нос.        Этот вечер был слишком длинный и слишком противный. Лэйхот сразу распланировал свой день, намереваясь после патруля проведать Мирославу в автомастерской. К шести вечера как раз должен появиться Эмбри и Квил, сменив их, правда, кто придёт из Калленов на место Эмметта, он не знал и знать не хотел. Единственное, чего сейчас хотел его волк, ‒ поскорее увидеть наречённую.       Серая мохнатая фигура то и дело переминалась с лапы на лапу, будто поторапливала время, не желая и минутой дольше заполнять свои лёгкие этим трупным запахом. Он не любил вампиров. Он не просто их не любил ‒ они были их природными врагами, существами, от одного запаха которых его волчий инстинкт завывал от ярости. Этот влажный, сырой… аромат был как сигнал тревоги, как удар током по нервам.       Но были вещи, которые он ненавидел еще больше. Например, находиться рядом с этой пиявкой. Элис Каллен. Она плыла модельной походкой вместе с Джаспером, всё ближе подходя к дому Свон, не привлекая к себе внимания. Она была такая простая, неестественно простая. Коротышка с вечной улыбкой, миловидным взглядом и с глазами, которые будто видели тебя насквозь.       Пол стоял, тяжело дыша, глядя, как она мелькает в тени деревьев, шагая со своим возлюбленным, сменять их на патруле. Она шла легко, будто ходила по беговой дорожке спокойным шагом, не прилагала ни капли усилий, чтобы быть здесь.        Его волк внутри взвыл, ощетинился. Пол стиснул зубы, скривив свои волчьи губы в беззвучном рычании. Он не знал, почему. Не знал, что именно в ней вызывало такое бешенство. Но стоило ему увидеть её и в нём что-что взрывалось, как бочка с порохом, в которую кинули тлеющий уголёк. Как будто она несла угрозу, опасность, именно опасность. Пол не мог это объяснить. Он ненавидел всех вампиров, но с Элис что-то было не так, было что-то другое. Внутри всё сжималось, ноздри раздувались, а сердце колотилось быстрее. Он не понимал, почему, но знал одно: если бы она хоть на шаг ещё раз приблизилась бы к его наречённой, ‒ Пол бы разорвал её.       Она знала. Лэйхот не мог понять, почему эта мысль вгрызлась ему в голову, но он был в этом уверен: Элис знала. Знала что-то или что-то делает за их спинами, за спинами всех, кто её знает. Её выражение лица было слишком лёгким, слишком расслабленным, словно ей было смешно наблюдать за ними, словно они ‒ просто дикие звери, которым место в лесу, а не рядом с людьми, не рядом с ней.       Возможно, так оно и было. Пол слышал, как рядом напрягся Джаред, услышав его мысли. Он знал, что тот тоже чувствовал это странное, липкое напряжение воздухе. Оба оборотня тут же вернулись обратно в человеческую форму и грозно уставились на троих чужаков спереди. Эмбри и Квил вышли с другой стороны в волчьем обличии, стоя за спинами своих товарищей, близко не подходя к сотрудничающим врагам.       Пол не сразу обратил внимание на то, что стоит перед ними абсолютно голый. Это было привычным делом после трансформации, и он давно перестал придавать этому значение. Но, поймав взгляд Элис: насмешливо приподнятые брови и лёгкая ухмылка на губах, заставила Пола ощутить раздражение ещё сильнее.       — Я вижу, вы, ребята, не знаете слово «стеснение». ‒ с улыбкой проговорила она, сложив руки перед собой в замок.        — Не смотри, если не нравится. ‒ буркнул он, направляясь к ближайшему дереву, за которым оставил одежду.       — Может и нравится. ‒ в том же весёлом тоне пролепетала она, перекинувшись взглядом с Джаспером, который лишь покачал головой с ухмылкой в ответ на это.       Пол зарычал сквозь зубы, будучи человеком, но не стал отвечать, ему было плевать на то, что она думает.       — Может поторопишься? ‒ проворчал Джаред, натягивая на себя шорты. — Я бы хотел уйти до того, как пиявка начнёт комментировать мою фигуру.        — Расслабьтесь, волчата, есть там на что посмотреть. ‒ не переставала она улыбаться, но больше ничего не сказала.       — Тебе там всё равно нечего комментировать, Джар. ‒ добавил едва слышно Лэйхот со смешком, на что Кэмерон стукнул его в плечо кулаком и тут же фыркнул.       Пол ухмыльнулся, чуть пошатнувшись от удара и быстро натянул на себя штаны. Под пристальными взглядами трех пар не моргающих жёлтых глаз было трудно сосредоточиться на своих джинсах, что одубели слегка от холодной температуры на улице и ему пришлось «надломать» их, заставляя издать характерный хруст, чтобы расправить ткань.       Джаред уже был полностью одет и ждал его. Лэйхот с раздражённым вздохом натянул на себя джинсы и кеды, не чувствуя холода в лёгкой обуви, и быстро накинул на себя свою куртку.       — Ну наконец-то, а то мы заждались, когда вы уже уйдёте. ‒ протянула Элис, одарив их фирменной улыбкой.       Пол сжал кулаки.       — Мы тоже. ‒ огрызнулся он.       — В этом наши чувства взаимны. ‒ ухмыльнулась она игриво, но Полу не понравился её тон.       Что-то в нём было слишком лёгкое. Она забавлялась, задумывала что-то, как хитрая лиса. А Лэйхот не любил, когда кто-то играл с ним в игры. Его волк внутри ощетинился вновь, угрожающе рыкнул. Опасность. Он не знал, откуда это чувство взялось, но оно разлилось по нему жаром, как дикая, необоснованная ярость.       — Отъебись, пиявка. ‒ бросил он с рыком, делая шаг вперёд.       Но прежде чем он успел сделать что-то ещё, Джаред схватил его за плечо. Эмбри и Квил тоже поддались, будто были уже наготове оттаскивать легко вспыльчивого брата.       — Пол, нет.       Лэйхот резко дёрнул рукой, сбрасывая его хватку, но остановился. Не потому, что Элис отступила с чуть настороженным лицом в страхе, не потому, что Джаред держал его, а потому, что в его голове, в самом центре разъярённого сознания, прозвучал фантомный голос, словно тот останавливал его от неизбежного.       Его волк дёрнулся внутри, будто разозлился на то, что его одёрнули, но Пол знал этот голос, он знал его чересчур хорошо. Эта чёртова девчонка постоянно сидела у него в голове. Он скрипнул зубами, не хотел думать о ней, не должен был думать, но стоило её голосу прозвучать в сознании, как весь его запал сбился, словно в горящую печь плеснули ведро воды.        Он зло сплюнул в сторону.       — Чёрт с тобой. ‒ бросил он Элис и, развернувшись на пятках, направился прочь.       Их смена окончена. Ему больше нечего делать здесь. Ему нужно было другое место. Другое лицо перед глазами. Только одна мысль крутилась в его голове: «Бегом к Мирославе».       Но с ней ему хотелось двух вещей: или молчать столько, сколько того захочет она, или говорить без умолку, не боясь признаться в чём-то, как вчера. Волк не стеснялся дать фору языку своего хозяина и едва урчал в ответ на мимолётную искренность во фразах Пола рядом с наречённой, но хотел ли сам этого Пол?       Лэйхот ненавидел сомневаться. Сомнения ‒ для слабых. Он привык действовать быстро, говорить прямо, брать, что хочет, и если что-то шло не так, просто двигаться дальше. Но чёрт возьми, вчера… Какая пакость его дёрнула за язык?       Он шёл бок о бок с Джаредом по бетонной тропинке, пока тот что-то шутливо рассказывал. Пол не слушал его, в первый раз он за долгое время чувствовал неловкость. Не то чтобы он не хотел сказать Мирославе, что она ему нравится. Он хотел. Всем душой, телом, проклятым зверем внутри, который знал: она его. Но так ли это на самом деле? Или это всё просто волк? Пол стиснул зубы, сдерживая свой порыв врезать кулаком по лицу Кэмерона, что раздражал его своим вдруг наплывшим весельем.       Вчера он выпалил это, не думая, не фильтруя слова, как всегда. Сказал прямо, нагло, дерзко, ожидая, что она, как обычно, вспыхнет, разозлиться, ответит ему с её сарказмом, но всё равно поймет, почувствует то же самое. Однако Мирослава не дала ему привычной реакции. Стала вдруг серьёзной, не отшутилась, и румянец вдруг на её щеках отливался в свете экрана, а может ему показалось? Да нет, точно не показалось, у него было слишком острое зрение, чтобы не заметить очевидного, чтобы не заметить её изменений в его сторону. Она тогда замерла, посмотрела на него по-другому. И что-то в этом взгляде заставило его сжать кулаки.       Чёрт. Он чувствовал себя так, будто выложил на ладонь что-то хрупкое, настоящее, и не знал, что с этим делать. Он просто сказал это, потому что так чувствует волк. Это не он. Это…        Он провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул, засунул обратно руки в карманы. Он не был нерешительным. Не был тем, кто сдаётся на полпути или жалеет о сказанном. Но впервые в жизни он не был до конца уверен, где заканчивается волк и где начинается он сам.        Пол резко выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается ещё большее раздражение. Уже не от Джареда, нет, не от него. От того непривычного чувства, ‒ непонимание. Ему ведь не было это знакомым до встречи с ней, так почему сейчас он чувствует себя слабым мальчишкой, что стесняется признаться девчонке в симпатии? Это было совсем не про него.        Какого хрена он вообще парится? Он никогда не парился. Всегда говорил то, что думал. Всегда был уверен в своих действиях. А сейчас? С ней? С Мирославой всё было не так. Он бросил на неё эти слова ‒ «Ты мне нравишься» так, будто просто озвучил очевидное. Как то, что солнце встаёт на востоке, а дождь бывает мокрым. Но стоило ей взглянуть на него по-другому, стоило ему уловить это тонкое колебание в её глазах ‒ и всё, чертовски всё пошло не так.       Теперь он злился. На неё, на себя, на этого чёртового волка, который только усиливал его сбитые с толку эмоции.       — Чего ты воняешь, как бешенная собака? ‒ донёсся ленивый голос Джареда, что шёл рядом с напряжённым другом.       Кэмерон понял, что тот не слушает и поимел совесть не докучать ещё больше своими шутливыми монологами своему брату.       — Да пошёл ты.        Пол толкнул того в плечо, ему показалось, что он приложил мало усилий, но то, как споткнулся Джаред о бордюр и чуть не влетел лицом в асфальт, заставило его сдержать усмешку. Сделал он это не от того, что ему действительно смешно, просто так… Так он хотя бы ненадолго мог отвлечься от всего этого. В его движениях была привычная агрессия, но теперь в них сквозила ещё и злость на самого себя.       Ему не нужно было думать об этом. Не нужно. Это просто запечатление. Просто его зверь сходит с ума из-за грёбанной связи. И всё же… Почему тогда злость внури скручивала крепче, чем любая проклятая связь?       Пол шагал по тропе, держа в карманах кулаки и слыша, как Джаред, быстро оправившись, что-то бормочет о завтрашнем дне, словно его вообще не разозлил неожиданный манёвр друга, хотя, движения Лэйхота были всегда предсказуемы, не тот взгляд, не то слово и ты моментально нокаутирован, но сам он был погружён в свои мысли.        Мирослава ему не нравилась. Не могла нравиться. Он всегда выбирал девушек с формами – мягкие, тёплые, с округлыми бёдрами и широкой улыбкой. Смуглых, с тёмными глазами, с россыпью веснушек или без них, неважно. Главное, чтобы было, за что зацепиться. Такие девушки были в резервации, ведь «общался» он только с ними, не признавая чужеземок из ненавистного Форкса.       А Мирослава?         Худая, словно её всю жизнь недокармливали, но при этом странно стройная – как стянутый в тонкую нить нерв. У неё было миниатюрное тело, будто созданное для того, чтобы его можно было удержать одной рукой, боясь сломать, но не для того, чтобы любоваться. Бледная, как мрамор, а её волосы – слишком светлые, слишком мягкие, с ленивыми волнами и кудрями. Совсем не его тип.       И даже если забыть о внешности, то её характер... Она была грубая, замкнутая, холодная. Смотрела так, будто знала что-то, чего не знал он, и в этом знании не было ничего хорошего. Она не флиртовала, не смеялась над его шутками, не пыталась понравиться. Только один её взгляд чего стоил. Так с чего он не может выбросить её из головы?        Пол стиснул зубы, будто пытаясь раздавить в себе нелепую, липкую привязанность, которая разъедала его изнутри. Какого чёрта духи выбрали её?         Её, худую, бледную, холодную как глыба льда. В ней не было тепла, не было мягкости, не было ничего, что бы его привлекало. Если рядом с ним оказывалась девушка, он всегда мог ощутить её живое тепло, пульсацию крови, лёгкость флирта, желание. А с Мирославой?        Пол никогда не испытывал проблем с девушками. Он умел флиртовать – легко, смело, нагло. Это было как игра, как танец, в котором он всегда вёл. С другими это было просто: улыбка, прикосновение, нахальный взгляд – и всё, она уже в его руках. Но с Мирославой всё было иначе.       С ней он не мог быть таким. Этот дерзкий, страстный флирт здесь не работал. Стоило ему попробовать – и он натыкался на стену. Ледяную, неприступную. И что самое странное – он не хотел пробивать её силой, как делал это раньше. С другими он действовал нахрапом, но с ней… почему-то инстинктивно выбирал осторожность.       Чёрт возьми, да он даже старался понравиться. Подобрать ключик. И это его раздражало до бешенства. Почему? Почему он, Пол Лэйхот, который никогда ни перед кем не прогибался, вдруг прилагал усилия, чтобы расположить к себе эту Снежную Королеву? Почему не мог просто забить? Почему не мог относиться к ней, как ко всем остальным? Ответ был прост. Она была другой. И это бесило ещё больше.       Она смотрела на него, когда говорила, с тем же выражением, что и на всех. Безразличие. Будто он не человек, не мужчина, а просто шум, фоновый раздражающий звук, который она терпит из вежливости. Она не смеялась над его шутками, только язвила в ответ, но без огня. Словно… он для неё вообще ничего не значил. Но ведь злилась она на него по-настоящему. Или Лэйхоту лишь так казалось?       Пол сжал кулаки. Ему нравилось, когда его замечали. Когда на него смотрели. Когда он ощущал себя центром внимания. Ему не нужны были робкие взгляды – ему нравился огонь, азарт, вызов, но не вот это.       Пол привык, что люди реагируют на него. Он либо привлекал их к себе, либо вызывал страх, но равнодушие? Никогда. А она даже не старалась. Не делала вид, что он её интересует. Не бросала заинтересованных взглядов. Не пыталась нравиться.       Бесило.       Пол не любил загадки. Он не искал этих загадок, не копался в чужих головах. Но… что-то в её холодности вызывало странное, цепляющее чувство. Как вызов. Его волк знал. Он был привязан к ней. Связан. И ему хотелось защищать её. Заботиться. Но сам Пол? Он этого не хотел. Ему не нужна эта проблема. Не нужна девушка, которая сама себя не понимает, которая не просит защиты, не нуждается в нём. Какого хрена?       Он хотел бы махнуть на неё рукой. Хотел бы видеть в ней только раздражающую, глупую проблему, от которой можно просто отвернуться, но стоило ему попытаться – внутри поднимался другой голос. Не человеческий. Тот, что рвал его изнутри, напоминая о связи.         — «Моя.»       Пол стиснул зубы сильнее. Нет. Не его. Не потому что он выбрал. Потому что духи решили за него. И как бы Лэйхот не кричал всей стае и каждому прохожему мужчине, что она его, как бы не дрался он за неё, будто обладал ею как собственностью, – принадлежала она, всё равно, волчьему сердцу. Он дёрнул непроизвольно головой, чувствуя, как раздражение снова растёт внутри. Это не он. Это волк. Это его природа. Импринтинг. Он не влюбился – просто его волк нашёл кого-то, кого ему нужно защищать.         Вот и всё.       — Не бесись, а то опять шмотки сейчас порвёшь. ‒ Джаред ухмыльнулся, но Пол только фыркнул, заворачивая на главную улицу Форкса.       — Эй, там не резервация.        — Я по делам. ‒ грубо отозвался он, повернув голову через плечо на Кэмерона, что стоял на перекрёстке.       — А… ‒ протянул он игриво. — Понятно по каким делам, ну, удачи. ‒ хмыкнул Джаред и перешёл на лёгкий бег, перебегая дорогу на красный в сторону выезда из города.       Пол ушёл, даже не кинув рукой на прощание. Было не до этого. Не до издевательских перепалок и ещё двухчасового общения перед тем, как наконец пойти своей дорогой.       Лэйхот не долго шёл до заветного места. Но почему-то он не чувствовал её запаха. Его просто не было. Ни в округе, ни возле дома Свон, где она жила, он ведь думал, что она на работе, так почему даже сейчас за пару шагов от автомастерской он чувствует лишь запах сигарет, бензина и… алкоголя. Точнее, палёной спиртяги. А её нет.       Было уже поздновато, солнце склонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Воздух пах маслом и металлической стружкой ‒ всё здесь было пропитано работой. Но Мирославы нигде не было, и магазин был закрыт.       Чёрт. Зачем он вообще сюда припёрся? Пол был зол ещё и на проклятого волка, на то, что снова стоял перед этим чёртовым магазином из-за него, как будто у него не было более важных дел. Как будто у него не было жизни до неё. Он знал, что она сейчас должна быть здесь. Он чувствовал это нутром, волком, чем-то глубже, чем разум. Но её не было.       Пол остановился у автомастерской и почти сразу заметил мужчину на скамейке у входа. Тот сидел сгорбившись на деревянной скамье, закуривая очередную сигарету, и рассеяно смотрел в землю. Рядом валялись три бутылки из под дешёвого пива. Пол сжал челюсти. Ещё за пару метров отсюда он чувствовал лёгкий запах алкоголя. Пьяный.       Он не сразу осознал, кто перед ним из-за изменившегося запаха, но стоило мужчине вскинуть голову, и Лэйхот узнал этот взгляд. Холодный, отстранённый, безразличный. Отец Мирославы. Сходство между ними было почти пугающим. Те же резкие черты лица, та же бледность, та же жёсткая складка у рта, как будто улыбка для него ‒ редкость. Квилет видел мужчину второй раз, но только сейчас понял, как Мирослава с ним похожи. Он даже не курил почти, просто смотрел в землю будто мысли были где-то далеко.       Пол наблюдал за ним, пока тот пытался сосредоточенно прикуривать новую сигарету, прикрывая пламя от холодного ветра ладонью. В этом жесте, в этой напряжённой линии плечи, в том, как он молча ждал, пока Пол заговорит первым, было нечто знакомое. Казалось, что Макс даже не обращает на него внимания, будто вокруг ничего важного не существовало, будто даже сам разговор с ним, скорее, будет одолжением, чем желанием говорить.       Как у Мирославы. Однако та, в отличии от отца, раскрывала рот только тогда, когда чувствовала неловкость, но у Вененберг старшего неловкости сейчас не было. Была скрытая пустота и… волнение.       — Хотел что-то? ‒ низкий голос, слегка осипший от курения, прервал мысли Пола.       Макс это спросил так, будто они были старыми знакомыми или друзьями, словно видел его тут уже не первый раз.       — Где Мирослава? ‒ спросил он прямо, без обиняков.       Вененберг прищурился, затягиваясь, и на секунду завис в молчании. Лэйхот сразу понял, что пьяный он не в стельку, но достаточно, чтобы язык развязался. И только из-за трёх банок какого-то дешманского пива?       — Ты кто?       — Я знаю вашу дочь.       Макс хмыкнул, чуть щурясь.       — «Знаешь»…  ‒ протянул он тихо, явно насмехаясь. — И что тебе от неё надо?       Полу не понравился тон. Это была их первая… откровенная встреча, но что-то в нём уже начинало его раздражать. Может его слишком спокойный, отстранённый взгляд? Или эта сдержанность, словно он нарочно прятал всё за маской безразличия? Он впервые сталкивался с ситуацией, когда ему приходилось объясняться перед отцом девушки, а не только перед вожаком, и, честно говоря, понятия не имел, как это делать.        Квилет скрестил руки на своей мускулистой груди, что пряталась за курткой.       — Проведать её хотел.        Её отец ухмыльнулся и прошёлся взглядом по парню, будто оценивал его с неким недоверием.       — Нет её тут.       Пол чуть нахмурился.       — Я уже понял.       Вененберг откинулся на спинку скамьи с тяжёлым вздохом, закинув окурок в мусорный бак, что стоял рядом.       — В больнице она, если тебе так интересно.       Внутри Пола что-то неприятно сжалось.       — В какой?       — В психиатрической. ‒ сказал он с лёгким равнодушием, будто говорил, что дочь просто уехала на отдых.       На отдых в психушку? Пол почувствовал, как волк начинал беспокойно шевелиться где-то в груди.       — Почему?       Отец только пожал плечами, помолчав. Пол ждал пояснений, но Макс продолжал смотреть вперёд себя на аллею в парке, будто только что не сказал полную чушь.       — Вчера что-то произошло у неё в комнате. ‒ как-то задумчиво произнёс он, смотря куда-то вдаль.       Квилет напрягся. Волк внутри зарычал, не от ярости, но так тихо, что Пол его и не услышал, сосредоточившись на словах мужчины. Быть этого не может.       — Что?        — Не знаю, показалось, что она разговаривала с кем-то. ‒ фыркнул грубо Макс, не глядя на него.        Лэйхоту не нужно было засматриваться на него, чтобы понять, что её отец не любит показывать эмоции. Но в его позе, в этом бездумном взгляде, который на секунду задержался в пустоте, а потом снова сфокусировался на чём-то… Пол увидел переживание. Оно не вырывалось наружу, не проявлялось в голосе, но оно было.       — Давно? ‒ сдержанно спросил он, но в его надрывном вздохе послышалось раздражение.       — Сегодня утром. Пришлось в Сиэтл её отвозить.        — А тут что, врачей нет? ‒ с ноткой грубости спросил он, но злился он больше столько не на отца, сколько на поганую медицину в Форксе.       Она недалеко, но не рядом. Эта мысль заставила вскипеть его волка от ярости и ему пришлось подавить желание оставить вмятину на железной дверце гаража.       — Были бы, я бы тогда не мчался посреди ночи в другой город, как угорелый. ‒ хмыкнул он с едва слышимой грустью.       — Ночью? ‒ ещё больше нахмурился квилет.       Макс кивнул неторопливо и тоже слегка сморщил лоб.       — Я даже толком одеть её не успел, прям так, в пижаме в машину положил. Думал, обычный обморок. ‒ усмехнулся он с пустотой в глазах. — Но кто же знал, что у неё с головой не всё в порядке.       Пол стиснул кулаки. Как-то слишком спокойно. Слишком буднично, словно говорит о погоде. Как будто это нормально. Он понимал, что отец это говорит не с отречением, не с отвращением, но почему-то этот факт его разозлил ещё больше. Квилет не знал, как ответить, потому что он и сам не понимал, что с ней происходит, но чувствовал одно, что он был этому причиной.       Он вперил в отца Мирославы жёсткий взгляд.       — Она там совсем без вещей осталась?        — Ну, ей вроде как больничную форму дали. ‒ пожал он плечами. — А так да, больше ничего. Хотел завтра ей привезти, но…, ‒ скривил он губы в недовольстве. — с этой работой, ‒ дерьмо, если честно.       — А что с ней? ‒ ухватился Пол за возможность остыть и перевести тему, но спросил с резкостью в голосе.       Макс долго не отвечал, чем почти выбесил квилета, но после медлительного рассматривания незнакомого индейца из резервации, всё же вздохнул.       — Начальник хочет слинять, бизнес мне передать, но я не уверен, что смогу его потянуть. Сменщика так и нет, работать некому.       Пол скривился.       — Я могу помочь с этим.       Мужчина взглянул на него с недоверием.       — В машинах разбираешься?        — Достаточно, чтобы… ‒ отозвался он, но тут же притих, а затем добавил тише. — чтобы не угробить одну из них.       Он знал, как обращаться с машинами, несмотря на его всплески гнева. А ещё это давало бы ему повод быть рядом. С ней.       Макс хмыкнул, взгляд стал чуть бодрее, но остался прежним, ‒ пустым.       — Дело твоё.       Лэйхот лишь кивнул и резко отвёл взгляд, пытаясь подавить непонятное смятение внутри, но тут заметил коробки, сложенные рядом со входом. Они были разного размера, небрежно сложенные друг на друга, некоторые перекосились, угрожая рухнуть в любой момент. Он прищурился.       — Это что?       Вененберг скосил взгляд и устало потёр переносицу.       — Детали, инструменты, может и китайский мусор, как обычно.        — Сами таскаете? ‒ вскинул он бровь.       Пол, не дожидаясь ответа, двинулся в сторону коробок и схватил одну из них, словно это был лёгкий пакет, а не металлические запчасти, интуитивно направился в сторону склада. Он не любил пустых разговоров, а Макс был явно из тех, кто скорее сам надорвётся, чем помощи попросит. В точности как она.       — Ну, а кто ещё-то здесь горбатиться? ‒ хмыкнул надменно мужчина, но не шелохнулся.       Вот и всё. Без благодарности, без объяснений. Просто прямой риторический вопрос, полный скрытого раздражения. Пол стиснул зубы, осознавая, что даже грубость в словах у них одинаковая. Этот мужик не просил помощи, не жаловался, не ныл. Просто молча делал свою работу, не выказывая слабости, даже когда его плечи выдавали усталость, а голос ‒ скрытую хрипотцу от никотина и, возможно, недосыпа.        Мирослава, конечно, не курила и не выглядела так, будто пережила десятки чёртовых бурь в своей жизни, но её манера говорить: резко, без лишних эмоций, будто каждое слово давалось ей с трудом, ‒ была той же самой       — Не надо. ‒ не выдержал и буркнул мужчина, смотря на то, как Пол таскает коробки.       Он не ответил. Просто развернулся, взяв три коробки в две руки, сложив их горой, и понёс их внутрь.       Они не просили помощи, они оба не жаловались. Но Пол видел разницу. Да, в этих двоих было что-то странное, отталкивающее, похожее: замкнутость, грубость и колючая сдержанность. Но у неё… В ней было что-то другое. Что-то, что заставляло его сомневаться, что эта холодность ‒ настоящая. Что-то, что не давало ему покоя.       Макс раздражённо выдохнул, когда Пол даже не посмотрел на него.       — Я сказал, не надо. ‒ его голос стал резче и он слегка поддался вперед, вставая со скамьи, будто хотел выхватить груз из рук Лэйхота.       Пол не сдвинулся с места. Вместо этого одёрнул его руку и уверенным шагом, без колебаний двинулся вглубь гаража, словно коробы ничего не весили.       — Я тебе спасибо за это не скажу, упрямый. ‒ проводил его мужчина тяжёлым взглядом.       Грубость в словах Макса мелькнула, но уже не такая резкая. Ему не нужно было слышать благодарности. Не от этого мужика и уж точно не от неё. Но почему-то внутри всё равно было неспокойно.       — Кто бы говорил. ‒ фыркнул он в ответ.       Макс недовольно поджал губы, но спорить не стал. Видимо, понял, что Пол всё равно сделает по-своему. Пока они работали молча, перетаскивая новые запчасти в автомастерскую, расставляя это всё дело на складе, квилет заметил, что грубость Вененберг начала оседать, как оседает пыль после дождя.       Пол воткнул очередную коробку между ржавыми стеллажами на складе так, что та слегка помялась. Склад автомастерской хоть и выглядел убого внутри, но хранил запахи масла, металла и усталости. Макс, покачиваясь на ногах, прислонился к стене, снова закуривая.       — Странная она у меня. ‒ вдруг проговорил он.       Лэйхот замер на секунду, прежде чем продолжить складывать коробки.       — Вы о ком?       Макс усмехнулся, но усмешка вышла горькая.       — О Мирославе.       Пол неподвижно стоял у стеллажа, ощущая, как внутри что-то напряглось, словно волк в его груди прислушался.       — В каком плане ‒ странная?       Мужчина выпустил дым, глядя куда-то мимо, будто огибал взглядом тёмное помещение, рассматривая на наличие новых трещин на стене.       — С рождения странная. Жена… Бывшая уже, ну, мать её… Она ведь долго забеременеть не могла.       Квилет перевёл взгляд на него, но не перебил.       — Всё перепробовали. ‒ продолжил он. — Врачей столько обошли, процедуры, таблетки… А потом раз, ‒ щёлкнул он пальцем. — и беременна.       Пол не мог не заметить, как пьяное лицо Макса исказилось, и затуманенный взгляд снова был направлен куда-то в пустоту, словно ему было неприятно вспоминать это.       — Только потом я узнал, что она пила что-то, травы какие что ли… ‒ скривился он, затягиваясь. — Подружка ей дала, знаете вы, наверное, одна из ваших.       Из ваших. Лицо Пола заметно перекосилось в недовольстве от этого слова, будто индейцев они за людей вообще не считали.       — Кто? ‒ нахмурился Лэйхот.       — Сара Блэк. ‒ посмотрел он на квилета. — Женщина хорошая была, только вот эту бурду варила, на вкус ‒ паршивая. Что в этом девки нашли? Отвары эти. ‒ пожал он плечами с непониманием.        Пол сжал кулаки, но промолчал. Из семьи Блэка он хорошо знал только Джейкоба, а с Билли и её дочерями он редко виделся, но о прошлых делах Сары до трагедии он не знал.       — Вначале я не придавал этому значения. Главное же, что ребенок появился, что мы смогли. ‒ усмехнулся он горько. — Но после её рождения всё изменилось, жена начала бояться.       Лэйхот впился взглядом в его лицо, чувствуя, как глухая тревога разливается по его телу.       — Бояться?       Макс кивнул, с силой затягиваясь.       — Я тогда не понимал. Ребёнок, как ребёнок, но Эмма говорила, что сны Мирославе снились. ‒ задумчиво произнёс он, будто только сейчас начал догадываться. — Ну сам понимаешь, дети есть дети, всё родителям рассказывают, вот и Мира… рассказала ей.       Пол плотно сжал губы, нахмурившись.       — Какие сны?        Мужчина пожал плечами, словно это не имело значения.       — Чёрт его знает. Говорила, что они потом сбывались у неё.       Квилет почувствовал, как его волк зарычал внутри, будто наткнулся на что-то важное.       — И что дальше?       Вененберг встряхнул головой, будто отгонял неприятные воспоминания.       — Эмма не выдержала. Начала твердить, что с Мирославой что-то не так. Что она жалеет, что родила её… ‒ нахмурился он грустно. — Доходило до того, что она будила дочку посреди ночи, чтобы та не спала, чтобы ей дурные сны не снились. Боялась, что сбудутся.       Пол почувствовал, как ярость закипает внутри него.       — Ваша жена ‒ ненормальная. – огрызнулся он, на что получил недопонимающий взгляд Макса.       — Бывшая. ‒ поправил он, стряхивая пепел с сигареты и как-то подозрительно смотря на возбужденного квилета. — В жизни Эмма яркая, эмоциональная была, но как только она оставалась со мной наедине в спальне, она мне такие страшные вещи рассказывала о том, что она думает о Мирославе. ‒ вздохнул он тяжко.       Пол резко захлопнул коробку, едва не разорвав её крышку. Хотелось найти эту женщину и язык ей оторвать, засунуть… в одно место.       — С Мирославой она себя вела как обычно, как должна мать, но в глазах я видел страх. ‒ спокойным и ровном тоном озвучил Макс. — Я тогда не верил в странное поведение Миры, а потом стал наблюдать за ней: она разговаривала сама с собой, жестикулировала странно, а теперь вот думаю… Может, Эмма была права.       — Бред не несите. ‒ глухо проговорил Лэйхот.       Вененберг поднял на него взгляд, хмурый, тяжёлый.       — Это было только до шести лет. ‒ пробурчал он, отводя глаза. — Они потом с ней к Саре поехали, та снова отваром этот недуг убирала, всё прошло, никаких снов и ребёнок вроде нормальный стал, но… Эмма всё равно продолжала вести себя так, будто она какая-то нечисть. ‒ покачал он головой с кривой усмешкой, но в глазах читалась будничная усталость.       Нечисть. Пол почувствовал, как внутри всё перевернулось, как что-то напряглось, словно внутри него зажёгся тлеющий уголёк, который грозил разгореться в полноценное пламя. Мать Мирославы боялась своей дочери. Как можно бояться собственного ребёнка? Ненавидеть его? Эта мысль царапала его изнутри похлеще, чем разъярённый сейчас волк, бесила, выбивала из равновесия.       — Я тоже не был хорошим мужем… да и отцом. Изменять начал после всего этого кошмара, все чувства постепенно угасали.       Лэйхот нахмурился, но ничего не ответил. Он стоял к нему спиной и разгребал коробки, но мысли его были далеки от того, что он делает. Он слушал Макса и с каждым словом чувствовал, как внутри разгорается раздражение.       — Хорошо вы устроились. ‒ фыркнул Пол, стараясь не развернуться и не плюнуть ему в лицо.       Он знал, что не имеет права судить этого человека. Люди слабы. Люди совершают ошибки, но разве можно считать ошибкой, когда ты осознанно выбираешь предательство? Это слово вызывало у него отвращение, презрение. Люди не умеют держать удары жизни, как оборотни. Но чёрт возьми…       — Ты не понимаешь. ‒ пробормотал Макс, глядя куда-то в сторону, не встречаясь с ним взглядом. — Я ведь любил её, правда любил, но после рождения Мирославы… Она изменилась внутри, внешне осталась такая же, но она стала чужой мне, будто сломалась.       Пол стиснул зубы. Чужой? Сломалась? Он вспомнил холодный взгляд Мирославы, её привычку держаться на расстоянии. Она, блять, тоже сломалась? С такими-то родителями, как она ещё раньше в психушку не залетела?       Вененберг снова затянулся сигаретой, дым вырвался из его губ с долгим выдохом. Какая это уже по счёту?       — Она боялась её, понимаешь? ‒ продолжил он, и Пол заметил, как у него дёрнулся уголок рта, то ли от злости, то ли ещё от чего-то. — Боялась. Ночами не спала и я вместе с ней.       Лэйхот плотно сжал челюсти, и опять ненарочно смял коробку, что с громким хлопком вбилась в стеллаж. Он хоть и старался сейчас контролировать себя, но силы, что он даже не пытался рассчитывать, говорили об обратном. Нет, он ничего не контролировал.       Макс говорил дальше, слова сыпались ровно, бесцветно, но Пол слышал в них пустоту.       — А потом и я сломался. Напился однажды и пошло поехало. Эти измены… ‒ скривил он последнее слово. — Знаешь, мне просто хотелось отвлечься от всего этого, почувствовать себя живым.       Живым. Квилет едва сдержал глухой рык внутри себя, но насмешливый взгляд сдержать не смог, мужик не заметил, думал о чём-то своём, уставившись в пустые паллеты. Он оставлял свою дочь с его ненормальной женой и даже не переживал за её безопасность? Работяга, сильный мужик, суровый, грубый, прямолинейный, местами сдержанный. Но предал самых близких людей. Может Лэйхот ошибся в нём?       Какая к чёрту разница, сколько ты коробок перетаскал, сколько ты машин починил и как долго ты задерживался на работе, если в итоге оказался трусом, который не смог выдержать и сбежал от проблем, сбежал, когда всё рушилось, когда семья рассыпалась у тебя на глазах?       Лэйхот усмехнулся себе под нос. Предательство для волков считалось позором и поводом изгнать этого человека из стаи, из племени. Оно хуже любой другой слабости. Верность – вот, что ими движет в отношениях друг с другом. И Пол безоговорочно поддерживал этот негласный закон: не предавай и не будешь преданным.        — Вы оправдываетесь? ‒ его голос звучал ровно, но с ноткой осуждения, внутри всё кипело.       Макс на мгновение задержал свой взгляд, прищурился.       — Я просто говорю, как было. ‒ пожал он плечами, слишком небержно, как показалось квилету.       Как было, говорит. А каково было Мирославе? Оставаться с матерью, видеть её ненавистный взгляд и не понимать, почему мама, самый близкий, самый родной человек, не греет её своим теплом? Каково ей было жить в доме с матерью, которая боялась её, а отец сбегал к другим женщинам?       Пол чувствовал лишь злость, которой не находил выхода. Он и сам никогда не задерживался в отношениях, это был не его стиль. Лэйхот знал, что нравится женщинам. Напористый, харизматичный, сильный. Девушки сами тянулись к нему, и он брал то, что ему предлагали. Без обещаний, без обязательств.       Отношения длились пару недель, иногда пару месяцев. Он не изменял, но не потому, что был каким-то правильным, просто у него и мысли не возникало. Ему не нужно было искать что-то на стороне, он и так брал от отношений максимум, пока не приходил момент, когда всё становилось… скучным.       Тогда он просто заканчивал. Прямо, без увиливаний. Да, бывало, что девушки злились, обижались, но он никогда не давал ложных надежд. Просто уходил. Так было всегда. Поэтому слова Макса о «поиске жизни в других женщинах» вызывали у него странное презрение и раздражение.       Оправдания. Пол не считал себя примером морали. Он жил, как хотел, брал от жизни всё, но он не понимал, как можно так легко предавать. Это что, слабость? Отговорка? Жалкий способ заглушить в себе страх? Он и сам не был святым, но изменять? Это было нечто другое, чего даже Лэйхот не мог никогда понять.       — Ваша дочь здорова. ‒ резко выпалил он, переводя тему и не желая слушать про его похождения.       Макс грустно усмехнулся.       — Думаешь?       Квилет фыркнул, его взгляд потемнел, но он твёрдо смотрел на мужчину.       — Я знаю.       Вененберг настороженно посмотрел на Лэйхота, а затем тихо посмеялся, увидев серьёзное выражение лица второго. И хорошо, что словам квилета он не придал значения. Сейчас Пол хотел себе вмазать за то, что не фильтрует и не контролирует свои эмоции и речь, и заодно мужику за то, что не справился в жизни с ролью заботливого отца и верного мужа.        Мужчина пошёл в сторону дверного проёма, что выходил в прохладный гараж.       — Разбирай, я накладную подпишу. ‒ через плечо крикнул он на другом конце помещения.       Он кивнул и взял очередную коробку, закинул её на верх стеллажа, пытаясь усмирить бушующий гнев внутри. Он старался сдерживать эмоции, но как тут сдерживаться? Никогда ведь не сдерживался и не умел, вот и сейчас он с явным раздражением на лице помогал мужчине. А нужно ли было ему вообще помогать? Лэйхот уже подумывал взять свои слова обратно, но задумался. Ведь если бы Вененберг не рассказал обо всём этом, то он бы так и остался в неведении?       Может, оно и к лучшему? Он бы продолжал смотреть на Мирославу с раздражённым непониманием, думая, что её холодность и отстранённость ‒ это просто характер, просто замкнутая, грубая девчонка, которая всегда чем-то недовольна, которой всегда всё не нравится. Но теперь он знал. Теперь в этом был смысл. Теперь Пол понимал, откуда в ней такая отчуждённость, почему в её взгляде вечный лёд, почему она не привыкла полагаться на других и постоянно смотрит с подозрением.       Она росла в семье, где отец изменял, а мать… Чёрт его знает, что творилось у неё в голове, видя как семья ведёт себя с ней, будто она пыль под ногами, лгут и обманывают её, в чём он был уверен. Они были просто сожители, а не семья. Может в глубине души она и хотела, чтобы её защитили, но она не умела об этом просить.       Внутри всё кипело. Его волк неспокойно завозился, зарычал, как будто сам ощутил, что разговор касался чего-то сверхважного. Чего-то, что касалось его наречённой. Пол не мог просто так отмахнуться от этого чувства. Он просто не имел права.       Вот почему духи выбрали её. Мысль пронзила его, как молния, и он не смог её отбросить. Духи не ошибаются. Они никогда не ошибаются.        Это всё было предначертано. От этого осознания по его позвоночнику пробежала дрожь. Он ненавидел саму идею предопределённости, ненавидел мысль, что кто-то или что-то управляет его жизнью, но что, если всё действительно сложилось не просто так? Что, если он запечатлелся на ней не только из-за своей природы, но и из-за чего-то большего?        Пол почувствовал, как его раздражение перетекает в растерянность, в смятение, к которому он не был привык. Это было ему несвойственно. Он привык быть напористым, уверенным, дерзким, но теперь? Теперь он не знал, как к этому относиться. Он хотел вернуться в своё обычное состояние, отмахнуться от странных мыслей, свалить всё на бред пьяного мужика, но… Внутри него волк знал правду. Волк почувствовал, что это действительно важно, что Мирослава не простая, и это бесило его до одури. Не любил он сложности.        — Так и что? Вы завтра к Мирославе собирались? ‒ прокашлялся Лэйхот, услышав, как Вененберг вернулся.       — Собирался…, ‒ сквозь зубы процедил он. — Да хрен там, весь день провозиться придётся. ‒ шыкнул он.       Пол не ответил, но что-то в этом всём его бесило. Он не был бизнесменом и не любил копаться в чужих делах, но понимал одно: Макс тащил на себе весь этот гараж, пока кто-то другой готовился всучить ему разваливающийся бизнес.       — Я отвезу ей вещи. ‒ просто отозвался он, не оставляя возражений.       Макс тяжело вздохнул и с прищуром посмотрел на нового знакомого, откинув голову слегка назад.       — С чего такая забота?       Пол пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, но брови свёл к переносице.       — У меня завтра дел нет. ‒ соврал он.       Лэйхот каждый день «работал» в стае, каждый день патрулировал, таков его долг, но приоритетным долгом, с недавних пор, стала Мирослава. Волк не позволял ему оставить всё это просто так.       Мужчина хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Думаешь, я тебе её вещи доверю?       — Вы мне свою почти всю вашу семейную жизнь сейчас «доверили». ‒ усмехнулся Пол, ставя точку в их диалоге.       Вененберг оценил его юмор и странно ухмыльнулся. Макс молчал несколько секунд, с явной неохотой кивнул ему.       — Завтра в восемь утра заедешь, машина есть?        — Есть конечно. ‒ с усмешкой сказал он. — Видите, а вы сомневались.       — Не перегибай. ‒ Макс приглушённо усмехнулся, но быстро вернул себе привычную хмурость. — Тебя как звать-то? ‒ вдруг спросил он.       — Пол. ‒ с едва заметной ухмылкой отозвался он.       — Я Макс. ‒ ухмыльнулся тот в ответ.       Лэйхот не сказал больше ни слова, просто развернулся и зашагал к выходу из гаража. За спиной он чувствовал тяжёлый взгляд отца Мирославы. Теперь он лишь скрытно затаил надежду на то, чтобы эта упрямица не взбесилась, когда увидит его в палате.

Психиатрическое отделение. Сиэтл. 7:28.

      Мирослава сидела за длинным пластиковым столом, окружённая серым однообразием стен и гулкими голосами пациентов. Она никогда не любила так рано вставать в больницах, не любила там еду и других больных людей, что не стеснялись кашлять прямо в лицо окружающим, но сейчас у неё ведь не было выбора. Надо было вести себя, как обычно. Притворяться ей не было смысла, она же была здорова. В воздухе витал запах разогретой еды, дешёвого стирального порошка и чего-то кислого, возможно, смесь медикаментов, которыми накачивали половину сидящих здесь.       Перед ней стоял поднос. На нём лежала тарелка с кашей, кусок хлеба с толстым слоем маргарина и какой-то сок в коробке. Ложка так и осталась в её руке, но она не сделала ни одного движения. Она не хотела есть. Не потому, что была не голодна. Просто всё здесь было… каким-то нереальным. Как будто она сидела не за этим столом, а смотрела на себя со стороны. Как будто всё случилось не с ней.       — Мэдди!        Его голос был тихим, но полным тревоги. Стивен стоял за окном, сжимая прутья решётки, будто мог их согнуть и забрать её отсюда. Решётки были ржавые, тонкие, будто бы даже такая хрупкая девушка, как Мэдди могла бы сломать их, если бы захотела, но почему-то ей уже не хотелось пытаться, не было сил на это, а если и были, то смысла не видела. Всё, что она хотела – это смотреть на Стивена не моргающим взглядом, в его глаза, что с обожанием смотрели на неё. В его глазах плескалась та самая тёплая, неизменная уверенность, с которой он смотрел на мир ‒ уверенность, что всё можно исправить, если приложить усилия.       Стивен выглядел так, как и должен был выглядеть мальчишка из обычной семьи в середине двадцатого века – немного несуразно, но до боли знакомо.         На нём был простенький вельветовый пиджак, явно доставшийся от старшего брата или отца, потому что сидел он мешковато, с рукавами, чуть длинноватыми для его ещё не до конца выросших рук. Под ним – светлая рубашка, слишком тонкая для прохладного вечера, а на ногах – обычные рабочие брюки, немного потёртые на коленях, и пыльные ботинки, явно видавшие лучшие времена. Вся его одежда была немного мятая, как будто он всю дорогу куда-то бежал, спотыкался, поднимался и снова бежал.         Стивен стоял за окном, крепко вцепившись в холодные прутья решётки, и смотрел на неё своим щенячьим взглядом – таким же, каким он смотрел на неё с детства.           Карие глаза с лёгким прищуром, будто он всегда пытался заглянуть глубже, увидеть больше, понять то, что она скрывала. В них было столько непоколебимой веры, что Мэдисон едва могла выдержать этот взгляд.       Тонкие губы сжаты в упрямую линию, но по щёчкам, которые при улыбке округлялись, пробегала лёгкая тень напряжения. Он старался выглядеть спокойным, но она знала – внутри него всё бурлило.       Короткие чёрные волосы, жесткие, как щетина, топорщились в разные стороны, будто их только что взъерошил ветер или он сам провёл рукой по голове в нервном жесте. Он был живым. Таким, какой она никогда не была.       Мэдди не могла полностью развидеть в ночи его силуэт. Она просто знала. Знала, что у него дрожат пальцы от напряжения, даже если он сжимал их в кулаки. Знала, что губы плотно сжаты, но в уголках рта всё равно проскальзывала его привычная полуулыбка – упрямая, как и он сам. Знала, что он пришёл, потому что иначе не мог.       Она сидела на жёсткой больничной кровати – узкой, с железными трубами по бокам, с тонким, как бумага, матрасом и жёлтым от времени одеялом, которое казалось ледяным даже в тёплой палате.         На ней была простая белая больничная рубашка до колен, бесформенная и лишённая чего-то личного. Точно такая же, как и на всех остальных пациентках. Её длинные светлые волосы были растрёпаны и слегка спутаны, их никто не заплетал, и сама она тоже не удосужилась. Лицо бледное, с тенью усталости под глазами, губы чуть пересохшие, но взгляд…         Глаза не были пустыми. Они горели чем-то глубоким, спрятанным за слоем холода и отрешённости.         Палата была такой же бесцветной, как и всё остальное в этом месте. Блеклые серые стены с потрескавшейся краской, узкое окно с решёткой, деревянный шкаф в углу, облупленный и жалкий. Возле двери стоял стол, где оставляли подносы с едой, но Медди их не трогала.         Мэдисон сидела на кровати, натянув на плечи тонкое больничное одеяло. Оно плохо грело, да и дело было не в холоде.       — Опять сбежал из дома? ‒ спросила она, наклоняя голову набок.       — Не сбежал, а временно отсутствую. ‒ поправил он её с улыбкой. — К тому же, ты стоишь того, чтобы нарушить пару правил.       Она тихо вздохнула, но уголки её губ дрогнули.       — Зря ты пришёл.       — Ну уж нет. ‒ покачал он головой. — Я тебя просто так не оставлю.       — Придётся.       Он сжал губы, молча смотря на неё грустным взглядом.       — Почему ты так говоришь? Мы что-нибудь придумаем, Мэдди. Держись ещё немного. Я приведу сюда тётушку! Мы заявим в полицию, расскажем им, что твой отец…!       — Стив.       Она посмотрела ему прямо в глаза сквозь решётку.       — Ничего не будет. Ты зря теряешь время.       Он молчал. Видимо, пытался подобрать правильные слова, но в итоге просто качнул головой, больше для себя, чем для неё.       — Не сдавайся так просто, хорошо?        — Я не сдаюсь.       Мэдисон смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается, что-то важнее костей. Стивен был, пожалуй, единственным человеком, кто мог пробиться сквозь её холодную оболочку, кто знал её настоящую. С ним она была мягче. Живее. Настоящей.       — Ты же сильная, Мэдди. Ты всегда была сильной! ‒ улыбнулся он ей и дотянулся рукой сквозь металлические прутья до её щеки. — Я вытащу тебя отсюда, клянусь! У нас будет большой дом, свой сад и…, ‒ запнулся он, закусив губу в раздумье. — И дети у нас будут! Мальчик и девочка! ‒ широко он улыбнулся.       Его голос был уверенным, твёрдым, и от этого сердце сжалось сильнее. Её улыбка слегка дрогнула, в глазах появилась печаль. Они сами ещё были детьми, но ей всего этого так хотелось. С ним. До конца.       Как сказать ему, что уже поздно? Что её жизнь больше ей не принадлежит? Что эта ночь будет последней? Внутри что-то шевельнулось и она резко обернулась, смотря на деревянные двери, что вели в коридор больницы. Медисон знала: времени почти не осталось.       Элис.       — Стивен. ‒ повернулась она и её голос дрогнул, она убрала его руку с щеки, крепко сжимая в своей ладони. — Ты должен уйти и не возвращаться, слышишь?       Он тут же поднял голову.       — Что? Ты о чём?       — Я серьёзно. Просто… Не приходи завтра. И послезавтра, и через неделю. Больше не приходи.       В его глазах мелькнуло искреннее непонимание, затем тревога.       — Мэдди, что случилось? Что случилось? Скажи, я вытащу тебя!       Она крепче сжала одеяло другой рукой и сглотнула.       — Просто доверься мне, ладно?        — Нет. ‒ упрямо не сдавался он.       Она сжала зубы.       — Стив, я прошу тебя…       — Нет! Я не уйду, если не скажешь мне правду.       Мэдисон глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, но в этот момент лампа в палате мигнула, потом погасла.       Тьма.       Она почувствовала, как в палате повис чужой смех. Стивен всё ещё был за окном, но она больше не видела его, было слишком темно снаружи и внутри.       — Мэдди! ‒ его голос теперь был полон паники.       Он дёрнул прутья решётки, но те не поддались. Его дыхание сбилось, руки дрожали. Мэдди знала: Элис здесь. Она ощущала её присутствие, холодное, почти осязаемое.       — Уходи, Стив! ‒ повысила она голос, не поворачиваясь.       — Нет! ‒ он снова дёрнул решётку, вцепился в неё, пытаясь заглянуть внутрь. — Что происходит? Кто там, Мэдди?       Мэдисон медленно поднялась с кровати.       — Поздно. ‒ тихо сказала она.       Она слышала, как Элис двигается в темноте, медленно, размеренно, наслаждаясь моментом.       — Ты можешь уйти. ‒ вдруг произнесла вампирша, повернувшаяся к Стивену, голос её был мягким, почти доброжелательным. — Я ведь добрая. Дам тебе шанс.       Мэдисон медленно повернула голову. Стивен молчал, его руки побелели от напряжения.       — Но ты не уйдёшь, правда? ‒ улыбнулась Элис.       — Нет. ‒ твёрдо ответил Стив.       Мэдисон почувствовала, как внутри всё сжалось.       — Ты глупый, Стивен…       — Ты говоришь это, но сама знаешь, что я никуда не уйду.       — Ты правда думаешь, что сможешь мне помочь?       — Я знаю.       Они смотрели друг на друга сквозь прутья, и в этот момент Мэдди вдруг поняла: он не отступит. Даже перед лицом смерти.       Элис засмеялась.       — Смело, но действительно глупо с твоей стороны, малыш Стивен.       И в следующий миг всё произошло. Раздался звон разбитого стекла и неприятный скрип ржавого металла, что раздался на всю палату. Мэдисон тут же кинулась в сторону окна прямо в руки Стивену, без колебаний, но в ту же секунду что-то схватило её за шиворот рубашки и откинуло обратно на койку.       Стивен распахнул широко глаза в страхе и пролез внутрь. Это он разбил стекло для неё, это он сорвал петли и пробрался через погнутую решётку, не думая о ранах. Кровь стекала по его руке.       — Ты идиот. Беги же отсюда. ‒ прошептала Мэдди, задыхаясь.       Стив стиснул зубы, поднялся на ноги, но не успел сделать и шагу. Одна вспышка, одна тень, одно касание двух острых клыков и всё в крови.       Стивен захрипел. Он медленно осел на пол, схватившись за шею. Его глаза ‒ такие живые, такие тёплые, родные, в последний раз искали её. Пальцы окровавленные слабо дрожали. Только когда стало слишком поздно, Мэдисон поняла, что Элис не собиралась забирать только её. Она хотела большего. Мэдди бросилась к нему, упав на колени.       — Зачем? Зачем! – прошипела она сквозь стиснутые зубы.       — Ты же знаешь…       Его глаза начали тускнеть. Она прижала свою ладонь к его щеке, чувствовала, как тепло уходит сквозь пальцы. Она смотрела на то, как он умирает. Не дышала. Не двигалась. Это было неправильно, так не должно быть, так не должно всё было закончиться. Он не должен был умирать. Он не должен был приходить. Он не должен был любить её так сильно. Но он любил. Любил так, что разбил окно, вырвал решётки, чтобы добраться до неё, чтобы помочь ей. А она ничего не сделала, просто не могла ему помочь.       Мэдисон сидела на полу, прижимая его голову к своей груди. Время не имело значения, оно растекалось, как туман, наполняя всё вокруг неясностью. Она ощущала каждое биение сердца Стивена, каждую каплю крови, которая медленно вытекала из его шеи, пачкая её белую рубашку. Его глаза были полны боли и растерянности, но теперь они теряли блеск. Когда-то добрый и со светлым взглядом её Стив, с его нежной улыбкой, угасал на её глазах.        Он был с ней. Он был рядом. Всегда. Но эта реальность была только мгновением, которое вот-вот исчезнет. Она знала, что он не выживет, она знала, что ни один выход из этого положения не принесёт им спасения. Тень смерти окутывала их, и нет никакой силы, чтобы вернуть их в мир, который они когда-то делили.       — Стив… –  её голос был едва слышен.        Но она не могла отвести от него глаз. Она не могла. Не было сил.       Его рука слабо сжала её пальцы. Она смотрела, как его лицо искажает боль, и её собственная грудь разрывалась от того, что ей просто оставалось сидеть и смотреть на то, как её единственная причина жить, – умирает.       — Ты не виновата. – выдавил он из себя хрип со слабой улыбкой.       В этот момент она услышала шаги. Лёгкие, бесшумные. Перед ними стояла миниатюрная фигура – Элис. Её глаза сияли жёлтым огнём, а её губы слегка искривились в усмешке, такой доброй, милосердной, но в глазах читался азарт. Мэдисон интуитивно поняла, что Элис подошла не для того, чтобы помочь. Она пришла забрать всё, что ей не принадлежало.       — Ты не можешь его спасти, Мэдисон. – сказала Элис, её голос был полон мягкой, но ядовитой насмешки. — Он уходит. Ты знаешь это.        Мэдди взглянула на неё, холодная и спокойная, несмотря на всю боль.        — Зачем? – её голос был тихим, но в нём звучала такая горечь, что Элис едва не заметила, как её самодовольство чуть дрогнуло.        Элис усмехнулась.       — Он слишком хорош для этой жизни. – она сделала шаг вперёд. — И ты тоже. Но ты не такая, как я. Ты никогда не была бы такой. Ты слишком спокойна, слишком холодна. Доктор выбрал меня. Он выбрал меня, потому что я была живой. Потому что я... была живой для него.         Мэдисон почувствовала, как её грудь сдавила. Она уже знала, что Элис была бессмертной благодаря доктору. Она понимала, что доктор выбрал именно Элис, а не её. И не потому, что Элис ему нравилась, не потому, что они любили друг друга. Мэдди была слишком холодной, слишком отстранённой для него, она была для него уже мёртвой. Она манила его, притягивала своей отчужденностью, неприступностью, но его заинтересовала другая.        Элис была странной. Когда её привезли в психбольницу, она не выглядела сломанной. Она должна была быть сломанной. Девушка, которая пережила чудовищное событие. Девушка, которую нашли на грани жизни и смерти, едва дышащую, испачканную в собственной крови и чужом страхе. Она должна была плакать. Должна была кричать, но она улыбалась. Не безумно, не наигранно. Искренне. Доктор смотрел на неё, как смотрят на что-то необъяснимое. Он видел десятки таких, как она, но они всегда ломались.       Элис не сломалась. В её глазах не было пустоты. Она смеялась с медсёстрами, вежливо благодарила санитаров, даже разговаривала с теми, от кого другие пациенты шарахались, как от прокажённых.       Она верила. Верила в людей, верила в жизнь. Верила даже в тех, в кого верить уже не стоило. Доктор не мог этого понять и Мэдисон вместе с ним тоже. Она не понимала, как можно пережить ад и выйти из него с улыбкой. Как можно остаться такой живой?       Это раздражало. Пугало. Но доктор смотрел иначе. Ему не было страшно. Ему было интересно. И когда настало время выбора, он даже не сомневался. Он выбрал ту, кто жила. А мёртвых оставил умирать.       — Зачем ты забрала его? – спросила она снова, смотря на Элис. — Почему тогда ты не забрала меня, как и хотела? – перешла она на шёпот, едва сдерживаясь.       Элис сделала шаг вперёд, её лицо было словно в тени, но её глаза горели.       — Знаешь… Я просто передумала. – с улыбкой сказала она, но вышло натянуто, словно она была разочарована, словно весь её план пошёл к коту под хвост.  — Ты не нуждаешься в этом, ты слишком сильная, чтобы быть слабой. Ты слишком... целеустремлённая, чтобы принять этот дар. Ты... не будешь такой, как я. Ты бы не захотела этого. Ты бы не стала бессмертной ради любви, как я.       Мэдисон не могла больше ничего сказать. Она почувствовала, как её рука ослабевает. Стивен умирал, и она ничего не могла с этим сделать. Этот мир, наполненный тенью и вечностью, забрал у неё всё. Она потеряла его. И теперь, в его последних мгновениях, она понимала: они оба были просто пешками в этой игре, в которой не было победителей. И тогда, когда она снова взглянула на него, её глаза потухли. Она знала, что не будет жить без него. Даже если бы она могла стать бессмертной, её сердце не выдержало бы этой боли.       — Стивен… –  прошептала она, и в её голосе не было больше силы, было только прощание.       В этот момент, когда тень над ними сгущалась, Элис, почти с жалостью в голосе, произнесла.       — Я могу забрать вас обоих. Ты и он. Я могу подарить вам бессмертие. И вы будете со мной, но... есть ли в этом смысл для вас? Или вы оба хотите уйти? Хотите, чтобы всё закончилось?        Мэдисон посмотрела на Стивена, его глаза были всё ещё открыты, хотя жизнь уже покинула его. Она чувствовала, как его слабое дыхание исчезает, как его тело становится холодным. Он был у неё в руках, и с каждым мгновением его жизнь ускользала, унося всё с собой. Он умирал. И она умирала вместе с ним.       — Не забирай только его.  –  сказала она уставшим голосом.       Элис остановилась, её взгляд был колючим, и, наконец, она подошла ближе.        — Ты могла бы выбрать жизнь, моя милая Мэдди. Ты могла бы выбрать бессмертие, как я, но ты отказалась. Ты выбрала смерть с ним, и ты будешь с ним, в вечности, вместе.       С этими словами она сделала последний шаг. Элис подняла руки, и мир вокруг них вдруг потускнел. Тёмные облака закружились над их головами, и Мэдисон почувствовала, как её собственная жизнь начинает таять. Она взяла Стивена за руку, крепко, как никогда. И в последний раз поцеловала его. Она не могла оставить его. Не могла выбрать жизнь без него. И не хотела. Мэдди наконец почувствовала облегчение. И впервые это была не тянущая пустота, это было что-то вроде отпущения.       В следующее мгновение их тела стали холодными. Мэдисон и Стивен замерли, навсегда. Элис, стоя в тени, посмотрела на них с лёгкой усмешкой, на губах была их алая кровь, её глаза стали окрашиваться в тёмно-бордовый цвет, но в её взгляде было что-то другое. Может быть, сожаление, может быть, разочарование. Она не могла понять, что именно привело Мэдди и Стива к такому выбору.       — Так вот какова настоящая любовь… – прошептала Элис, оставляя их обоих в мире, который они выбрали, в мире, где ничего не было важно.        Только смерть. И любовь, потерянная навсегда.       — Ты будешь есть? ‒ донёсся до неё чей-то голос сбоку.       Она медленно повернула голову. Её лицо ничего не выражало. Под глазами были ужасные мешки и синяки, что выдавали её сегодняшнюю неспокойную ночь.       Рядом сидела женщина лет сорока, с неестественно белыми волосами и тёмными кругами под глазами. Как забавно, здесь все друг на друга похожи. Она слегка покачивалась взад-вперёд, держа в руках хлеб, который нервно крошила.       — Нет. ‒ ответила Мирослава томным и равнодушным голосом.       Женщина быстро схватила её поднос и начала жадно запихивать в рот кашу. Вененберг не возражала. В другом бы состоянии она возмутилась и вывалила в грубой форме ледяным голосом всё, что думает об этой женщине и её манерах, но сейчас ей было всё равно. Уже всё равно.        По залу раздавался смех, обрывки разговоров, где-то в углу кто-то спорил с медсестрой, а через два стола парень, выглядевший не старше двадцати, раскачивался на стуле, громко рассказывая о том, что он ‒ реинкарнация Наполеона.       Мирослава слушала всё это, но ничего не запоминала. Её мысли были там, где её не было. Она вспоминала разговор со старухой, вспоминала голос в голове. Голос, который снова дал о себе знать.       — «Ты не ешь.»       Она не ответила.       — «Тебе нужно есть.»       Как будто он заботился о ней. Ей захотелось усмехнуться, но даже на это не было сил.       — «Ты бледная.»       — «Бедная, блять. Отвали.»       Он замолчал. Мирослава откинулась на спинку жёсткого стула, устремив взгляд в пустую точку перед собой. В этот момент прошла медсестра в белой униформе, раздавая таблетки.       — Держи, Мирослава. ‒ она поставила перед ней маленький пластиковый стаканчик с белыми капсулами.       Мирослава медленно взяла его в руки.       Мама…       — «Не пей.»       Она даже не вздрогнула.       — Это успокоительное. Таблетки помогут тебе крепко спать. ‒ сказала медсестра.       Мирослава задумалась на пару мгновений, посмотрев на стакан с водой. Она ведь здорова, зачем ей пить эти таблетки? Она смотрела на маленький пластиковый стаканчик в руках. Белые таблетки лежали рядом на столе, будто безобидные, ничем не примечательные. Но она знала – они не для неё.         — Пей. – мягко сказала медсестра.       Мирослава подняла взгляд. Женщина выглядела усталой, но в глазах не было ни осуждения, ни злости – только пустая, натренированная терпимость.       Сколько раз она вот так протягивала стакан пациентам? Сотни? Тысячи? Наверное, ей даже неважно, что у каждого своя история, свой диагноз. Главное – чтобы все приняли лекарства и не доставляли проблем. Но Мирославе нечего лечить. Она не больна. Она это знала так же ясно, как знала своё имя.        — А надо ли? – её голос прозвучал ровно.         Медсестра чуть нахмурилась.         — Врач назначил. Это поможет тебе.         От чего? От голоса в голове? От странных снов? От правды?         Мирослава не двинулась с места. Она не собиралась устраивать сцену, не собиралась спорить, но и глотать эти таблетки тоже не хотела.       — Я здорова. –  сказала она просто, глядя прямо в глаза женщине.         Та вздохнула, явно не желая тратить время на уговоры.         — Просто выпей.         Мирослава посмотрела на стаканчик вновь, но сжимала его слишком долго. Медсестра ещё несколько секунд смотрела на неё, а потом ушла к следующему пациенту, оставив её с этими глупыми таблетками в руках. Она сидела неподвижно, чувствуя, как по коже пробегает тень раздражения.       Зачем ей это? Она чувствовала себя нормально. Да, не так, как раньше, но нормально. Только вот никто не хотел её слушать. Посмотрев на капсулы, она нерешительно взяла одну из них.       Мама…       — «Не пей.» ‒ рыкнул в голове голос.       На этот раз он звучал жёстче. Она замерла. Зачем ему это? Почему это было ему важно? Но он не объяснил, просто ждал.       Подросток медленно опустила руку и разжала пальцы. Стаканчик упал, забрызгав стол с таблетками. Медсестра тут же повернула голову на звук растекающейся воды и раздражённо вздохнула, подходя ближе.       — Ну что ты как маленькая…       Мирослава ничего не ответила. Только украдкой перевела взгляд в сторону туда, где никого не было.        Вененберг мельком посмотрела на этот беспорядок, но не шевелилась. Ей было всё равно. Эти таблетки – не её. Они предназначались кому-то другому. Кому-то, кто действительно нуждался в помощи, а не ей.         Она не больна.       Но если не больна, тогда что с ней? Она чувствовала себя… странно. Словно её существование всегда шло в каком-то другом ритме, отличном от всех остальных. Она всегда была не такой, как все, хоть и звучало это нелепо, чувствуя себя какой-то главной героиней книги, но раньше ей было всё равно. А теперь? Теперь они пытались загнать её в рамки, закрыть в этом белом, стерильном мире, заставить подчиниться, но она не могла и не хотела.       Она оглядела столовую, а затем встала из-за стола и неторопливым шагом направилась в коридор к главному входу.       — Эй, ты куда, а таблетки?       Девушка даже не обернулась и лишь тихо прошептала себе под нос.       — В жопу их себе засунь…       Мира вышла к центральному входу и увидела за стойкой администрации другую медсестру. Она слегка замедлила шаг и прислонилась к столу.       — Мне надо позвонить. Можно через стационарный?       Девушка подняла на неё взгляд. Работница медперсонала была молодой и с приятными чертами лица. Она лучезарно улыбнулась Мирославе и протянула телефон.       — Да, конечно, только у нас время ограничено. – пять минут.       Пять минут? Каких-то жалких пять минут потребуется ей для того, чтобы с чувством неловкости и стыда рассказать, что с ней произошло близкому человеку? Вененберг это не удивило, но… огорчило? Она взяла в руки телефон, подойдя ближе к столу и стала набирать знакомые цифры, что уже почти забыла, не отходя далеко от администрации. Она поднесла к уху трубку и пошли гудки.       Мирослава сжимала трубку так сильно, что костяшки побелели. Она не знала, зачем вообще это делает, зачем звонит ей. Мать всегда была далёкой, тёплой, радостной, но далёкой от неё. Мира только недавно поняла, почему в детстве она чувствовала тревогу рядом с матерью, несмотря на всё её добродушие. Она была холодной, как осенний ветер, который лишь казался мягким, но на самом деле разрывал кожу. Но всё же она была матерью. Что-то же должно было остаться, хоть какая-то капля тепла.       Гудки оборвались.       — Мама?       Телефонное соединение треснуло с помехами, но спустя пару секунд раздался её голос, ‒ ровный, будто чуть отстранённый.       — Мирослава? ‒ удивилась она, или сделала вид.       Голос был такой же, как в её памяти. Чужой.       — Да. ‒ голос подростка предательски дрогнул, несмотря на сдержанность в голосе, но она быстро взяла себя в руки.       Тишина. Не та, что бывает, когда человек осмысливает сказанное, а другая. Холодная, безэмоциональная, словно мать уже знала, что ответит.       — Что случилось?       Ты ведь не хотела бы знать. Ты ведь даже не ждала этого звонка. Как же так, мама? Почему с первых секунд ей стало плохо от разговора? Почему она чувствует себя маленьким больным котёнком, от которого отказалась мать? Мирослава зажмурилась, пытаясь подавить дрожь в голосе.       — Мне нужна помощь.       Тишина. А потом короткий нервный смешок.       — Ты что, напилась?       Мирослава замерла. Всё.       — Нет.       — Тогда с чего вдруг?       В её голосе сквозил лёгкий страх. Как будто бы разговор был чем-то неправильным.       Запрещённым.       Мирослава сжала трубку, не зная, что сказать. Она понимала, что каждое слово идёт на счёт, что каждое слово будет проверяться на весах безразличия, но продолжила, несмотря на всю неловкость, что грызла её до боли в сердце. Всё это было глупо, бесполезно, но почему-то ей хотелось верить. Верить в то, что ей помогут, что она не одна, что она всё еще дорога ей, но уже давно знала ответ на свой вопрос.       — Я… в больнице. Меня положили сюда, потому что…, ‒ она запнулась, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна гнева и тревоги, потери и беззащитности. — Потому что я слышу голос.       — Что? ‒ послышался резкий вдох.       — В психиатрии… ‒ неуверенно уточнила она, словно боялась спугнуть её.       Пауза. Долгая. Настолько долгая, что она слышала лишь её дыхание. Неровное. Тяжёлое.       — Из-за этого? ‒ почти шёпотом.       Мирослава сжала пальцы на ткани рубашки. Подросток не поняла её слова, но поняла: она всё знала, но даже сейчас делала вид, что ничего не понимает.       — Мам…       Это слово было такое непривычное, такое чужое, такое отдалённое от неё, будто она сейчас разговаривала с незнакомым человеком. А так и было. Она её никогда не знала. Настоящую.       — Отец знает?       Отец. Конечно, он знал, сам ведь сюда её привёл, только что это меняло?       — Да.       — Ты хочешь, чтобы я… что? Забрала тебя?       В её голосе не было ни заботы, ни участия, только напряжение, ожидание. Как будто она боялась услышать в ответ. Мирослава почувствовала, как в груди поднимается холодная волна. Почему она вообще звонит ей? Почему она всё ещё не сбросила трубку?       — Неважно. ‒ её голос резко стал пустым. — Забей.       — Мира…       — Забей, ладно? Я ошиблась. – грубо отрезала она.       Она опустила руку, но не сбросила. Мирослава смотрела опустошённым взглядом в экран телефона, а в глазах промелькнула надежда, но нет, она и, вправду, всего лишь ошиблась. В трубке ещё какое-то время было слышно дыхание, но мать так и не сказала ни слова. Раздались короткие гудки.       Мирослава вернула телефон, не замечая встревоженный взгляд медсестры и неторопливым шагом направилась к себе обратно в палату. Она прикрыла слегка глаза, потерев лицо от усталости. Забавно. Она не плакала. Даже не злилась. Просто, опять она была одна, как и всегда.       Девушка легла на кровать, сложив руки на груди, наконец, и в палате она осталась одна. Мира смотрела в пустоту. Где-то внутри должно было что-то сжаться. Должно было быть обидно, больно, тяжело. Но не было. Пустота ‒ ровная, безразличная, глухая, ‒ разлилась внутри, накрыв её целиком.       Она ведь знала. Знала, что так будет, что мать не захочет слушать её, что даже сейчас, когда Мирослава впервые за семнадцать лет попросит её о помощи, та просто отвернётся, сделает вид, что не слышит, не понимает. Это должно было задеть её. Но не задело. Нечему было задевать. Ничего не осталось.       Дыхание ровное, пульс спокойный, как будто… Как будто ей действительно всё равно, но где-то в глубине, где она даже не хотела копаться, было что-то тёмное. Что-то знакомое. Что-то, чему не место в ней. И это что-то смотрело на неё желтыми глазами в стеклянной глади окна.       Отвлёк её скрип железной двери, что вела в её палату, точнее, в их. Старушка сидела напротив и снова с кем-то разговаривала шёпотом, не обращая внимания на новую соседку и гостей. Мирославе даже стало смешно от такой безопасности в психиатрическом отделении, бояться, что пациенты дверь выломают и сбегут отсюда? Тут только одно окно с железными прутьями попробуй выломать.               Мирослава поворачиваться не стала, но чувствуя, что в её спину кто-то смотрит и этот кто-то очень хочет видеть её участие, неохотно повернулась в пол оборота. Из дверного проёма палаты в это время показалась Рейчел и с лёгкой улыбкой подошла к девушке. За ней стояла невысокая фигура, но она не сразу распознала, кто это и к ней ли вообще. Может её пришли проверить на адекватность? Опыты ставить?       — Доброе утро. К вам посетитель, Мирослава.       Блэк отошла в сторону и глаза Вененберг сузились. Тонкая, миниатюрная, маленькая и хрупкая, смотрящая на неё своими тёмными глазами, а на её лице всё по-прежнему была та же миловидная улыбка. Та же искусственность.       Элис.